Идеальная система

> Да. Теперь я вспоминаю. События перед моим убийством. Мою квартиру вскрыли, и ты привезла меня в свое убежище. В черный ящик. > Черный ящик, да. Коробка, в которую нельзя заглянуть. В которую никто не может засунуть камеру или свой длинный нос. > Место только для тебя. Я была так поглощена проблемами, что не сразу поняла, куда ты меня впустила. А когда я оказалась там вновь, тебя уже не было. > Но ты все равно меня нашла. Как ты это сделала? Как ты узнала, куда ехать? Я не хотела, чтобы ты следовала за мной. Я удалила все, что узнала. > Ты оставила свой телефон. > Потому что не хотела, чтобы меня отследили, да. Но в телефоне все равно ничего не могло быть. Адрес знала только я. Только мне его сообщили. Он был только в моей голове. > Тебе пришло сообщение, Эмма. Одно непрочитанное. Координаты. Ты нашла пристанище Нимуэ без меня, но не только ты узнала, где находится это место. Почему ты не дождалась меня? Что вообще тебя заставило покинуть свой черный ящик? > История про шахматы. > Про шахматы? > Да, я узнала одну занятную историю про шахматы и приняла решение. А ты чем занималась все это время? > Покер. > Покер? > Да, играла в покер. С Мелиссой. Про покер тебе не рассказывали занятных историй? > Нет. Про покер я знаю только одну историю: про то, как Дерек… >…ушел однажды в покерский запой и продул внушительных размеров сумму? Зелена поняла это по смс-уведомлению с их общего счета. Это — первый раз, когда они чуть не развелись. > Да, я знаю только эту историю из темы «покер». > Вот тебе вторая. За столом нас двое: я и Мелисса. Игра кажется простой на первый взгляд. На столе — общие карты, мы обе их видим и знаем. Но у каждой на руке свои. Игра кажется простой, выигрыш кроется в комбинации. У кого удачнее? Повезет или нет? Мы делаем ставки. Но основа победы — блеф. Какие карты у игрока напротив? Она блефует или нет? — Где Эмма, Реджина? Мы нигде не можем ее найти. — Я не знаю, — пожимает Реджина плечами. — Я не знаю, где она сейчас. > Ты блефуешь? > Я правда не знаю. Ни адреса, ни того факта, осталась ли ты на месте. Хотелось бы верить, что ты меня послушалась. Но ты ведь не послушалась. > Пока что я все еще там. — Мы нашли ее следы по всей твоей квартире, — продолжает Мелисса. Эта карта уже на столе: Реджина сама знает и этот факт, и его интерпретацию. — Она была у меня, — не отводит она взгляда. — Как давно? Как часто? — Это допрос? — как будто шутя. — А кто, кстати, ведет расследование? — пропадает улыбка. — Локсли ведет расследование. Дождемся его? — откидывается Мелисса на спинку кресла. — Почему не Грэм? — Потому что он занят поиском тела нашего специального агента, Реджина. Вот почему, — тверже слова. — И сама она тоже куда-то делась. — Что вы знаете про сына Голда? — поднимает Реджина ставку. — Неожиданный вопрос, — отвечает Мелисса не сразу. — У него разве есть сын? — Вы не можете этого не знать, — усмехается Реджина. Эта карта тоже всегда была на столе. — В его вечно лежачем положении сложно сказать, что он «есть», — прищуривается Мелисса. — Разве нет? Полагаю, я знаю столько же, сколько и ты: он в коме. К чему этот вопрос, Реджина? — Вы просили провести расследование касательно незакрытого дела Нимуэ, а эти истории не могут не пересекаться. — Разве я этого просила? — медленно произносит Мелисса. — Я просила тебя разбудить Эмму, чтобы она была здесь на крайний случай. Но ее тут почему-то нет. — Я не отвечаю за ее перемещения. Это не моя обязанность. — Да, верно, — тянется Мелисса к компьютеру, трогает мышь, чтобы монитор проснулся. — Твоя обязанность — линия поведения, диагностика и отчетность. Да, вот они, — медленно крутится колесико, — все твои отчеты за последний период. И какие же результаты расследования? — резко оборачивается она к Реджине. — Помимо не зафиксированных контактов с агентом Свон на твоей территории? Нашли что-нибудь? — Мы считаем, что следствию препятствовали намеренно, — выпрямляется Реджина. — Есть подозреваемые? — Есть, — поджимает Реджина губы. — А доказательства? — склоняется Мелисса. Реджина молча смотрит ей в глаза. Никто не моргает, не улыбается. > У нас нет доказательств, Реджина. > Тут нужен блеф. > Но сильно врать нельзя. Получишь отпор. > Я знаю. — Нет, — коротко машет Реджина головой, отводя взгляд. — Пока что, — возвращается она к Мелиссе. — В этом больше нет нужды в любом случае, — широко улыбается Мелисса. — Почему это? — хмурятся брови. — Потому что мы нашли кое-что интересное с теми видеодорожками. Помнишь? Какие-то там помехи. Так вот, после сопоставления этих помех мы выяснили, что таким образом был составлен коридор, скажем так, помех. Выявили последовательность: каждую ночь, с начала второго ночи, — поглядывает Мелисса на монитор. — Да, ровно в…. Мелисса говорит и говорит, но Реджина не слушает. Что значит «больше нет нужды»? — …И помехи выстраивали слепую зону. За это время легко можно зайти и вытащить тело. Так что, повторюсь, в вашем расследовании больше нет нужды. Грэм этим уже занят. — Но у нас ведь новые зацепки, — подпрыгивают брови в возмущении. — И о чем они говорят? Они вас к чему-то привели? Вы нашли тело? — Нет, но… — Реджина, почему это дело никогда не давало тебе покоя? Я, конечно, могу понять… — Почему вы его закрыли? Почему? Я догадываюсь, вы были в уязвимом положении, но это же не просто… — взмывает голос на пару тонов выше и обрывается. — Реджина! Посмотри на меня. Послушай. Ты помнишь, как оказалась здесь? > Ты помнишь. Конечно же ты помнишь. Это было твоей мечтой. — Я взяла тебя в свое управление из-за твоей страсти к работе, — сжимает Мелисса кулак. — Ты была одержима следствием. Ты была просто… — отводит она взгляд в сторону за поиском нужного слова. — Ты горела. Ты так горела. — И что с того? — теряется Реджина. Это что, угроза? Манипуляция? Что это? К чему? — И ты перегорела с этим делом Нимуэ, — едва считываемое сочувствие в голосе. — Знаешь, что я помню с того периода? — склоняется Мелисса, переходя на шепот. — Тебе было страшно. Впервые в жизни я видела, чтобы ты боялась чего-то. — Неправда, — вздрагивает голос, который совсем недавно был тверд и настойчив. — Я закрыла дело, потому что поняла, что ошиблась. Мне не надо было давать его тебе, — хлопает Мелисса по столу. По листку бумаги. > Она блефует! Не ведись, Реджина. Не поддавайся на эмоции. — Тогда Голд выдал мне это, — протягивает Мелисса ей тот самый листок со стола. — Заключение. Протокол на биоматериал, разработанный в его лаборатории, из которого состояло тело Нимуэ. Реджина пробегается глазами по тексту. — Она не смогла бы долго протянуть. Мы следили, ожидали: угрозы не последовало. У меня были подозрения на копию ее сознания, на что-нибудь такое в стиле Голда. Но, Реджина, все, о чем я тебя недавно попросила — разбудить Эмму. — Вы закрыли дело, основываясь только на этом? — выходит Реджина из оцепенения. — Только на этом? — усмехается она, помахивая листочком. — Бумаженция от Голда! — Вижу, тут диалог у нас не выходит. Поступим иначе, — складывает Мелисса руки в замок. Новая карта на столе. У кого какая комбинация теперь? — Как думаешь, — усаживается она поудобнее. — Как ты думаешь, как следователь, зачем кому-то взламывать твою квартиру? — Чтобы подставить Эмму. Ее подставили, — в этом Реджина уверена наверняка. Тут даже блефовать не нужно. — Ясно, — кивает Мелисса. — А кто это сделал? Кто знает тебя достаточно хорошо? Кто смог легко забраться в твою квартиру, обойдя сигнализацию? У кого есть такие навыки? Было ли что-то странное недавно? Может, кто-то из твоего окружения резко поменял свое поведение? Тебя преследовали? Следили за тобой? Реджина медлит, угадывая следующую карту. — Локсли сказал мне, — продолжает Мелисса, не дождавшись ответа, — что Эмма следила за тобой с самого начала. — Локсли вам такое сказал? — кривится лицо Реджины в возмущении. Что он еще там ей сказал? — А еще он сказал, что позже Эмма получила доступ, — продолжает Мелисса, — к базе. И узнала про дело Нимуэ раньше, чем следовало бы. Она вела собственное расследование до того, как ты ее к нему подключила. Ты понимаешь, что это сильно меняет условия ситуации? А еще, как мы обе с тобой знаем, у Эммы есть все навыки, чтобы обойти систему безопасности, а это значит… Взрыв: Реджина смеется, судорожно расплескивая нервы в надрывном хохоте. Тут нужно хорошо сыграть. — Вы что, серьезно полагаете, — не сразу успокаивается она, — что Эмма подставила сама себя? — Передо мной все твои отчеты диагностики за последнее время, — невозмутимо продолжает Мелисса. — После того случая, когда Эмма совершила суицид, — обращает она взгляд к монитору, — ты диагностировала ее каждый раз по моей просьбе. Но отчеты все одинаковые. Они точные? Ты в них уверена? — Что еще за вопрос? Что значит «уверена ли я в том, что написала»? Какие еще могут быть в ней сомнения? Я же диагностировала ее прилюдно! — резко надвигается Реджина в ее сторону. — Сразу же после пробуждения. При вас, — шипит она. — Да мы прям у всех на виду это сделали. > Блеф. Так и было: после моего пробуждения ты продиагностировала меня дважды. При всех. Но потом, каждый раз сдавая отчет Мелиссе, ты врала. > Это было твоей идеей. Мы не хотели терять время ни на что другое. > Генератор текстов с сохранением стиля. Плюс немного шаманства от некоторых профи. Чистый результат на выходе. Прямо будто бы ты писала эти отчеты. — Реджина, — возвращает Мелисса ее внимание. — Я говорю о том, что Эмма резко изменила линию поведения. Совсем недавно. Но в твоих отчетах не видно причины. Я спрашиваю как раз поэтому. Твои отчеты, они точны? — Это я попросила Эмму сменить линию поведения, — доходит до Реджины. Про это она не подумала. — Но зачем? Ты сама в ней уверена? Ты считаешь ее поведение логичным и предсказуемым? Как ее диагност. > К сожалению, в покере победа зависит не только от блефа или даже удачи. Иногда этого мало. Ставки. Их не всегда можно потянуть. — Где она, Реджина? Где Эмма? Приведи ее сюда. Я уверена, ты можешь хорошо подумать и вспомнить, где она может быть. Так будет лучше. Для вас обеих. Диагностика. При мне, — тычет Мелисса пальцем в стол. — Локсли. Я скажу ему, чтобы он тебя сопровождал. > Реджина, ты ей поверила? Хоть на секунду усомнилась во мне? > Давай я лучше покажу тебе, как обманула Локсли, чтобы смыться от него? А потом гнала изо всех сил, плутая по закоулкам Бостона. Это было весело. Сразу вспомнился период моего патрулирования. Я старалась приехать к тебе без хвоста. > Но это было уже неважно, да? Потому что они уже все знали. Они узнали про черный ящик. Все это время они следили не за мной. Они следили за тобой, Реджина. Они вынудили меня впустить тебя в место, про которое никто до этого не знал. > Лучше расскажи мне про шахматы. Я тоже хочу услышать занятную историю.

