Идеальная система

> Я помню отрывки фраз, куски времени. Где мы? Это прошлое? Настоящее?

***

> Генри, она стабильна? Ты проверяешь? — П-передаю тебе свод параметров. Пока все в пределах нормы! > Но я зарегистрировала скачок давления. Кажется, она опять догадывается. Мне надо ее отвлечь. Нужно стабилизировать. — П-попробуй, попробуй что-нибудь скучное. Она всегда отвлекается, когда я такое рассказываю. Абстракции, идеи, теории, что-то т-такое. > Да! Отлично! Работает. — Ты с-скоро? Тут уже на треть заполнено. С-сколько там еще? > Шестнадцать лет. Экстраполирую с учетом повторов. Построим анализ на аналогии пережитого опыта. Сколько времени прошло? Там. — Пять минут, шестнадцать секунд.

***

> Я вижу куски времени. Где мы? Это настоящее? Прошлое? Когда мы? Ты не волнуйся, Реджина. Мы лежим рядом, окутанные проводами, прячась в этом коконе от реальности.

***

Мутная темнота всюду, как не напрягай зрение. Тело вдавлено в густой ил толщей воды: тяжесть всего мирового океана навалилась на нее, не давая ни приподняться, ни вздохнуть. Эмма дергается из стороны в сторону, но движения скованы: водой сверху, паутиной длинных водорослей со всех сторон. С трудом высвобождает она руку, разрывая путы. К коже прилипла звездочка: маленькая, но цепкая. Перед ее носом, на самом дне, ракообразное: показалось на секунду, выказывая интерес, юркнуло обратно в свою раковину. Эмма дергается, дергается, вырываясь из пут. Рывок. Секунда ожидания перед следующим. Еще один! Опять темнота, невесомая, дезориентирующая. Где верх? Где низ? Она дрейфует без направления. Ничего не видно, ни намека на просвет. Рррреджина, — вырывается из груди клокочущими пузырями, и все в ней наполняется водой. Вкус металла втекает в нее горечью. Странно, что она не задыхается. Удивительно, что она еще не умерла. Конечно, что тут может быть странного? Она не на дне океана, не под водой. Она в подсознании. У нее. > Реджина, впусти меня! Пузырьки оставшегося в ней воздуха расплываются облаком, устремляясь вверх. Вот, где выход. Вперед! Вверх! Кислород врывается в нее чистой свежестью воздуха, наполняя легкие. Эмма оборачивается, счищая с лица липнущие волосы, прищуривается, вытирая разъедающую соль с глаз. Гигантская волна мотает ее, словно щепку. Вдалеке виднеется кусочек берега: островок. > Реджина, ты где? Покажи мне! Ступни вязнут в песке, вынуждая применять больше сил, чем надо, пока Эмма минует разрушенные замки. Они затмевают оранжевое жгучее солнце, возвышаясь над ней вырастающими вмиг горами, как только она равняется с ними. В этой пустыне только она и разруха. Но Реджина должна быть где-то здесь. Где-то тут Эмма найдет ее, она верит. Ничего на мили вокруг. Взгляд цепляется за мелкие тени на песке: следы, оставленные кем-то когда-то. Вереница уводит ее дальше. Рушатся километровые замки за спиной, осыпаются шуршащим песком. Океан шумит вечной волной. Следы кончаются, и Эмма поднимает растерянный взгляд. Дверь. Прямо посреди пустынного мертвого пляжа перед ней одна лишь дверь. Конечно же, — появляется улыбка, полная надежды. Она узнает эту дверь. Их место. Точка сборки. Место их первой встречи. Офис Реджины. Так странно стучать в дверь, за которой ничего нет. Но понятие «странно» давно уже сменило свое качество. Эмма просто стучит, зная, что ей откроют. С той стороны ее ждут, держа палец наготове над кнопкой. — Кто там? — Реджина, это я! Эмма! — сдерживает Эмма всхлип, хватаясь за ручку. — Ты можешь мне открыть? Дверь приоткрывается на сантиметры. Там офис Реджины и сама она, выглядывающая в щелку. — Эмма? — изумляется ее лицо. — Что ты тут делаешь? Ты разве не должна быть на операции? Все вдруг меняется. Нет бесконечного песка, и беспощадного солнца нет. Больше не слышно шума бесконечной воды, и одежда сухая. Эмма на стуле напротив нее, как и всегда. — Еще раз, — хмурится Реджина сосредоточенно. — Что случилось? — У меня операция, Реджина. Мне нужна твоя помощь. — М-хм, — кивает Реджина. — Чем я могу тебе помочь? Что нам надо сделать? — То, что мы умеем лучше всего, — мельком улыбается Эмма. — Я буду спасать, а ты — ты должна сформировать профайл. — Неизвестный субъект? — просыпается в Реджине заинтересованность. — Ищем убийцу, значит. — Нет. Убийца уже известен. — Не поняла. А на кого нужен профайл? — На тебя, Реджина. На тебя.