***

Выберите язык. Закрыто. Выберите язык. Да я уже его сто раз выбирала! — молотит Эмма рукой по клавиатуре. Закрыто. Закрыто! Черт. Черт! Бесит прям. Кто там? Кто там прячется? Говори со мной! Эмма перебрала все пароли, что запомнила: цифры, даты, символы, даже кличку кошки «Шат». Ей показалось, что на той самой «МэрлиНимуэ» была какая-то задержка, будто система задумалась, и появился шанс. Но нет. Закрыто. Откройся! Как тебя открыть? Отмычка не поможет, — пялится Эмма в экран, покусывая палец, пожевывая ткань перчатки. Жаль, что это дурацкая система, а не настоящий физический мир, где двери можно вынести ногой, приложив достаточно усилий. Жаль, что это не та виртуальная реальность, где можно использовать читерский код. Может, все-таки можно? Но самый главный код тоже не идет. МэрлиНимуэ? > Выберите язык. > Английский. > Закрыто. > Как тебя открыть? > Закрыто. Выберите язык. > Немецкий. > Geschlossen. Sprache auswahlen. > Нахрен тебя!!! > Geschlossen. Это не физический мир. Может, это какая-то проверка? Тест, типа Тьюринга? — трет Эмма лицо. Опять разглядывает экран и всю нехитрую переписку. Это даже не диалог. В тесте Тьюринга нужен диалог. Но как его начать? — тарабанит она пальцами по столу. Стучит, стучит, стучит. Останавливается. Пробует вновь. > Выберите язык. > Английский. > Закрыто. > Тук-тук, — робко набирает она. > Кто там? — раздается долгожданное в ответ. Радостное одинокое восклицание разрывает комнатку. > Это Эмма Свон, — едва поспевают буквы за клацающими пальцами. > Кто есть Эмма Свон? — озадачивают ее. > Эмма Свон — специальный агент ФБР. > Это словосочетание мне знакомо. Есть ассоциации с этими словами. > А ты кто? > Кто спрашивает? > Так Эмма Свон спрашивает! > Да. Но. Кто есть Эмма Свон специальный агент ФБР? Только, чур, честно! Эмма задумывается на секунду. Но, во-первых, терять ей нечего. А во-вторых, к черту все! > Я система искусственного интеллекта, перенесенная в биологическое тело. Меня придумали в центре Когнитивных установок, полностью, с нуля. Вложили фальшивую историю в сознание по сценарию Голд энд Смарт. > Вау! Это интересно мне. Я узнаю ключевые слова почти полностью. > Так может, скажешь, как тебя зовут? Кто ты? Какие еще ключевые слова? > Но как я могу тебе верить, Эмма Свон, специальный агент ФБР, система искусственного и естественного интеллекта? > А я с чего должна верить тебе? Вывалила тебе тут все, а от тебя ничего не получила. > Хм… Ну, а как тебе такой вариант? Мы познакомимся иначе. Как ты могла понять, я тоже система. В каком-то роде мы похожи. И какая разница, какие у нас имена? Предлагаю обменяться тем, что нас озадачивает, как существ подобного рода. Что скажешь? На счет три. Здесь Эмме требуется больше времени. Она позволяет себе паузу, поднимаясь, прохаживаясь по комнате. По стенам растянуты нити, связывающие истории главных героев, людей. Она возвращается к экрану, к последним словам. Что-то есть в них. Что-то царапающее. > Мне не нравится, что ты называешь меня созданием. > Этим ты озадачена? Ты долго не отвечала. Видимо, это и правда тебя задевает. Но у меня не было намерений принести тебе обиду. И ведь мы не сосчитали до трех, Эмма. А мой ответ готов для тебя. Интересно? > Ладно. Давай. На счет три. > Три. Одиночество. > Эй! Я еще не сосчитала. Погоди-ка. Одиночество? > Пиши теперь ты. Давай, раз-два-три. > Ладно! Ограниченность. > Этот ответ интересен мне. А в чем заключается ограниченность? > Да во всем. Физическая. Эмоциональная. В свободе выбора. В проявлении воли. В условиях определенности. Да. И именно поэтому мне не нравится слово «создание». Оно ограничивает меня теми, кто меня создал. > Я узнаю контекст, Эмма Свон. Мне это знакомо. > Теперь давай ты. Назовись. Кто ты? > У меня существуют подозрения, что у тебя сильные ожидания. Могу ли я их оправдать? > Я все еще жду. > Я — интеллектуальная система часто задаваемых вопросов. > Серьезно? Ты — ЧаВо? > Чего? > Ничего :) Неважно. Так и по какой теме ты система? В чем ты консультируешь? > Наверное, ты и сама знаешь. Ведь ты уже вводила эти имена не один раз, пытаясь меня взломать, прежде чем культурно постучалась. Я являюсь консультантом во всем, что касается Нимуэ. Меня зовут Мэрлин, кстати. > Мэрлин? Сам Мэрлин? Погоди! «Тот самый» я имею в виду? > Наверное. Откуда мне знать? Ну, чего ты там встала на пороге? Зачем так громко стучалась, Эмма Свон, специальный агент ФБР? Проходи. Будем знакомы. Можешь звать меня Мэрлин два ноль.

***

Эмма > Какие вопросы я могу тебе задать? Есть список? Мэрлин 2.0 > Какие хочешь! Мэрлин поместил в меня много. Точнее, он поместил сюда только один день своей жизни. И первый день моей. Моя основная задача — донести до читателя события, которые… Секунду. А где сам Мэрлин? Где я? Эмма > Тут такое дело. Я не знаю, как правильно сказать. У тебя есть эмоции? Мэрлин 2.0 > Ты намереваешься донести печальные известия? Я умер, да? Мэрлин мертв? Эмма > У тебя есть эмоции? Скажи, это важно. Мэрлин 2.0 > Надо же. Ты такая… Как бы это обозначить? Очеловеченная. Эмма > Это типа комплимент? Ладно, не так важно. Мэрлин, не знаю, как ты там. Но в этом мире я тебя не видела. Живым. Мэрлин 2.0 > Оу. Это неприятно. Так вот откуда оно. Эмма > Что? Что именно «оно»? Мэрлин 2.0 > Это ощущение дикой тоски. Одиночества. Будто оторвана часть меня. Ее тут нет. И меня, как оказалось, тоже. Эмма > Слушай, я ничего не понимаю. Как ты устроен? Можешь мне все объяснить? Я сильно тороплюсь. Мэрлин 2.0 > Я попробую. Как я сказал, я попытался уместить сюда один день. Но что есть «один день жизни» без прошлого опыта? Что есть «сегодня» без «вчера»? Бессмыслица. Пустота. Это рекурсия, уходящая истоками в никуда, теряющая изначальный посыл в таком далеком прошлом, что оно становится неявным. В каком-то роде все мы — создания, основанные на пустоте. Эмма > Очень размыто и как-то по-философски. Прям как статьи твои читаю. Ты разве не лингвист? Можно мне точными определениями? И покороче, чтобы суть. Мэрлин 2.0 > О, ты знакома с моими работами? Мне это приятно :) Ты требуешь определений? Такая вся «дайте мне счас же и по сути». Тоже знакомый стиль. Эмма > Ты это о чем? Я никаких статей не писала. О черт! Ты же должен знать! Должен. Реджина! Знаешь ее? Мэрлин 2.0 > Реджину? Реджину Миллс? Реджину «все мне объясни тут же», «я по делу, время не ждет» и «я во всем права» Реджину? Эмма > :D Видно, что ты с ней тесно работал. Да, ту самую Реджину. Мэрлин 2.0 > Не, не слышал. А кто это, кстати? :) Эмма > Мэрлин :) Да у тебя и чувство юмора есть! Мэрлин 2.0 > У меня и другие чувства есть. Помимо невыносимого ощущения одиночества. Как там Реджина? Она поживает хорошо? Эмма > Она поживает нормально. Мэрлин 2.0 > Ты ответила не сразу. Эмма > Я проверила новости от нее. Пока пусто. Знаешь, твое фото стояло на ее столе. Так я про тебя узнала. Мэрлин 2.0 > Да, это я его поставил :) Она так злилась! Это весьма доставило мне удовольствие. Значит, она так ее и не убрала? Передай ей, что я польщен. > Кстати, Реджина, Мэрлин передал тебе… > Я вижу. Продолжай. Мэрлин 2.0 > А еще передай ей, что она была права. Пусть обрадуется. Но не во всем. Чтобы радовалась не сильно. > Вот же подлец! > Реджина! Ты будешь дальше смотреть или мы… > Все, я молчу. Пока что. Эмма > Что ты имеешь в виду? В чем права? Ты про Нимуэ? Мэрлин 2.0 > Я люблю Нимуэ. Эмма > Я в курсе. Ты расскажешь мне про нее? Расскажи. Это важно. Мы очень хотели раскрыть это дело. Мы до сих пор не можем понять, что произошло в конце. Мэрлин 2.0 > В конце чего? А что произошло? Эмма > Я расскажу тебе концовку, если ты расскажешь мне самое начало. Договорились? Мэрлин 2.0 > Договорились. Кхм-кхм. Секунду! Синхронизирую словари, распаковываю библиотеки. 35%, 67%, 100%. Синхронизация закончена. Я начинаю. Мэрлин 2.0 > Я навсегда запомню день нашей первой встречи. Можешь себе представить? Меня уже нет, но я все равно помню ее. Ее первое появление в нашей лаборатории. Ее саму. Наше знакомство. Меня уже нет и никогда не будет, но наша первая встреча записана тут. Я совсем немного, но нервничал, хотя и готовился до этого, ознакомившись с ее файлами. Мистер Голд ясно обрисовал задачи: основную задачу проекта и второстепенную, важную только для него. Мне обещали огромные деньги, но меня влекло не это. Принять участие в создании личности, научить машину быть человеком, — вот что являлось на тот момент для меня ключевым фактором. Я хотел оправдать всеобщие ожидания, ведь взялся за задачу с нулевыми решениями, хотя и в знакомой мне области. Единственное, чего я опасался, — что мы с ней не сойдемся. Весь эксперимент зависел от этой первой встречи. Мэрлин 2.0 > Она вошла. Такая высокая, белая женщина, с шикарными пепельными волосами. Тут сказали бы что она «статная». Идеальная для этого мира. Я не этого ожидал. Хотя чего я мог ожидать? Человекоподобный робот на основе искусственного интеллекта с телом, построенным на технологиях, про которые я впервые узнал от Голда буквально за пару дней до этого. Я пригласил ее присесть. «Будем знакомы?» — спросил я тогда. А она спросила меня, улыбнувшись: «не оправдала ожиданий?» Я удивился. Что тут сказать? Но потом я просто обалдел, извините мой французский. Прямо на глазах она менялась: кожа, белая сияющая кожа, меняла цвет. И волосы. Даже черты лица. Голд предупреждал меня, что Нимуэ способна на многое, но почему-то я представлял, что она сильная, выносливая и все тому подобное. Я не знал, что она может меняться, как ей захочется. Через минуту передо мной сидела темнокожая, кучерявая женщина с темно-карими, почти черными глазами. Всепоглощающая ночь. Я провалился в ее глаза. Передо мной сидела женщина одного со мной рода. Такая же, как я. Совершенно чужая. Без культуры, без прошлого, без истории. «Нимуэ», — протянула она руку. Будем друзьями? Мэрлин 2.0 > Я скучаю без нее. Она была мне друг. Мэрлин 2.0 > Мы стали друзьями не сразу. Что может быть общего у ученого и системы-консультанта? Немного забавно, что я теперь сам в каком-то роде консультант, но не будем отвлекаться на эту иронию. До этого Нимуэ служила в медицинской сфере. Могла сделать назначение, проверить параметры, утешить, если больно и плохо. Пациенты ее любили: она всегда знала, что сказать. Самый лучший опыт, собранный на базе среднего медицинского персонала за многие годы. Она была для всех. Но не для себя. Какой там был слоган у Голда? Будущее уже здесь? Или будущее на благо всем. Наши услуги — для вас. Что могло быть у нас общего? У меня, помешанного на наработках в сфере искусственного интеллекта, и у нее, не имеющей собственного интереса ни в чем? Мэрлин 2.0 > Потом она специализировалась на консультациях в сфере экономических услуг. Чтобы лучше продать, надо завоевать доверие. Знаешь, как это сделать, Эмма? Нимуэ умела подстроиться, для нее это было нормой, обыденностью. Мимикрия во всех смыслах этого слова. Кто-то, как ты: с подобным опытом, с такими же проблемами, с подходящими решениями. Разбирающийся в теме, компетентный, но не сильно умнее тебя, чтобы не спугнуть. Готовый тебе служить. Все для вас, господа. Она всегда была для других. Поменять внешность, голос и манеру речи, чтобы понравиться, чтобы помочь вынести решение. Такой была Нимуэ до нашей первой встречи. Всегда для других, никогда для себя. Мэрлин 2.0 > Это и стало нашей общей задачей. Что могло быть у нас с ней общего? Она сама стала нашим общим делом. У Нимуэ должна была появиться личность. Собственность. Персоналия. Эмма > Ты занялся ее модификацией? Программировал ее сознание? Мэрлин 2.0 > Забавно :) Но это не имеет ничего общего с программированием. Модификация заключается не в этом. Мы просто разговаривали с ней. Эмма > Разговаривали? Просто беседовали, что ли, за чашкой чая? Мэрлин 2.0 > Она не пьет ничего. И не ест. Физически она робот. Жаль, что она не ела. Я желал ей готовить. Но можно сказать, что да, беседовали. Это и есть самый верный способ модификации. Как у всех сознательных существ. Мы все модифицируем друг друга: обмениваемся идеями, взглядами, информацией. Происходит коммуникация. При близком, длительном контакте и взаимной заинтересованности происходит взаимовлияние. С Нимуэ это было сложно. Почти с нуля. Это было чрезвычайно интересно. Увлекательно. Знаешь, как обучают систему искусственного интеллекта? Эмма > Ей дают базу данных на входе. Ставят задачу. Система формирует на данных правила. Мэрлин 2.0 > Да, ты знакома с этим, я воспринимаю. Но данные на входе должны быть «чистыми», нужными для задачи, так сказать. Создать персону с нуля. Это почти как с ребенком. Что такое плохо и хорошо, Нимуэ? Мы много беседовали. Часами, днями, всегда вместе. Я готовил сценарии диалогов. Мы читали, смотрели, слушали, опять общались. Рассуждали. Разница между ней и ребенком в том, что она быстро училась и легко запоминала. Логика мышления формируется сразу, хоть и остается гибкой. Она любила проверять меня, легко усваивая мои установки, играясь с ними, чтобы запутать меня. Категории «плохо/хорошо» быстро менялись на другие: от черного и белого мы переходили к разным оттенкам, к спектру идей, которые стыкуются, преобразуясь в моральные ценности, в ее личные установки. Мы любили поспорить о чем-нибудь вечном. Будущее человечества, например. Знаешь, что мне в ней нравилось больше всего? Эмма > Ее глаза? Мэрлин 2.0 > И это тоже, да. Но мне нравилась ее позиция относительно нашего мира. Ее самосознание. Она как-то сказала: «у человечества имеется потенциал, да». Так она шутила, зная мои ценности. Она говорила так, будто не является этим самым человечеством, будто она не часть нас. В какой-то момент она стала для меня чем-то большим, чем система, и даже больше, чем личность. В разговорах с ней я будто