***

— Еще раз, — хмурится Реджина сосредоточенно. — Что случилось? — У нас мало времени, а мне каким-то образом надо собрать данные и сделать из них контрольные точки… — Подожди, ты уверена, что с этим — ко мне? — щурится Реджина. — Тебе скорее к Хопперу, к Генри, в крайнем случае. — Да… Тут такое дело. Генри тоже типа в деле. Но точки мне надо сделать с тобой. — Так… — медленно кивает Реджина в задумчивости. — Только не говори мне, что это опять какое-то твое личное расследование, в которое ты втянула парня. — Я могу соврать, — пожимает Эмма плечами. — Но тут нельзя соврать. Ты все равно все поймешь. — Тут — это где? — приподнимается бровь. — Тут — это в нашем общем сознании.

***

— Еще раз, — хмурится Реджина сосредоточенно. — Что случилось? Эмма оглядывается, как будто оказалась тут впервые. На самом деле, она уже не считает, сколько раз тут оказывалась, и сколько раз они идут по кругу. Возвращается взглядом к Реджине. Та ждет: медленно поглаживая юбку, рассматривает Эмму, будто изучая. Эмма ловит ее взгляд. — Я люблю тебя, — с улыбкой выдает она, но в ее голосе слышится отчаяние. Пауза. Застывают движения. — Зачем ты мне это говоришь? — не отрывает от нее тревожного взгляда Реджина. — Потому что это так, — пожимает Эмма плечами. — Вот я… и… говорю. — Но я и так это знаю, — улыбается Реджина. — Я и так знаю. Но… Ты зашла ко мне перед операцией, чтобы сказать это? — смягчается ее улыбка. — Я зашла к тебе сказать, что моя операция — это ты, Реджина. Мне так жаль… Но моя последняя операция — это ты, — медленно покачивается Эмма на стуле. Я ворвалась в твое подсознание и решила, что утонула. У тебя не очень с гостеприимством, но да ладно, спишем это на черты твоего характера и привычку защищать свои границы. Я бродила между разрушенных песочных замков, увидела твои следы, нашла вход в сознание. Кстати, Мэрлин все мне объяснил, и теперь я знаю, как тебя спасти. Мне нужно начать слияние. Прожить с тобой всю твою жизнь заново, пройти с тобой путь от начала до конца, чтобы скопировать личность. Я запомнила, да! Но у меня нет двух среднестатистических человеческих жизней. Там у нас…сколько? Полчаса? Сорок минут? Я растяну их насколько возможно, разорву себя на части, заведу с тобой параллельные диалоги по всем нужным темам, по всем фронтам. Но у нас с тобой нет столько времени. Пока я сижу и жду твоего согласия на откровение по обоюдному согласию, я обдумываю стратегию в ускоренном режиме, отфильтровывая лишние мысли. У меня есть пара идей, и мне, безусловно, понадобится твоя помощь, чтобы собрать тебя по кусочкам, забрать с собой и сохранить в бункере. Но для начала: мне всего лишь надо начать «слияние». — Эмма? — судорожно оборачивается Реджина, будто бы в поисках чего-то невидимого. Но явно слышимого. — Ты сказала сейчас что-то? Мне кажется, я тебя слышу. Но ведь ты ничего не произнесла, так? — склоняет она голову, разглядывая рот Эммы. — И что значит «парализована»? — тянется ее рука к вырезу блузки. — Кто парализован? — вглядывается она в Эмму, нервно подергивая цепочку. Дотрагивается до ее руки, касается пальцами голой кожи. — Где твои перчатки? Где твой костюм? Эмма смотрит на нее, молча, долго.

***

— Еще раз, — хмурится Реджина сосредоточенно. — Что случилось? — Давай сходим на свидание? — вскидывает Эмма руки. — Что? — смеется Реджина. — Разве у тебя не операция? — Операция. На шейном позвонке. Потом расскажу. Увлекательная история, которую ты не одобришь, — странно посмеивается Эмма, — все как обычно, впрочем. Пойдем? Я давно хотела тебя позвать. Но все как-то… времени, знаешь, не было, — подрагивают ее губы. Тишина. Где-то там шумит океан, и Реджина оборачивается, но Эмма протягивает руку открытой ладонью. — Пойдем? — Пойдем, — и Реджина вкладывает в нее свою. В то же мгновение стены офиса сыплются, словно это карточный домик, и их сносит неосторожным дуновением ветерка, что разгоняется до урагана, смешивая и прошлое, и настоящее. Их уносит, и больше нет ничего, что можно увидеть глазами. Только рука в руке, только этот контакт. > Регистрирую запись журнала: операция «слияние» успешно начата. Протокол откровения по обоюдному согласию активирован. Инициатор — Эмма Свон.

***

Реджина > Что происходит? Эмма > Мы на свидании. На одном из них. Реджина > Мне кажется, я это понимаю. Но я ничего не вижу. Эмма > Ну вот смотри. Какое место тебе больше нравится? Ага, поняла. Сейчас, отрисую интерфейс. Лучше? Реджина > О! Я люблю это место. Как ты узнала? Мы и правда там. Я смеюсь. Ты пошутила? Эмма > Удивлена? Кажется, тебе нравится. Только тут ты не говоришь мне всего. На всех наших свиданиях ты рассказываешь не все. Поэтому я пробую другой метод. Реджина > На «всех наших свиданиях»? Метод чего? Эмма > Я сейчас, никуда не пропадай!

***

Когда темно — страшно. Все громко, когда тихо. Тут кто-то есть? — Кто здесь? > Реджина, не шуми! Это я. Только не кричи. — Кто тут? Я сейчас папу позову. Папа! Па-паааа! > Боже, Реджина, ну и громкая же ты! Такая маленькая, а такая громкая… — ПаПААААА! Когда папа рядом, то хорошо. Это безопасно. Это надежно. Он большой, умный и смелый. — Ты по маме скучаешь, милая? — присаживается он с краю. — Тут кто-то есть. Проверь все, — кутается Реджина в одеяло, подбирая коленки к животу. Папа проверит: под кроватью и шкаф. Даже окно. Потом закроет жалюзи, и утром не будет так ужасно ярко. — Когда мама приедет? — Мама приедет уже совсем скоро. У тебя будет сестренка, котеночек. И ты будешь ее любить. Реджина > Не буду. Я буду ревновать, завидовать. Мама любит ее больше, чем меня. Ведь она меня оставила. Уехала. Зато папа сейчас только мой. Мне казалось, что я — папина, а Зелена — мамина. Я как будто поделила это в своей голове с того времени, когда мама лежала в больнице. Никогда не видела, чтобы мама о ком-то так заботилась. Эмма > Я вижу. Ты всегда так кричала, если тебе что-то не нравилось? Реджина > Всегда. Вот, смотри. Мама и я. Кто кого переорет. — Я не буду его ОДЕВАТЬ! Не буду, поняла, убери руки. Мама! Хватит! — Надевать, Реджина, НАДЕВАТЬ. Госсподи, как хорошо, что никто нас не слышит. И ты БУДЕШЬ. Да что ты за ребенок такой? Просто наказание какое-то. У тебя пять минут, ясно тебе?! Чтобы была в платье, когда я приду. И застегни все пуговицы. Я проверю. Пять минут! Дверь хлопает, означая наказание, означая тюрьму, где высвобождение — значит смирение. Реджина опускает голову, глядя на лежащее на полу платье. Обхватывает голые плечи. Резко оборачивается, прикрываясь. — Кто тут? Тут кто-то есть? Я не боюсь тебя. Реджина > Я думала, что они любят ее больше, потому что когда Зелена появилась, мы перестали переезжать. Как будто бы из-за нее. Переезжать — это всегда сложность. У меня и так были проблемы с налаживанием контактов. Когда что-то новое, я тихая и наблюдательная. Осторожная. Эмма > Сначала тихая, да. Реджина > Но потом, когда правила поняты и усвоены, я начинаю устанавливать свои. И да, тогда я не тихая. Но каждый переезд — это просто кошмар. — Режина? Какая Режина? — РеДжина, дура. Ты глухая, что ли? — Да не ори ты так, она же рядом совсем. Сама дура. — Ой, заткнись, Бэки. Может, она нормальная. Давай позовем ее? — Эй! Ты новенькая? Как тебя там зовут? — Реджина. Меня зовут Реджина Миллс. — Садись с нами, если хочешь. В столовке. Эмма > Почему ты не села? Реджина > Потому что Бэки мне не нравится. Мне нравилась Аннет. Но она никогда меня не звала. А я всегда обламывалась подходить первой. Эмма > Аннет кажется милой. Реджина > Да. Милая. Смешная. Умная. Эмма > Что-то еще? Ты просто «обламывалась»? Реджина > Она так сильно мне нравится, что я не понимаю, почему. Это сбивает меня с толку. Все равно неважно. Мы скоро уедем. Буду еще два года жалеть, что не подошла. Мне еще долго никто не будет так нравиться. — Бобби? Это он? — Нет. — Майкл? — Нет, Зелена. Отвали. — Ну, может, Кристиан? Он тако-ой душка. И ты вечно его поддеваешь. — Слушай, ну отстань ты уже. Я еще ничего не сделала, а мама придет уже скоро. — Да не придет она скоро. У нее же дело. Слушание. Ты же знаешь, что это надолго. — Все равно когда-нибудь придет. Ты свои уроки сделала хоть чуть-чуть? Не будет пятерки за контрольную — не получишь денег. И нам еще на тренировку. — Бобби? — Он уже был. Зелена! — Да другой Бобби, Реджи! Из параллели. — Иди-ка в свою комнату, Зел. Я разрешила тебе тут быть только потому, что мама велела следить за твоими уроками. — А с кем ты переписываешься тогда? Реджина > Я ошибалась, что Зелену любят больше, чем меня. Когда она подросла, мы опять стали переезжать. Папина работа всегда меняла всю нашу жизнь. Просто с ног на голову. Если мамины слушания могли затянуться до позднего вечера, то папины дела — это вечные командировки и переезды. Эмма > Что за тренировки? Реджина > Теннис. Эмма > Серьезно? Ты мне ничего никогда про это не говорила. Реджина > Да что там говорить? Теннис и теннис. После того, как я уехала из дома, теннис стал забытым давним увлечением. А тогда… Желтое яркое пятно, которое стараешься не пропустить. Глухой пружинистый звук. Сочная зеленая трава, немного влажная, потому скользкая. Проехалась прямо по ней, пытаясь подобрать пас. Запах земли и крови смешался на коже. Будут ссадины на коленках. Реджина > У меня никогда не было друзей. Мной интересовались другие, но не те, которые нравились мне. Зелене это всегда как-то удавалось лучше: начать дружить. Вот мы только переехали, разгружаемся, опять новая комната, и все надо расставить. Мама указывает грузчикам, куда занести вещи, папа уже говорит по телефону с кем-то, я в своей пока что пустой комнате. Где же Зелена? Знакомится с соседскими девчонками. У нее всегда были девчонки. У меня — мальчишки. Они легко увивались за мной, хотя большинство из них — мускулистые неотесанные придурковатые подростки. Эмма > Да, я вижу. Тебе нравятся другие. Мягкие и мечтательные. Симпатичные, как… Реджина > Зелена всегда говорила «как девочки». Слишком симпатичные, по ее меркам. Да, такое негласное деление. Зелена завидовала мне, потому что ей нравились мальчики постарше, обычно мои ровесники, вечно просилась со мной погулять. А мне очень хотелось дружить с девочками. Но в этом были сложности. Мячик летит обратно, к Зелене. — Реджи! Лови! И обратно к Реджине. Реджина > Так странно, что можешь думать, что ты кого-то не любишь. Просто так, без всякой причины. Завидовать, злиться, ругаться, дразнить, нарочно обижать. Но потом, со временем, выходит, что это и есть твой самый близкий человек. Ближе Зелены у меня не было никого за все это время. Мы так часто переезжали, так часто прощались с ее девчонками и моими мальчишками, что в конце концов оказывались только мы с ней. И наши родители. На поле две пары. Взрослый и ребенок с каждой стороны. Реджина > Не люблю быть в команде с мамой. Она не играет. Она «играет». Ей важнее казаться, чем быть. И этот ее фальшивый смех. Раньше я любила быть в команде с папой. Но с Зеленой было веселее всего. Я так ее люблю, оказывается. Эмма, почему мне грустно? Когда я думаю про нее и нашу следующую встречу, мне грустно. Я думаю про нее и про Зои, и мне так… страшно. Но ведь тут Зои еще нет. Господи, Зои еще нет. Почему я так скучаю по ней, когда ее еще даже не появилось? Эмма… Эмма > Реджина! Я слышу машину. Кто-то приехал? Расскажи мне. Реджина > Да. Это папины родственники, незнакомая речь. Дядя, тетя. Она обнимет меня, и я услышу это слово. Нинья. Дядя, тетя и кузен. Карты. Мое первое воровство, основанное на бессознательных желаниях.