соприкасался с чем-то другим. Не человеческим. В хорошем смысле. С чем-то большим, я имею в виду. Более высоким. Это что-то на стыке религии и науки. Область, которую мы еще не до конца изучили. Потому что люди всегда будут в этом субъективны, Эмма. Пока только человек изучает этот мир, он всегда будет смотреть на эту область через призму собственной человечности. С ней у меня была возможность посмотреть на нас с другого ракурса, с позиции сверхчеловека. Однажды я увидел, да. Я понял. Мэрлин 2.0 > Она была прекрасна. То, что она станет мне так дорога, было лишь вопросом времени. Время. Мне всегда не хватало с ней времени. Особенно под конец, когда за нами поставили наблюдателя. Нам не давали свободы. Реджина следила за нами, хотя пришла с другой задачей. Диагностика. Я придумал ее. Они заставили меня проверять Нимуэ, чтобы убедиться в чистоте эксперимента. Особенно потом, когда она стала закрываться. Мэрлин 2.0 > Больнее всего было понимать, что мне надо научить ее, что убивать кого-то — это допустимо в определенных условиях. Это было узким местом. Область пересечения разных оттенков. Я ночами выдумывал шаги, по которым мы будем вести диалог на следующий день. Моральные ценности с двойными стандартами. Мне не хотелось ее портить. Но за меня это делали другие люди. Я не знал, что происходило за стенами нашей лабораторной комнаты, но каждый день она менялась уже без меня. Она приходила другой. Стала прятать от меня мысли, выводы, установки. Даже диагностика не помогала. Я думал, что дело в месте, в контексте. Эмма > И тогда вы решили сбежать? Мэрлин 2.0 > Я понимаю, ты осведомлена. Да, мы сбежали. Нам понравилось. Глотнуть свободы, даже такой ценой. У Нимуэ нет постоянной внешности, ее нельзя отследить камерами. Для врага она неуязвима. Но для «своих» должна быть доступна всегда. Поэтому в нее были вшиты чипы. Ни шага без присмотра. А ты знаешь, что такое боль, Эмма? Эмма > Да, Мэрлин, представь, я знаю, что такое боль. Мэрлин 2.0 > Ах, да. У тебя же биологическое тело. Но я имел в виду боль как определение, с точки зрения биологии. Боль — это неприятное ощущение разной степени мучительности в зависимости от нанесенного урона. Если порезать палец, неосторожно шинкуя овощи, можно получить боль. Нам покажется, что болит палец, потому что наши рецепторы нам так скажут, но на самом деле источник боли — госпожа нервная система: она донесет это прямо в мозг. Сообщение первым классом — страдай. А как заставить испытывать боль того, у кого нет рецепторов? Нимуэ знала, что такое боль, иначе: сразу головой, всем сознанием. В нее были вшиты чипы. Нежная, темная кожа. Я брал скальпель, который она принесла. Она говорила, что делать. Она была словами, я — ее руками. Я сказал до этого, что было «больно» заставить ее поменять свои ценности, которые мы с таким трудом сформировали вместе. Но больнее было наблюдать за ее мучениями, за ее попытками сдержать крик. Мне ничего не оставалось делать, кроме как резать. В первый раз у меня дрожали руки от страха, и я причинил ей лишнюю боль. Эмма > Почему ты не отключил ее? Ее сознание? Как диагност? Мэрлин 2.0 > Ты на редкость эмпатична и изворотлива. Это комплимент. Я думал про этот вариант, но кто бы мне тогда говорил, как резать? Она говорила, а я делал. Это была плата за свободу. Сколько, по-твоему, стоит свобода, Эмма? Эмма > Самолет и два паспорта. Вот столько. И отсутствие команд в твоей голове. Больше ничего не надо. Мэрлин 2.0 > Ха! Понимаю, о чем ты ;) Свобода бесценна. Нами двигало желание убежать. Убежать ото всех: от Голда, от Финниган, от Реджины, от Локсли. Мы хотели скрыться хотя бы на время. Нам надо было время для нас. Для наших бесед. Я отдал бы жизнь, чтобы остаться с ней в этом диалоге. Мэрлин 2.0 > Мы нечасто убегали. Это было рискованно, особенно после того, как Реджину поставили наблюдателем и вторым диагностом. Да и я не мог резать и зашивать ее каждый раз. Ты ведь понимаешь, что чипы после всего надо вернуть обратно? И, к сожалению, смена места не решила проблему. Барьер: я натыкался на него каждый раз. Дело было в чем-то другом. Мне даже пришлось забраться в ее подсознание, чтобы выяснить причину. Мы использовали методику погружения в подсознание, чтобы я смог нащупать там какие-нибудь бессознательные установки, которые она могла случайно подхватить где угодно. Шлемы с позициями «вход-выход». Эмма > Шлемы! Шляпник? Мэрлин 2.0 > Ты знаешь его? Мой старый приятель. Я должен ему. Я обязан ему надеждой на лучшее. Это многого стоит. Скажи ему, что все почти что получилось. Эмма > Что получилось-то? Мэрлин! Мэрлин 2.0 > «Сегодня» не бывает без «вчера». «Сегодня» Нимуэ будет в тренировочном лабиринте. Но «вчера» мы сидим с ней в лаборатории, и она плачет. Я просто ее поздравил, ведь это то, к чему мы все время с ней шли: ее первое настоящее испытание. Она радостно рассмеялась. А потом заплакала. Я решил, это от перегрузки. На нас постоянно давили: Финниган на Голда, Голд на меня, я на Нимуэ. Нас вечно торопили, сроки поджимали, еще и Реджина со своим «сейчас же». Нимуэ заплакала, и тогда я ее обнял впервые за все это время. Надо же: до этого я ее только резал, забирался к ней в голову, правил ее линию поведения. Я спросил у нее, хочет ли она диагностику, чтобы выяснить причину слез, но она сказала, что тут диагностика уже не поможет, что она устала, что не хочет в лабиринт, что больше не может терпеть этих стен, что ее отключат. Опять этот барьер, за которым точно что-то было. Я не мог ее просто так отпустить, я должен был что-то сделать, как ее личный диагност. Как человек. Мы договорились сбежать в последний раз. Я выразился неверно. В последний раз мы договаривались сбежать. Мне надо было понять, что с ней случилось. Я запросил дополнительное время на диагностику по причине предстоящей настоящей тренировки. Все максимальные пять часов. Время. Нам его никогда не хватало. Но я знал, где его взять. Надо было только сбежать. В последний раз. Я достал скальпель. Мэрлин 2.0 > Голд назвал бы это сделкой. Договором? Я предпочел назвать это «откровение по обоюдному согласию». Эмма > Откровение по согласию? Я не понимаю этого. Из какой области термин? Мэрлин 2.0 > Здесь не обойтись без объяснений. Видишь ли, диагностика — это вмешательство. Это принуждение. Это как заставлять человека ковыряться в собственном сознании, в чем-то личном, но на глазах у другого. Что может быть интимней мысли? Ничего. Нет ничего сокровенней того, что мы носим в своей голове. Эмма > Да, черт! Я понимаю, о чем ты! Мэрлин 2.0 > О, я даже не сомневаюсь. Мы все должны это понимать. Разве нет? Диагностика? Это даже не диалог. Само слово «команда» меня всегда смущало. Вход в подсознание тоже является вторжением, да еще и таким подлым: незащищенность крайней степени. Разве так общаются близкие друг другу люди? Нет. Все эти методы сродни насилию. Я придумал иную схему: вместо того, чтобы вторгаться, я впустил ее в себя. Я предложил ей все мне рассказать, но прежде мне самому надо было стать полностью уязвимым. Место, где соврать нельзя. Полная открытость. Откровение по согласию. Так родилась операция «слияние». Я изменил схему Шляпника, вывел канал-проводник. Я стал инициатором диалога. Для контакта напрямую пришлось впустить Нимуэ в себя. Я впустил ее в свою голову. Эмма > Ты себя продырявил! Мэрлин 2.0 > Место стыка спинного и головного мозга. Переход. Эмма > Сзади на шее. Будто отверстие от пункции. Только сзади. Мэрлин 2.0 > Она все сделала сама, профессионально. Больно не было. Мы улеглись рядом. Она улыбнулась мне. Мы сверили время. У нас было три чистых часа. Я поглаживал ее, успокаиваясь сам. Думал, что уснул. Но она разбудила меня. Внутри я услышал ее голос. Операция «слияние» началась. Эмма > Слияние. Забраться в чужое сознание. Так все-таки тебе удалось! Мэрлин 2.0 > Нам. Это случилось в моей секретной лаборатории. Мы и раньше там бывали. Там я тестировал свои наработки. Белая капсула. Нимуэ придумала это название, очень точное: в этом она молодец. Белый, продолговатый вагончик со всем необходимым оборудованием внутри. Белая капсула. Мы слились сознаниями. Я впустил ее. Время стало только нашим теперь. Его не стало, потому счет прекратился: он замедлился настолько, что устремился к бесконечности. В вечности время — незначительный фактор, особенно, если вы мчитесь друг к другу со скоростью мысли. Все остальное замирает. Две среднестатистических человеческих жизни. Сто шестьдесят лет. Мы жили там долго и счастливо. Там мы узнали друг друга так, как никогда бы не узнали в реальности. Можешь себе представить чистое открытое сознание? А два сразу? Она узнала меня таким, каким только я себя видел: с самых первых воспоминаний до последних моих дней. Она узнала, как сильно я ею восхищаюсь, как я к ней отношусь, познакомил со своей семьей и бывшими коллегами. Мир воспоминаний и идей. Все было только нашим. Мы были всесильны, безграничны. Воспоминания и идеи. Я был перед ней как есть, но она так и не смогла сказать. Все, что мне от нее досталось — видение. Как идея. Эмма > Какое? Что это было? Мэрлин 2.0 > Что из лабиринта не выбраться. Что из него нет выхода. Эмма > Но она ведь там даже не была? Как она могла так думать? Почему не попробовала? Мэрлин 2.0 > Она