***

Эмма > Расскажи мне больше про родителей. Мне не хватает значимых родительских фигур. Реджина > О, я знаю, что ты думаешь. Мама плохая, папа хороший. Но нет, не так. Все сложнее. Они — сложные. Оба. Просто мама хуже поддается анализу. А вот папа. Знаешь, он не всегда такой милый добряк. Угадай, когда он меня больше всего бесил? Он злил меня больше, чем мама. Но с ним я вела себя иначе. — Докажи. — Что «докажи»? — Если ты докажешь мне логически, что тебе действительно нужна эта вечеринка, то пойдешь на нее. — Пап, но я же просто хочу! Что тут еще доказывать? Зелена же идет к своим подругам! — Потому что она доказала. Я слушаю тебя, дочка. Нарочно тяжелый выдох. Эмма > Смотри-ка! Тут ты учишься закатывать глаза. Реджина > Да. К сожалению, с ним это не прокатывает. — И не закатывай так глаза. Я жду вербальных доказательств. — Ну вот смотри, там будут люди, и я буду с ними общаться. И значит… я… буду улучшать свои социальные навыки… — Да, я в курсе про твои социальные навыки, — посмеивается отец. — Миссис Блэк преувеличила. Я нормально себя вела. И эта запись в моем дневнике ничего не значит. Ну ладно, кое-что значит, но неважное. Но это только и доказывает, что мне надо идти. Я буду общаться! И может, даже буду танцевать. А это положительно влияет на координацию. Ты же видел, какой у меня слабый удар левой? Кстати, когда мы будем играть все вместе в следующий раз? — Ты же знаешь, милая, я пока что не могу. На следующих выходных мне опять надо уехать. Эмма > Ты злишься на него. Реджина > На него и его сраную работу! — Тогда я не понимаю, почему я вообще должна у тебя отпрашиваться, если ты вот так вот легко уезжаешь без спроса тогда, когда тебе захочется! Вот сам и докажи, зачем тебе ехать! — Реджина, сколько раз я должен сказать, чтобы ты поняла? Я делаю это ради вас, конечно! Как ты не понимаешь? Реджина > Только позже я поняла, что эти переговоры — не для отпрашиваний. Не для демонстрации его власти. Он учил меня отстаивать себя. Выстраивать аргументацию. Позже будет легче. Тут мне только… Сколько? Четырнадцать? Дальше будет интереснее. На кону будут темы посерьезнее, аргументация станет сложнее. Да! Я любила наши споры. Но знала бы ты, как он меня бесил раньше. Эмма > Я знаю. Теперь я знаю. Реджина > Иногда я задумываюсь, какими были бы наши разговоры сейчас. Я почти догнала его по возрасту. Иногда хочется просто, знаешь, поболтать с ним, услышать эти его «докажи», заставить его задуматься, увидеть его улыбку. Посидеть с ним рядом. Эмма > Он любит тебя. Он всегда тебя любил, ты сама знаешь. Реджина > Я знаю, знаю. Просто… А почему мы про это говорим?