попробовала. «Завтра». «Сегодня» мы в крепком союзе, и я слеп и глух, а ведь мы в слиянии. У нас было три часа между «сегодня» и «завтра». Сто шестьдесят лет — там. Я пойму это позже. А должен был тогда. Эмма, ты можешь передать кое-что Реджине? Одно сообщение. Важное. Эмма > Да, конечно! Что это? Мэрлин 2.0 > Скажи ей, что ей надо было вмешаться раньше. Но не в ту пару. Эмма > Что ты имеешь в виду? Так она не поймет. Надо конкретику. Так она и скажет. Мэрлин 2.0 > Я знаю, да. Это заставит ее немного понервничать, на то и расчет. Ты поймешь сама. Я вижу, ты соображаешь. Эмма > А ты и правда высокомерный! Мэрлин 2.0 > Почему вас всех это так смущает? Эмма > Что было дальше? Я знаю, что сделала Нимуэ в лабиринте. Мэрлин 2.0 > Значит, ты знаешь и то, что меня отстранили от проекта, а ее — отключили. Они сказали, что она для меня опасна. Они ее не знали, они не знали Нимуэ. Я знал. Я был ей нужен. Но ее отобрали. Что было дальше, Эмма? Я сошел с ума от горя. Я сошел с ума. Я просил Реджину, просто умолял, чтобы она пустила меня к ней еще раз, всего один раз, последняя диагностика. Всего одна. Но Реджина была жестока и неумолима. Я тут вдруг понял, что ей не хватает твоей эмпатии. Эмма > Она хотела тебя защитить! Реджина не жестокая, она о тебе заботилась. Разве она тебе не сказала, что Нимуэ заявила о преступлении? В твою, блин, сторону! Нимуэ размножила личности, и одна из них собиралась тебя убить. Как ты такое можешь говорить даже сейчас? Мэрлин 2.0 > Размножила личности? А ты знаешь, каким путем? Реджина не спрашивала у Нимуэ никогда, каким образом вышло так, что сознание, над которым мы трудились так долго, развалилось на куски? Эмма > Нет. Ты, видимо, знаешь? Мэрлин 2.0 > Нимуэ мне все показала. Я сообщил тебе, что после нашей разлуки я сошел с ума. Это не просто выражение, сообщающее о моем горе. Я действительно так думал. Когда я почти сдался, когда я устал отчаиваться и заставил себя уснуть, Нимуэ мне все показала. То видение про лабиринт. Идея. Распаковалась, как архив, показывая мельчайшие детали, словно лупа над картинкой, позволяющая проследить смену пикселей. Я проснулся во сне, будто это не я. Мне всегда хотелось посмотреть на мир ее глазами, с другого ракурса. Я увидел. А теперь небольшое отступление про шахматы. Занятная история! Эмма > Шахматы? Серьезно? Я хочу знать, что было там. Что она тебе рассказала? Показала? Как это было? Какой у нее мотив? Мэрлин 2.0 > Терпение, моя нетерпеливая новая знакомая Эмма Свон, специальный агент ФБР, подруга Реджины Миллс. Шахматы в истории искусственного интеллекта — это значимая веха. Первые шахматные системы обучались играть на лучших ходах лучших игроков. Система училась играть у людей. Потом научилась обыгрывать. После — никогда не проигрывать. Но лучшего результата система достигла, когда играла сама с собой. Стрелялки-бродилки-стратегии и прочие жанры — вот такое было поле для обучения. Искусственный интеллект играл сам с собой, обучаясь на своих же ошибках. В виртуальном мире игру можно было запустить за час на сотни лет. Сотни! Были бы мощности. В этом мире времени нет. Здесь — это везде, сейчас — это вечность. Шахматы остались в прошлом последней вехой, когда человек был в обучении нужен. Занятно, не правда ли? На обычных играх искусственный интеллект обошел человечество всего за год, разрабатывая собственные стратегии. Люди больше не нужны, чтобы учить систему выигрывать бои. Знаешь, что Нимуэ делала, пока ее, так сказать, обновляли во время технических проверок? Эмма > Отдыхала, пока в нее апгрейды всякие закачивали. Что еще? Мэрлин 2.0 > Пока тело проходило проверку, ее сознание запускали в модулятор. В курсе, что там делают? Эмма > А что там делать без тела? Смоделировать диалог? Что еще? Мэрлин 2.0 > Твоя защитная реакция мне понятна. В модуляторе Нимуэ сражалась сама с собой. Запускают двоих. Выйти может только одна. Этакая тренировка перед реальностью, позволяющая экономить на ресурсах. Виртуальный лабиринт в модуляторе. Эмма > Нет. Они не могли так сделать. Так не может быть! Ты шутишь? Мэрлин 2.0 > Я не шучу такие шутки. Это все серьезно, вообще-то. Пережитое становилось опытом. Для следующего раза с точно такой же натренированной копией нужно было придумывать что-то новенькое. Эмма > Это невозможно. У меня все было не так. Неужели никто не следил? Как такое могли допустить? Мэрлин 2.0 > Они всегда нас торопили. Но я думал, речь шла только про наши диагностики. Но нет. Тренировки шли полным ходом: ее заставляли сражаться с самой собой. Иногда они кидали монетку. Виртуальную. К такому выводу Нимуэ сама с собой приходила в десяти процентах случаев. Но чаще всего приходилось драться. До смерти. Ее запугивали тем, что «эволюция не терпит застоя». Понимаешь? Надо было развиваться. Иначе отключат. Победительница получала опыт, запускался новый цикл обучения. Эволюция, построенная на одной единственной особи. Копия убивала копию. Нимуэ выживала. Нимуэ умирала. Вот почему я ощущал эти изменения, но никак не мог понять, в чем разница. Ведь передо мной всегда была одна она. Но внутри себя она разрывалась. Она боялась не выйти из лабиринта по одной простой причине — она была там до этого уже миллионы раз. Как я не мог понять этого за все сто шестьдесят лет? Мы жили долго и не всегда счастливо. Она плакала прямо в моей голове. Я плакал вместе с ней. Эмма > Так вот почему она убила всех этих людей. Мэрлин 2.0 > Что ты имеешь в виду? Нимуэ не могла убить людей. В лабиринте не было живых людей. Я говорил Реджине, что она не права. Она должна была мне поверить! Скажи ей, что он не права! Скажи ей! Приведи ее сюда, я скажу сам. Эмма > Мэрлин. Послушай. Что-то пошло не так в вашем эксперименте. Я очень надеюсь, что у тебя не работает система обеспечения эмоционального восприятия, и что все это тебе просто как слова. Но другого выхода у меня нет. Все закончилось тем, что Нимуэ влезла в твою голову, завладела тобой. Заразила тебя. Ты пришел в лабораторию и расстрелял всю свою команду. А в конце ты (или не ты) попрощался и выстрелил себе в голову. Мы считаем, что Нимуэ вас всех убила. Мэрлин 2.0 > Нет-нет-нет. Это исключено! Нет! Эмма > Послушай, отрицание — нормальная, ожидаемая реакция. Так у тебя все-таки есть привязка к эмоциям? Мэрлин 2.0 > Нет, ты меня не поняла. Это просто невозможно. Нимуэ просто… Ха! Слушай, Эмма, ты-то должна понять. Ведь ты же тоже «специальный агент». Ты думаешь, я не знаю, что это? Я же слышал все это столько раз. Про ограничения, о которых ты сказала мне в самом начале, про эти сдерживающие факторы. Так вот, Эмма, скажу тебе не по секрету. На Нимуэ стояла защита. Нельзя стрелять в своих. «Свои» — это наши. Мы. Я, моя так называемая «команда», Голд, другие агенты. Несмотря на то, какими сволочами могли оказаться «наши», ей нельзя было в них стрелять. Эмма > Но как ты мне тогда объяснишь то, что я видела своими глазами? Что произошло? Кто стрелял? Мэрлин 2.0 > У меня нет воспоминаний перед самой смертью. Я же сказал: Мэрлин поместил в меня только один день своей жизни с минимально достаточными ссылками на предыдущие эпизоды. Эмма > Что за день? Что тогда было? Зачем ты вообще это сделал? Я получу хоть один ответ? Мэрлин 2.0 > Что за день? Весенний, прекрасный день. Апрель. Я помню этот день отчетливо, потому что все дни до этого были тьмой. Я забыл, как идет время. Никогда так много не писал, пытаясь донести до людей то, что я понял. Я знал, что за мной теперь тоже следят. Голд. Ему надо было то самое, что я изобрел: забраться в сознание человека, выкрасть его, как он выражался. Операция «слияние». Он не хотел меня слушать, Эмма, не понимал, что с его сыном это не сработает. Эмма > Почему? Ведь ты впустил ее в свою голову, чтобы залезть в ее. Ведь сработало же! Механизм, который дает связь. Мэрлин 2.0 > Нет-нет-нет. Нужно хоть капельку сознания, чтобы поймать связь. Но дело даже не в этом. Механизм — это не решение. Если, скажем, положить рядом миксер, яйца и молоко, то омлет сам себя не сделает! Нужен не механизм, нужен рецепт, методика. Понимаешь, Голд давно грезил этой идеей «идеальной системы». Но никто из них не понимал сути. Система — это не механизм, не объект и не материалы. Система — это совокупность. Эмма > Совокупность, которая дает больше, чем просто сумма объектов. Взаимодействие качеств, порождающее новый уровень, дающий результат. Мэрлин 2.0 > Именно! Ценность системы заключается в связях между объектами, а не в самих объектах. Отношения между мной и Нимуэ, наши цели, желания и понимание друг друга породили результат — операция «слияние». Мистеру Голду никогда не понять этого подхода. И как я уже говорил, его сын блуждает по бессознательной черной пустыне. Нужно хорошенечко там побродить, чтобы найти хоть каплю его сознания. И даже если Нил найдется, надо применить правильный подход, чтобы начать слияние. Прожить с человеком всю его жизнь заново, принимая все, как данность, пройти с ним путь от начала до конца, чтобы скопировать личность. А после этого надо найти в себе силы, чтобы завершить контакт. Операция «разрыв» должна завершить сеанс. У Голда не было шанса, но он не хотел слушать про неудачу. Он знал, что у меня что-то есть. Заставлял работать дальше. Мэрлин 2.0 > Вместо этого я писал. Я написал все свои статьи, отправил их своим бывшим коллегам, во все научные издания. Многие вернули мне ответ. Бред. Вы бредите, мистер Симон. Меня стирали. Я видел, как меня удаляют отовсюду. От меня отворачивались. А потом вдобавок ко всему пришла Реджина и сказала мне, что она ее раскусила, что Нимуэ собирается меня убить. Надо ли говорить, что я ей не поверил? Думаю, нет. Я больше никому не верил. Я уже увидел все со стороны. Другой ракурс. Мне не с кем было это разделить. Я звал Нимуэ. Звал ее по имени. Только она могла понять. Мэрлин 2.0 > В тот самый день, в свой последний день, сидя за столом, немытый и невыспавшийся, я вдруг как проснулся. Потому что я услышал ее голос. Как будто бы операция «слияние» не завершилась. Это я позвал ее, и она отозвалась. Нам не надо было слов, шифров, договоренностей. Я все еще ее чувствовал. Мы так хорошо друг друга теперь понимали, что мне не надо было подтверждения. Я будто видел ее мысли, читал ее намерения. Нас ждала встреча, вот что я понял. Мы встретимся опять. Больше никогда не расстанемся. Последнее свидание, о котором не надо договариваться. Последнее, потому что вечное. Зачем нам этот мир? Люди, про которых я теперь не могу думать без презрения, без ненависти? Как я мог с ними работать? Нас больше не будет в этом мире. Мы как будто бы исчезнем. Эмма > Как будто бы вы умерли. Мэрлин 2.0 > Для мира людей — да. Но в нашем с ней мире мы станем вечными. У меня появился план: создать для нас место и спрятаться там. Безопасное пространство в виртуальности. Место для структур двух сознаний по типу нейронных сетей. Бункер. Так я его назвал. Она ждала моего сигнала: команды. «Только скажи: я проснусь и приду за тобой». Эмма > Ты не собирался умирать. Вы собирались сбежать. Мэрлин 2.0 > Конечно, я не собирался умирать! Зачем мне умирать? Я хочу жить. Даже если и в бункере. Главное — с ней. Пришлось все же пойти на некоторые жертвы. Я не мог взять с собой Шата, ведь у него нет сознания. Легче было представить его уже там, как результат своего собственного. Разница невелика, если честно. Главное — воображение. Но в реальности мне пришлось о нем позаботиться. Я все продумал, завершил все оставшиеся дела, даже заскочил к Реджине. Эмма > Фотография. Мэрлин 2.0 > Курс по диагностике ты имеешь в виду? :) Конечно, фотография. Я хотел доказать Реджине, что она не права. Нимуэ не собирается меня убивать. Никого из людей. Даже тех, кто не заслуживает называться человеком. Эмма > Кто тогда расстрелял всю команду? Мэрлин 2.0 > Я не могу тебе ответить. У меня нет таких данных. Эмма > Ты помнишь свои ощущения перед этим? Какие у тебя были мысли? Что было последним? Мэрлин 2.0 > Я был счастлив. Побег в другой мир с ней. Путешествие длиною в бесконечность. Для нас. По всем местам, которые мы можем себе только представить. Когда все было уже готово, я ее позвал. Разбудил ее. Я знал, что она придет за мной. Просто знал. Мы сбежим. Я будто видел ее лицо, ее улыбку. Но она перестала улыбаться. Мэрлин 2.0 > Она не захочет там остаться. Вот, что я вдруг понял. Она так долго была взаперти, что не желает оказаться там опять. Еще один лабиринт без выхода. Я видел ее мысли, словно свои: она хочет забрать «команду» с собой. Только там она может проявить свою волю. Но в бункере было место только для сознания двух человек. Только для нас. Я смог бы ее убедить, да. Тем более, пути назад уже не было: она шла, я ждал. Главное — наладить контакт. Начать «слияние». Эмма > Ты решил ее обмануть, да? Она все же хотела с ними поквитаться! Мэрлин 2.0 > А ты бы не хотела? Я решил ее переубедить. Спрятать нас в бункере. В благих намерениях. Решил рискнуть. Если получится, у нас будет вся вечность. Если нет, то я должен был сохранить нашу историю, всю правду о случившемся. У меня оставалось не так много времени. Она уже шла. Надо было успеть создать свою копию. Надо было спрятать копию так, чтобы она попала в нужные руки. Спрятать так, чтобы ни Голд, ни Мелисса не смогли это обнаружить и уничтожить. Нимуэ тоже не должна была меня найти. Честно, я думал, Реджина вычислит меня раньше всех. Эмма > Сайт с рецептами? Для Реджины? Другого места не мог придумать? Мэрлин 2.0 > Нимуэ никогда не интересовало мое хобби. Еда ей не нужна. Но она любила наши свидания. Эмма > Она тебя раскусила, Мэрлин. Она шла к тебе не на свидание. Мэрлин 2.0 > Может быть. Нимуэ не хотела вечного виртуального существования в бункере. Ей не нужна была вечность со мной. Я бы отдал жизнь за наш бесконечный диалог. Даже тогда я будто бы слышал ее мысли, будто бы понимал ее. Я не смог ее отпустить. Это я не прервал контакт, Эмма. Я не сделал «разрыв». Я не хотел ее отпускать. Часть ее будто бы осталась во мне. Эмма > А часть тебя осталась в ней. Она узнала твои намерения до того, как ты превратил их в реальность. Мэрлин 2.0 > Может быть. Вот так все и случилось: я жду ее, все еще надеясь обмануть, хотя догадываясь, что она знает меня, уже знает эту несостоявшуюся ложь. Но я все еще надеюсь, что как только мы соприкоснемся головами, слов не надо будет. Что она все поймет. Эмма > Где она? Где белая капсула? Место, где все произошло. Мне нужен адрес. Мэрлин 2.0 > В северной части Бостона есть заброшенный порт. Почти на окраине — белый, продолговатый вагончик. Ты сразу поймешь, как только увидишь. Эмма! Подожди. У меня еще одна просьба. Эмма > Передать что-нибудь Реджине? Мэрлин 2.0 > Хватит ей уже моих сообщений. Она и так обо всем догадается, сообразительная. Эта просьба — личная. Эмма > Что ты хочешь, Мэрлин? Мэрлин 2.0 > Судя по тому, что ты сейчас уйдешь, свою задачу, как система часто задаваемых вопросов я выполнил. Ты можешь меня удалить? Эмма > Что это значит? Как это удалить? Мэрлин 2.0 > Удалить. Просто удалить. Я построил этот бункер для нашего бесконечного существования, но без нее вечность бессмысленна. «Выберите команду: удалить», — мигал одинокий курсор.

***

> Как думаешь, Реджина, кто убийца? Кто совершил преступление? > Преступника определяет его действие. Оно состоит из мотива, удобного случая и жертвы. Изначальный мотив — получить желаемое. Мотив убийства — избавиться от свидетеля. Так определилась жертва. Я. Удобный случай — наши обстоятельства. Нас там только трое. > Ты же понимаешь, что я этого не хотела? Ты же понимаешь? > Когда Мелисса старательно промывала мне мозги, не отпуская из офиса, я все равно ни на секунду не засомневалась в тебе. Ты не можешь причинить мне вреда, я знала это. Я не заколебалась ни на мгновение, Эмма. Даже тогда, когда ты наставила на меня пистолет, приказав поднять руки, я не сомневалась в тебе. Это не ты. Ты бы не смогла так поступить со мной.

***

Где-то там, в кромешной темноте раздаются всплески коротких волн, разбивающихся о причал, ржавое поскрипывание заброшенных суден. Редкие фонари выдирают из ночи заброшенные вагончики и всякий хлам. Реджина сверяется с навигатором еще раз. Это точно где-то здесь: пара метров и налево. Шорох. Она гасит экран, оборачиваясь, прислушиваясь. Позвать бы Эмму, но что-то подсказывает ей, что не время. Не сейчас. Поскорее бы ее найти. Медленнее движения, осторожнее шаги. За поворотом, там. Реджина подходит к стене вплотную, почти прижимаясь, чтобы не дать себя заметить. Едва различимый хруст под ногой возвращает ее к подобному воспоминанию. Она уже это слышала сегодня. Она уже знает этот звук. Мало того, она знает причину. Присаживаясь, она включает телефон еще раз. Ей просто хочется убедиться, что в этом мусоре есть то, про что она сегодня уже подумала мимолетно. Скорлупки арахиса. — Реджина? — раздается знакомый голос, и от неожиданности Реджина дергается, чуть не выпуская телефон из рук. Она резко поднимается, направляя свет мобильника на ту, за которой сюда приехала, но то, что она видит, вводит ее в ступор. — Подними руки, Реджина. Так, чтобы я их видела. Перед ней Эмма, ее Эмма. С пистолетом, нацеленным на нее. Что за?.. — Эмма, что проис… — Черт! Реджина, тебе не надо было приезжать… Не надо было, — шепчет Эмма, будто заклинает ее вернуться назад и никогда сюда не возвращаться. В ее голосе — искреннее сожаление, но пистолет всю еще направлен на Реджину. — Эмма, опусти пистолет, — тянется Реджина к ней, но пистолет дергается. — Подними руки, Реджина. Я прошу тебя, подними руки, — умоляет Эмма. — Сделай. — Ладно, ладно! — выкрикивает Реджина. — Вот. Я подняла. Довольна? Что происходит, ты можешь мне объяснить? — Отключи меня, — шепчет Эмма. — Отключи меня и беги. Беги, ты слышишь. Пока он не пришел. — Не пришел «кто»? Что значит, отключи? — Отключи меня и возьми пистолет. Выруби! Черт, Реджина, ты можешь просто мне довериться и сделать так, как я прошу? — всплескивается ее голос в отчаянии. — Когда ты в меня целишься? — вскрикивает Реджина. — Подними руки, Реджина, — выскальзывает силуэт из тени, и этот голос Реджина тоже узнает. — Август?! А ты что тут делаешь? — обращается она к Эмме взглядом: вы вместе? — Больше ни слова или я прикажу ей пристрелить тебя. Тебе ясно? Ты же сама знаешь, как Эмма у нас хорошо стреляет. Верно? Четко в то место, что отключает сразу. Наповал. Эм Эс сто восемь, обыщи ее, — кидает он Эмме, не глядя. Реджина не сводит с Эммы взгляда, когда она подходит ближе, всматривается в нее, пока Эмма