***

Эмма > У вас когда-нибудь были животные? Какое у тебя отношение к животным? Реджина > Животные? Нет, никогда не хотела ничего такого. Может, на каком-то подсознательном уровне я понимала, что это невозможно в нашем постоянном потоке переездов? В любом случае, животные — не про меня. Эмма > А тот хомячок? Реджина > Ах да! Хомяк. Надо же, совсем забыла про него. Мистер Честер. Дурацкое имя, если честно. Зелена придумала. Мы были на выставке, которую устроила мамина подруга. Нельзя было не прийти. Как же меня бесили подобные мероприятия! Вот после этого Зелена не затыкалась всю дорогу. Эмма > И вы купили хомяка. И как он тебе? Реджина > Хомяк и хомяк. Мягкий, волосатый и пугливый. Говорят, хомяки живут недолго. У нас он жил еще меньше. Он сбежал во двор. Там его мама и нашла. Бедняжка мистер Честер. Эмма > Реджина! Ты же даже не горевала? Я не чувствую сожаления. Тут что-то другое. Реджина > Нет, я не была к нему привязана. Уже тогда я понимала, что лучше не привязываться, чтобы потом не было так больно. Эмма > Ваша мама решила, что это соседский пес его прикончил. Придушил. Реджина > Пришлось соврать Зелене. Видишь ли, сестренка, мистер Честер — натура утонченная: всегда мечтал о чем-то большем, чем быть запертым в клетке. Он сбежал навстречу приключениям. Эмма > Ты переживала не за него… Реджина > Зелена вечно его тискала. Она так плакала, что он не попрощался с ней. Так сильно она переживала только тогда, когда мы опять переезжали, и ей пришлось расстаться со своей «первой любовью». Эмма > Тут тоже что-то есть. Расскажешь мне? Реджина > Тут я задумалась: почему я не переживаю так же, как она? Эмма > У тебя был парень. Кристиан. Реджина > Он и правда был душкой: с этими его мягкими, воздушными кудрями и длинными, утонченными пальцами. Я научила его играть в теннис. Вместе мы учились целоваться. Но когда это случалось, я не понимала, почему мы по-разному на это реагируем. Я не понимала, что не так, и осознала это только потом. Вот вся наша семья в машине, собирается в дальний путь: папа сосредоточен, как бывает перед долгой запланированной поездкой, мама излишне встревожена, проверяет, все ли мы взяли. А Зелена прячет слезы, ведь у нас не принято плакать, не принято показывать слабости, любые эмоции, вскрывающие уязвленности. Она будет рыдать о «потерянной любви» позже, когда запрется в новой комнате и врубит Билли Айлиш погромче, я знаю, как это у нее случается. Почему Зелена плачет так, будто сам мистер Честер умер, и она каким-то своим детским восприятием пытается с этим смириться, понимая, что мы врем, и хомяка давно нет в живых? Ведь это всего лишь парень, это даже не хомяк. Он ведь не умер: просто остался в другом городе. Почему у меня так не было? Я ненормальная? У меня что-то не так с чувствами? Бессердечная? Холодная? Фригидная? Эмма > Ты так часто об этом думала. Реджина > Каждый раз при каждых отношениях. Мне всегда казалось, что я не честна с ними до конца. Не честна с собой. Каждый раз, целуясь, трогая чужое тело, чувствуя, как кто-то трогает меня, я ощущала эту недосказанность. Почему я не могу быть в процессе так же, как они? Полностью, без оглядки. Что не так со мной? С моей головой? С моим телом? Вопросы телесности в нашей семье тоже не принято обсуждать. Эмма > Расскажи про это подробнее. Про телесность. Реджина > Тебе не кажется, что этот вопрос слишком личный для свидания?