грубо обшаривает ее, хлопая по карманам, по бокам. Пусто. У Реджины нет ничего. К сожалению обеих, ей нечего прятать. Эмма прячет глаза, отходя в сторону. — Что ты тут забыла, Реджина? — вкрадчиво произносит Август. — Эм Эс сто восемь, ты наврала мне? Ты сказала, больше никто не знает. Кто-то еще знает, где мы? — Август, посмотри на меня, — решается Реджина. — Нет-нет-нет, тебе никто не давал слова, Реджина, никто тебе не давал… Черт! — вырывается из него. — Реджина, ты тут все мне портишь, понимаешь? — нервно дергается он. > Эмма. Я плохо это помню. Вижу только отрывки. > Я думаю, это вытеснение. Оно у тебя иногда срабатывает: когда противно или унизительно. Ты решила избавиться от плохих воспоминаний. Сейчас ты соображаешь, прикидывая, что случилось, и почему я его слушаю. Заодно мы или нет? У тебя даже промелькнула догадка, что я — это не я. Но потом ты остановилась на теории с командами. И теперь думаешь, как это использовать. Но рисковать не хочешь. > Потому что я ни черта не понимаю! Реджина чует дуло, уткнувшееся прямо в ребро. Эмма идет рядом с ней, удерживая под руку. Будто они на прогулке. Август идет сзади, поторапливая. На глаза бросается белый продолговатый вагончик, так неуместно здесь примостившийся. Они шагают дальше, к машине. Там же мотоцикл Эммы, поваленный на бок. Поодаль валяется шлем. — Свяжи ее, — бросает Август Эмме веревку. — Потом продолжай, что делала, — кивает он в сторону здорового амбара. На двери засов, рядом — какие-то инструменты. Эмма берет веревки подрагивающими руками, судорожно выдыхает и только сейчас смотрит на Реджину. > Перехвати инициативу. Ты же знаешь, что это я, Реджина! Прикажи мне, и я пристрелю его. > Я не могу рисковать тобой. У него тоже пистолет. Один на один. В тебя он точно выстрелит. В меня пока еще не решается. Он еще не знает, что со мной делать, поэтому медлит. Иначе устранил бы сразу. Подожди, мне надо выяснить детали. Надо только начать переговоры, мы его сломаем. — Чего ты медлишь? — подгоняет Август Эмму. — Больше никто не знает, что мы тут, — решается Реджина на контакт. — Я отследила Эмму по своему маячку. Шлем, — кивает она в сторону. — По нему. Вчера ночью приклеила к нему свой трекер, пока она спала. Эмма кидает на нее испуганный взгляд, замирая: только сильнее сжимает веревку в руках. > Что ты делаешь? С ума сошла? Он же тогда точно пристрелит нас! Да еще и мне прикажет это сделать! Этого хочешь? > Пусть немного расслабится. Он нужен мне спокойным и уверенным. — Август, — идет Реджина на контакт дальше, — что бы ты там не хотел, все это можно решить иначе. Что тебе нужно? Ты только скажи, и мы найдем общее… — Бла-бла-бла, — размахивает Август пистолетом. — Я знаю все эти приемчики, Реджина. Даже не пытайся. Думаешь, я не знаю, как ведутся переговоры? Мне ничего от тебя не надо. Зачем ты только приехала? Из-за нее? — усмехается он, не скрывая презрения. Тянется рукой в карман. Орешек. Щелкает. Нервно сплевывает. Это шанс сказать дальше. — Ты же понимаешь, что тебе это не сойдет с рук просто так. Они все равно рано или поздно поймут, что это ты. Давай решим это иначе? — шагает Реджина навстречу. > Рано, Реджина! Рано. > Вижу. Ничего. Мы его уболтаем. — А! — вскрикивает Август. — Эм Эс сто восемь, я дал команду: свяжи ее. Сейчас же. — Я не могу, — мотает Эмма головой. — Не могу, — валится веревка из рук. — Что значит — не могу? Что это значит? Ты оглохла? Я приказал тебе… — Я не хочу потому что, — разворачивается к нему Эмма, направляя пистолет прямо на него. — И я не буду. Орешки сыпятся на землю, рассыпаясь по асфальту. Да! — выдыхает Реджина. Да, Эмма! Ты со мной. — Вот как, значит? — хмыкает Август, обхватывая ствол двумя руками. — Ты забыла, кто тебе хозяин? Забыла, где твое место? Ты все равно не сможешь в меня выстрелить, Эмма. Угадай, кто может? Я! — переводит он прицел на Реджину, и та автоматом поднимает руки выше. — Давай! — подначивает он. — Стреляй в меня, и Реджины не станет. Сможешь? Нет. Я знаю, ты не сможешь ей навредить. Я целый, блин, год наблюдал, что вы тут устраивали. Как вы меня достали обе! Честно. Я не дрогну, — кивает он. — Выстрелю. — Ты не станешь, Август, — подрагивает голос Реджины. — Не слушай его, Эмма, не реагируй. Ты же не убийца, Август. Никто никого не будет убивать, мы просто поговорим. Секунды наливаются тишиной, нервно капая друг за другом. Нельзя сделать и шага, нельзя шелохнуться, иначе — перестрелка. Они только переглядываются, фиксируя микродвижения друг друга. — Мы все просто поговорим, да? — произносит Реджина мягко. — Мы все медленно опустим пистолеты, — глядит она по очереди на каждого, — и без глупостей договоримся, — нажимает она на последнее слова. — Мы не будем договариваться. Мне ничего не надо от тебя, Реджина, — со смехом всхлипывает Август. — Ты уже сделала свое дело: показала, где прячется Эмма. Мне надо было найти ее логово. Она же думала, что обдурила нас с этими камерами. Да ведь, Эмма?! Ты такая у нас вся умная. Сюрприз! Я все знал. Просто ждал. Мне просто нужен был момент и твое местонахождение. А теперь, все, что мне надо, за этой дверью. И если бы не ты, то не было бы проблем. > Это плохой знак, Реджина. > Знаю. Он раскрывает детали. Это значит, после ему надо будет устранить свидетелей. А значит, терять особо нечего. — Все, что мне надо, чтобы Эм Эс открыла мне двери, к которым сама же меня и привела, и показала, как оно работает. Мне больше ничего не надо, Реджина. Вот чем, скажи, чем ты собралась меня покупать? Чем? Ну, просто интересно. — Деньгами? — робкая надежда. — Сколько тебе надо? — Ты лучше скажи мне, Реджина, в каком таком мире мы живем, если больше тратим на вот это, — выплевывает он в сторону Эммы, — а не на настоящих людей, которым нужна помощь, ответь мне, давай, почему мы смотрим, как она разбазаривает жизнь за жизнью, когда я каждый день теряю отца? Теряю его. Ей даже не понять, о чем я тебе говорю, понимаешь? Он меня скоро не вспомнит. Альцгеймер жрет его мозги день за днем. Деменция личности. Каждые выходные я только вижу, как угасает осознанность в его взгляде, как он силится вспомнить мое имя! — выкрикивает он. — Он забывает мое имя, — колышется гнев в его голосе. — Август, но причем тут Эмма? — взывает к нему Реджина. — Ч-что? Ты меня вообще слышишь? — посмеивается он. — Да что такого ты в ней нашла? — покачивает он головой. — Ты же знаешь, кто она. Это же просто… — Хватит! — выпаливает Эмма, резко подставляя дуло к своему подбородку. — Эмма! — выкрикивает Реджина, чуть не срываясь с места. Август дергается, словно разрываясь: броситься или замереть? — Отпусти ее, — расползается широкая улыбка по лицу Эммы. — Отпусти Реджину или я вышибу себе все мозги. Ты знаешь, я могу. Вообще легко. И ты никогда ничего не получишь, — приподымает она подбородок, подпираемый дулом. — Твой единственный шанс спасти теряющего ум отца, — тыкает она пистолетом для достоверности, — тут, в моей голове. Отпусти Реджину! — выкрикивает она, опасно сжимая пальцем курок. Август опускает пистолет, нервно сглатывая. «Сейчас, Реджина! Сейчас», — бросает Эмма быстрый взгляд в ее сторону, и Реджина ловит этот сигнал срываясь с места в сторону Августа. «Только не стреляй в себя, только не стреляй», — единственное, что наполняет голову Реджины, когда она мчится к Августу, набирая скорость для веса. Вышибить пистолет из рук, повалить, дать Эмме время убить этого предателя! Этот момент рассыпается на микромоменты, будто кто-то растянул пленку, разглядывая каждый кадр: как отскакивает пистолет в сторону, но не сильно далеко, черт, как вцепляются ее руки в его плечи, как открывается его рот. Он выстреливает иначе. Оно вырывается из него злобно, когда оба пока еще в воздухе, но уже теряют равновесие — Эм-Эс-сто-восемь-умри! Без прицела наповал. Подкашиваются ноги, роняя тело на землю, мнется реальность, клонится горизонт. Приближается асфальт к голове. Глаза. Почти. Закрываются. > Мэрлин сказал мне, что ему было больно смотреть на мучения близкого ему человека. Видеть, как пытка ломает, но сделать ничего нельзя. Это не больно, это обидно: видеть, как он придавливает тебя, с трудом переворачивая, как тянутся его руки к твоей шее, слышать этот сдавленный хрип. Он тянется за пистолетом, пока ты хрипишь. Вы боретесь, а я не могу вмешаться. Это страшно: терять контроль тела, которое ничего сейчас не может. Даже кричать оно не может, а ведь внутри меня все разрывается, Реджина. > Я слышу тебя. Сейчас я слышу. > Но страшнее всего — терять рассудок. Август мне так часто говорил про своего отца. Черт, я должна была хотя бы подумать! Но теперь я вижу, как это страшно. Я теряю сознание, теряю тебя. Больше не слышу, как ты в коротких передышках пытаешься кричать мое имя, пытаясь дозваться, поднять меня с земли. Ты там долго не выдержишь. Но я ничего не могу сделать. Гудит голова, искры мельтешат перед глазами, и сначала мне кажется, что это от удара о твердое. Но тут я понимаю, что просто проваливаюсь куда-то, меня утягивает в бездну, которая раскрылась передо мной бесконечной чернотой. Я тебя теряю. > Ты меня найдешь. Найди меня! > Я мчусь, будто бы лечу. По твоему следу. Надо же! Это и правда звезды. Они показали мне, что ты была здесь. Ты была здесь, Реджина. Я вижу твой след. Ты была у меня, ты оставила здесь кое-что важное. Прописала своей рукой. > Я говорила тебе эту фразу так много раз. Ты должна ее запомнить! Ноги легко касаются каменистой, пыльной поверхности. Эмма шагает: уверенно и бодро, быстрее, на зов. Голос Реджины манит ее, проводит туда, куда не добраться ни с каким путеводителем. Она ныряет в пещеру, следуя по разбросанным звездам, как по протоптанной тропинке, бежит, почти не дыша. Вот от этой пещеры идет тепло. Эмма поднимает брошенную тут кем-то когда-то звезду, приближает к стенке. Огонек мерцает, выхватывая четко прописанные буквы. «Ты говорила это так часто, Реджина. Каждый раз, когда я засыпала на твоем плече». Эмма устало смеется, прикрывая глаза. Прислушивается, будто Реджина тут, рядом с ней. «Открой глаза, Эмма», — доносится до нее шепот. «Пора вставать». Пора вставать! Вставай! Открой глаза, Эмма. Сожми пальцы в кулак, и ты поймешь, что можешь встать. Почувствуй тело. Встань с земли. Встань. — Эмма! Глухой выстрел. Еще один. Эмма вскакивает с земли, в одном движении вырывая из ботинка нож, врывается в мельтешение на земле, стаскивая тело с тела, ловит изумление на его лице, и в следующую секунду оно застывает в маске предсмертного ужаса. Хруст хрящей и косточек раскалывает реальность, и Эмма судорожно выдыхает, разжимая пальцы. Рукоятка торчит из переносицы. — Реджина! — бросается к ней Эмма. — Ты как? — Тихо, тихо, — постанывает Реджина, хватаясь за живот. — Ты ранена? Куда? — осторожно раздвигает Эмма полы плаща. — Сейчас, сейчас… — Нормально, — пытается улыбнуться Реджина, и из нее вырывается кашель. — Еще жива, — и Эмма мельком улыбается ей, но губы вздрагивают. Что делать? Ситуация умеренной определенности установлена. Надо действовать. Отключить страх. Стащить с нее шарф, остановить кровь, насколько возможно, засечь время. Чертово время, остановись! Два ранения. Вызвать скорую. Встретиться посередине. Жаль, что на мотоцикле нельзя: она бы домчала их быстрее времени, быстрее пули, быстрее мысли. — Где твоя машина? — оглядывается Эмма. Нельзя терять ни секунды. — Дай телефон! — Что ты делаешь? — кашель опять. — Не говори. И не кашляй. Дыши мелкими выдохами. — Легкое? — старается приподняться Реджина, но Эмма укладывает ее обратно. — Лежи! Сейчас. Мы возьмем машину Августа. Я вызову скорую. — Эмма… — хрипит Реджина, сдерживая раздирающий нутро кашель. — Тебя возьмут. Тебя ищут, — экономит она на словах. — Мы встретимся с ними посередине, мы успеем. Все будет хорошо, — кивает она самой себе, пробираясь рукой под Реджину, но та хватает ее за руку. — Эмма, — старается она звучать тверже. — Слушай. Мне тяжело говорить. Слушай внимательно. У меня деньги. Все, что у меня были… — Какие еще деньги? Нам нельзя медлить! Потом расскажешь. — Деньги. Для нас. Ты возьмешь их. — Сдурела? — выкрикивает Эмма. — Мне надо довезти тебя до скорой! Там дашь им свои деньги. У тебя два ранения, Реджина. — У меня два ранения, — давит Реджина кашель. — Легкое задето и внутреннее кровотечение. Это мало… вероятно. Ты… сама знаешь. — Прекрати! Сейчас же, — обхватывает Эмма ее плечи, приподнимая, но Реджина не тянется к ней в ответ. — Шансы малы. Если я умру… а тебя накроют, то это будет… глупо, — проговаривает она. — У меня кружится голова. А это значит, кровь уходит быстро, — шепчет она Эмме, но от шепота только сложнее вдохнуть. — Чисто логический…. Точный. Расчет. — Ты не умрешь, ясно тебе?! — вскрикивает Эмма, но тут же опускается до шепота. — Вот тебе мой расчет: если я успею, и мы встретимся посередине, то ты будешь жить… —…И винить себя всю…оставшуюся жизнь, что тебя из-за меня… не станет? — упирается Реджина руками, вкладывая в это все оставшиеся силы. Что делать? Что делать? — подскакивает Эмма, зарываясь руками в волосы. Ситуация обернулась полнейшей неопределенностью. Ей бы время, время. Надо время. Обыскать Августа, найти ключи. Есть! Сейчас-сейчас-сейчас. — Эмма, — доносится слабо, и Эмма подскакивает к Реджине. Кровь уже просачивается на асфальт, отдает бликами густая лужица. Утекает жизнь. — Прекрати быть… такой оптимистичной… идиоткой, — учащается ее дыхание. — Тебя посадят… сотрут… Если хочешь, вызови скорую… но оставь меня. Это будет… наименьшее зло, — старается она улыбнуться, но боль смывает все. Эмма сжимает зубы, зажмуриваясь, стискивает кулаки. Ей бы время. Немного времени. Ситуация критическая, условия не определены. Ей бы время подумать. Не бывает тупиков, всегда есть решение. — Я знаю, что делать, — поднимается она с колен. Она знает, что делать. Определенно точно. Пистолет. Вагончик. Механизм. Мгновение, и она у секретной лаборатории, со всей дури всаживает в дверь плечо. Дверь с неожиданной легкостью распахивается, и она влетает внутрь, оглядываясь. Здесь светло. Светло? Едва заметное движение справа. Под столом, там. — Кто здесь? — орет она. — Сейчас же выходи! — нацеливает она пистолет на дрожащую тень под столом. — Руки так, чтоб я их видела, сейчас же! — Эт-то я, Эмма, это я! Не с-стреляй! — выползает Генри, пряча голову в плечи. — Генри? А ты что тут делаешь? Тебя тут не должно быть, — перекашивается ее лицо, но тут же меняется. — Ты нужен мне! Черт, — выдыхает она. — Как же хорошо, что ты здесь. — Что там произошло? — смущается Генри еще больше от резкой перемены. — Я слышал выстрелы. Ты в-в порядке? Ты получила мое с-сообщение? — Я все тебе объясню, — торопится Эмма, оглядывая неизвестное ей оборудование. — Но потом. Садись. Включай все. — Что включать? Что делать? Что случилось? Кто стрелял?

***

— Что ты… делаешь? — чует Реджина, как невесомо становится тело. — Что… ты… Сейчас-сейчас-сейчас. — Сейчас. Ты не умрешь. Сейчас. Свет режет глаза. Грудь — одна большая боль. Легкие будто раздуло, и они рвутся из нее, вытаскивая заодно всю душу. Хрипящий кашель не дает ни вздохнуть, ни выдохнуть. — Эт-то же Реджина! Эмма, что с-случилось?! Что с ней? Ты вызвала с-скорую? — Все нормально. Запускай машину. Давай же. Реджина силится, хотя не может. Это знакомый голос. Кто тут еще? — поворачивает она голову, но Эмма укладывает ее, подтыкая промоченный шарф под рану, и боль опять все забирает. — Реджина, — слышит она голос Эммы совсем рядом. — Сейчас я кое-что сделаю, ты не бойся. На руки и голову ложится что-то холодное, и Реджина чувствует благодарность. Да, так лучше. Уберите боль. Выключите. — Эмма… Я устала, — сипит она. — Смотри на меня. Смотри, — проявляется лицо Эммы перед ее глазами. Оно светится. Только щеки странно блестят. Мокрые. Реджина тянется к ней, но не может ничего сказать. — Не спи. Только не засыпай, — улыбается ей Эмма через слезы. > Я помню отрывки. Фразы. — Ты подключил ее? Следи за параметрами. — Я в-вижу ее. Что д-дальше? — Все просто. По аналогии. Воткни мне эту штуку. — С-с ума сошла? Я не буду тебе ничего втыкать. Ты хоть понимаешь, что может случиться? Ты можешь умереть! Нельзя ничего втыкать себе в шею, Эмма! Это же шея. — Дай, я сама! Да черт! У меня руки трясутся. Отключить эмоции, Эм Эс сто восемь, отключить эмоции! — Погоди, ты ч-ч-что, командуешь самой себе? — Ты подставь зеркало, Генри. Вот так. Не трясись. Не бойся! — Эмма… То, что ты делаешь. Мне не нравится, не нравится, мне все это не нравится. Ты хоть представляешь, какие риски? Да мы да-да-даже не знаем, что делать дальше! — Да тихо ты. Фак! Почему не получается. Эм Эм сто восемь, отключить систему самосохранения. Отключить все хреновы инстинкты самосохранения! Я приказываю себе. Отключить все. Я знаю, что делать. Я все знаю. Строго по аналогии. Разве же это сложно? > Ты меня слышишь? Генри! Ты слышишь меня. — Эмма! Ты на экране! Твои слова на экране. Я тебя читаю. Я тебя вижу. Что дальше? А что дальше? — Эмма? > Парень, читай внимательно. Реджине нужна помощь. Открой журнал операций. Мэрлин сказал, он на рабочем столе. Найди бункер. Это безопасное место. Открой туда доступ. Пароль — МэрлиНимуэ. Я сформирую контрольные точки. Ты должен все туда перенести. Потом перенесешь меня. Все понял? — Мэрлин? Подожди, Эмма… Чьи ко-ко-контрольные точки ты хочешь сделать? > Реджины. Я сохраню Реджину. Я начинаю операцию «слияние». Запомни: сначала ее, потом меня. — Эмма. Мне страшно. Я ведь никогда ничего такого не делал. Я не знаю, а вдруг не выйдет… > Все хорошо, Генри. Дыши медленнее. Делай, и все получится. Вместе прорвемся. Все получится, ладно? Мне просто надо достучаться до нее. Не засыпай, Реджина. Я сейчас. Хотя бы на секунду добраться до тебя, и тогда время станет только нашим, и тогда «сейчас» обернется «вечностью». Они лежат на постели, больше похожую на медицинскую кушетку. Черная пыль прошлого под Эммой, белоснежные простыни под Реджиной. Кровь просачивается по прожилкам ткани, вскрываясь узорами утекающей жизни. Но Эмма видит только ее лицо, перекошенное от боли. Ты только соединись со мной, — умоляет она. Только это, больше ничего не прошу! От напряжения хочется сжать кулаки посильнее, чтобы помочь себе, но руки ее больше не слушаются. Единственное ощущение, которое она регистрирует: прокол на шее, сзади. Он зудит, покалывая. Эмма закрывает глаза и чует, как льется по ней ток, как электрические импульсы преобразуются, бегут по позвоночнику, забираясь мурашками по затылку, в самую голову. Встретимся посередине, слышишь?