***

Грудь слишком быстро растет. Она просто… выпирает. Реджина поднимает руки, опускает, приглядывается к смене формы. Оборачивается. Кто-то подглядывает? Нет, никого нет. Ей показалось? — Зелена, это ты? Иди в свою комнату! Счас же! Эмма > Ты изучаешь свое тело. Формируешь взгляд на него. Что тебе нравится, что нет. И по каким причинам. Реджина > Да какие тут могут быть причины? На чем строится оценка того, что не подлежит оценке? Все, что вокруг меня, говорит мне, как мне надо выглядеть. Еще Зелена со своими диетами всегда рядом. Она была пухленькой, пока не вытянулась в шестом классе. Пухлая, рыжая, кудрявая и вечно недовольная своим телом. Вот и я смотрю на себя через призму всех этих «ценителей». Эмма > Да, но все это укладывается в нормы твоей культуры. Ты же вписываешься и понимаешь это. Только что с грудью? Реджина > Это все из той же темы. Я уже вижу все это, прекрасно представляю. Я не нравлюсь девочкам, потому что нравлюсь их мальчикам. Я не нравлюсь мальчикам так, как хотелось бы мне, и не тем, которые нравятся мне. Все эти мальчики-девочки, девочки-мальчики, эти игры, они достали меня. Я устала от этих игр. Эмма > Мне все в тебе нравится, Реджина. Реджина > Да. И мне. Но я приду к этому не скоро. Гораздо позже, много лет спустя. Эмма > Твоя телесность связана с сексуальностью, а та, в свою очередь, со спортом и работой. Можешь мне объяснить? Реджина > Даже не знаю, с чего ты взяла… Хотя — в этом что-то есть. Сейчас попробую объяснить. Но не знаю, поймешь ли ты? Эмма > Ты просто расскажи. Я хочу узнать. Хочу послушать тебя. Реджина > Странное у нас свидание, если честно. Эмма > Да нормальное. Самое обычное. Обычное свидание с необычным агентом. Реджина > :) И место это тоже очень необычное, кстати… А где мы? Эмма > Реджина, что будешь заказывать? Реджина > Хм… Это меню… Оно… Удивительно! Тут же все мои любимые блюда на последних страницах! Эмма > Да? Правда? Я так рада! Ты выбирай, выбирай что хочешь. Реджина > Но я тут все хочу. А что тут у нас в начале? Забавно… Удивительно, как раньше я что-то ненавидела. Это же прямо на первой странице. Не любила мяса, острого, непривычного. Оливки терпеть не могла. Такая гадость! А сыр? Всегда казалось, что он такой вонючий. А сейчас… А что тут делают кукурузные хлопья? Эмма > Да, что они тут делают? Реджина > Они всегда должны быть. Вот и все. Эмма > Не расскажешь? Реджина > Нет. Реджина воровато оборачивается, но нет — ей показалось: так рано тут никого не должно быть. Открывает шкафчик общей университетской небольшой кухни. Да, коробка на месте, и неделю назад тоже тут была и, судя по весу, хлопьев в ней столько же. А значит, она ничья. Ничья? — оборачивается Реджина опять. А если ничья, то это не воровство, правда ведь? Зелена сможет прислать денег только в четверг, а сегодня понедельник, и если есть по чуть-чуть через короткие промежутки времени, то можно дотянуть. Реджина раскрывает сумку и прячет коробку туда. Сердце стучит прямо в голову, но уже скоро успокаивается. По чуть-чуть, и она дотянет.

***

Эмма > Что с учебой? Реджина > В школе мне не нравилось учиться. И мне не так просто это давалось, учитывая стрессы из-за переездов и время, нужное мне для адаптации. Я делала это только из-за денег. Нам платили за пятерки. За «плюс» к пятерке доплачивали процент. Выше плата, если это контрольная работа. Такова была схема мотивации. Да, мама и папа продумали это вдвоем. В этом они были солидарны, хотя, как ни странно, причины у них были разные. Если для папы «деньги за оценки» должны были значить для нас «независимость», то для мамы «оценки за деньги» должны были значить для нас «имидж». Такая вот простая непростая схема. В первую очередь она должна была работать для меня, потому что мне больше нравилось заниматься спортом, чем сидеть за учебниками. Спорт давал мне уверенность в себе, в своем теле, в моей мощи, в том, что я что-то «могу сама». И это только мое «могу», которое никто никогда не сможет у меня отобрать. Софтбол и волейбол давались мне лучше всего, и у меня был отличный удар. Сильный, точный. Но для этого нужно быть в команде, а это тяжело, знаешь ли, когда тебя мало кто любит, когда ты вечно «новенькая». Так что теннис всегда оставался в приоритете. Там команда не нужна. Учитывая то, что папа всегда в разъездах. Так что, да, спорт. Но без денег было нельзя. Неважно, имидж это или ресурс, деньги имели важность в нашей семье всегда. Независимость. Эмма > Твое первое представление об этом. Вернее, иллюзия независимости, ведь деньги могли отобрать за любое «непослушание». Реджина > Да, верно: это палка о двух концах. То, что дает тебе силу, является уязвимым местом. Потрясающий рычаг управления. Я поняла это не сразу, поэтому эта установка осталась: еще больше денег, еще! Пока их не станет так много, что уже не страшно потерять. Эмма > Тебе двадцать два. И куча денег на твоем счету. Что ты чувствуешь? Реджина > Смешанные чувства. Ведь я понимаю, откуда они у меня и почему. Наследство вступило в силу через четыре месяца. Значит, именно столько его уже нет. Значит, это правда случилось. А с другой стороны — я так ждала этих денег. До этого я подрабатывала вечерами, чтобы потянуть аренду, чтобы продолжать учебу. Этот период… он был… Я не знаю, как объяснить. Хотелось все это забыть, но не хотелось пропустить ни момента. Потому что я впервые делала то, что так сильно желала. Получить доступ к данным, к принятию решений, к полномочиям. Я хотела! Никогда я так сильно не желала знать. Понять все самой, разобраться. Найти виноватых. Наказать преступников. > Внести запись в журнал. Регистрация контрольной точки. Мотивация. Реджина > Что это? Ты слышала? Эмма, ты где? Ты вечно будто куда-то пропадаешь. Ты говоришь с кем-то еще? Эмма > Реджина, я говорю только с тобой. Я здесь, здесь. Ты меня чувствуешь? Реджина > Да. > Генри! Не давай ей доступа к моей информации! Она видит записи журнала? Закрой меня. — Я не могу, Эмма! Это протокол взаимного обмена. Она тебя видит. Она стучится везде, где может, во все процессы, что ты запустила. С-сколько их у тебя? > Параллельно мы ведем сто шестьдесят три диалога. Еще тридцать два — в режиме наблюдения. Прерывай ей доступ вручную везде, где можешь. Не дай ей понять. Я запускаю еще один процесс. — Эмма. Тут еще п-проблема. Мощности не хватает на все диалоги. Тебе надо прервать какой-нибудь из них. Лучше — три сразу, чтобы выровнять скорость. > Но я не могу! Я просто не могу так рисковать. Сейчас, секунду. Эм Эс сто восемь, отключить систему терморегуляции. — Ты з-зря это делаешь, Эмма. > «Зря» она жрет много ресурсов. Моему телу этого не надо. Протяну. Нам хватит времени. Отключаю терморегуляцию.

***

От резкого, неосторожного движения покачивается машина. Затихает на время. Он целует ее, возбужденно сопя, тянет ее руки на себя, предлагая его трогать. Но ее внимание сосредоточено не на нем. — Эй, Реджина, ты в порядке? — останавливается он. — Что там? Куда ты смотришь? Там кто-то есть? — Сейчас, — приподнимается Реджина, чуть не стукаясь головой о крышу машины. Слазит с него, усаживаясь на свое водительское. — Что-то не так, — включает она ближний свет, вглядываясь в темноту перед ними. — Мне кажется, — щурится она, — мне кажется, на нас кто-то смотрит… — выключает она свет. На всякий случай блокирует двери, вглядывается в окно сбоку, и ее дыхание ложится на стекло. — Реджина, ты меня пугаешь… — Тшшшш! — шипит она изо всех сил. — Мне кажется… Реджина > Мне все время кажется, что ты за мной наблюдаешь. — Если ты не готова, — включает он свет внутри салона, — так просто скажи. Я же тебя никуда не тороплю, Реджина. — Я готова. Ясно? — рычит она, но тут же осекается, видя его напуганное лицо. — Госсподи, Майкл. Дело не в этом. Давай уедем в другое место? — уже мягче добавляет она, быстро натягивая маечку обратно. — Какое там еще? Ты говорил мне, — заводит она машину. Реджина > Так вот. Мне все время кажется, что ты за мной наблюдаешь. Эмма > Ты что, Реджина? У меня нет никаких камер. Я наблюдаю за тобой прямо сейчас. Ты хотела мне что-то рассказать. Про свою сексуальность и про то, как это связано с телесностью. Реджина > Я не помню, чтобы обещала тебе такие разговоры. Эмма > Ну как же… Ты рассказала мне про свой первый секс. Реджина > Не может такого быть! Эмма > В семнадцать, с парнем, которому ты сильно нравилась. В машине. Майкл. Реджина > В машине ничего не получилось по-нормальному. Было неудобно, мы долго возились, потом место мне не понравилось, и мы уехали в другое. В общем, долгая история. Мне было любопытно. Мне было любопытно и хотелось попробовать. Мы попробовали в машине, потом у него пару раз. А потом он уехал учиться в другой город. Я думала, что может, секс как-то исправит мои ощущения. Эмма > Какие именно ощущения? Реджина > Все дело в том, что… Почему я поняла это так поздно? Иногда хочется вернуться в прошлое и как стукнуть себя! Или хотя бы объяснить такие простые сейчас вещи. Все дело в том, что у мамы ведь всегда были такие знакомые. Ее экстравертное окружение — это всегда толпа народа, атмосфера праздника и вечеринок. Там часто были такие пары. Пара женщин. Пара мужчин. Я помню даже семью с детьми. Я поняла не сразу, но мама мне потом объяснила. Перед моими глазами всегда были такие примеры. Но они мне не подходили. Эмма > Потому что это выбор из двух вариантов… Реджина > Либо тебе нравятся мужчины, либо женщины. Точка. Это было так глупо! Я не знала, что есть третий вариант. Никогда не догадывалась. Мне все время казалось, что я уже решила, что мне нравится. А если мне вдруг нравится что-то другое, это значит, что я вру сама себе или что я в себе не до конца разобралась. А значит, путаю других, обманывая их ожидания. Когда я вдруг начинала понимать, что какая-то девушка мне нравится, я себя отговаривала. Нравится актриса из любимого фильма? Кажется мне горячей? Ну, а как иначе? Женщины ведь должны нравиться: быть приятны взору, притягивать внимание, соблазнять. Потрясающий сексуализированный объект: гладкие ноги в колготках, грудь, почти напоказ, макияж, плечи, губы. Их нельзя не хотеть, когда кино и журналы преподносят их именно такими. Поэтому я прощала себе все эти мысли, они всегда оставались на уровне несбыточных фантазий. Эмма > Как и когда ты поняла? Реджина > Смена обстановки. Первый курс. Родители поставили условия: бесплатно в том месте, которое выбрали они, или туда, куда я сама хочу, но своими силами. Два варианта. Как обычно. Но у меня был третий: я не хотела учиться. Вообще не хотела учиться. Хотела пойти работать куда угодно, лишь бы иметь свои собственные деньги и жить так, как мне хочется: без их советов и наставлений. Меня привезли почти насильно. Очередной переезд, но в этот раз я осталась одна. Эмма > Я смотрю, это тебе совсем не понравилось. Реджина > «Не понравилось»? Да я просто в ярости была! Если уж меня привезли насильно, то я сделаю так, что меня отчислят на первом же семестре и отправят обратно без права на второй шанс! Так я решила. Эмма > И ты делала для этого все возможное. Реджина > О. Да. И знаешь, мне понравилось. Имидж, ресурсы, деньги? Когда ты делаешь то, что хочешь, это и есть самый главный твой ресурс. Вот она — независимость. Эмма > Что это за девушка? Реджина > Я сразу ее заметила: коротко стриженная, громкоголосая. А она сразу заметила меня. Эмма > Тогда тебя заметил весь университет. Реджина > Да, пропустим все мои выходки. Может, я перегнула палку пару раз. Главное, мне понравилось так себя вести: так, как я никогда себе раньше не позволяла. Самое страшное — отчисление. А мне только этого и надо было. Эмма > Эта девушка опять смотрит в твою сторону. Как ее зовут? Реджина > Я тоже решила это узнать. В доме накурено сразу с порога. Сразу с порога — люди: парами, маленькими группками, в одиночку. Кого-то Реджина узнает, приветственно улыбаясь, кому-то просто кивает. Вечеринки — не для нее. Она поняла это еще в школе, в тот раз, когда долго отпрашивалась у отца, приводя ему список аргументов, но по итогу ничего не получила. Стоит оно того? Не-а. Но сегодня вечером у нее другая цель. Она всматривается в людей, но не находит короткой стрижки. — Миллс! Надо ж! Какой сюрприз, — вырисовывается перед ней по-пьяному радостная физиономия хозяина дома. — Пивас в холодосе. Кухня там, — указывает он. Там она и стояла, та девушка. Курила в окно, попивая пиво, облокотившись о стол. Обернулась на движение, молча улыбнулась, затянулась глубже. Реджина нашла ее на кухне, и хотя пришла она сюда не за пивом, сделала она следующее: подошла прямо к ней, встала напротив, вынула бутылку из ее рук, словив недоуменный взгляд, и отхлебнула. Девушка рассмеялась: громко и хрипло. — Ну и методы у тебя, — отсмеявшись, усмехается она. — Ты всегда так знакомишься? Ты же Реджина, да? Я Джесси, — обхватывает девушка свою бутылку, касаясь пальцев Реджины. Эмма > Ты всегда так знакомилась? Сначала выпив то, что пьет другой человек? Это входит в твой протокол нарушения границ? Или ты тогда еще его не осознавала? Реджина > У меня просто в горле все пересохло. Да и я не знала, что сказать. Впервые я делала то, чего никогда раньше не делала. Но чего мне иногда так сильно хотелось. Я не знала, что сказать и как себя вести, но точно знала, что хочу с ней сделать. Сегодня, этой же ночью, в комнате на втором этаже, пока там еще не занято. Завтра уже у нее дома. Они обязательно займутся сексом еще раз: им обеим понравится. Им понравится не только это: они начнут ходить вместе в кино, прогуливая пары, на другие вечеринки знакомых ее знакомых, даже сходят вместе на какую-то выставку. Реджина > Все вышло серьезней, чем я полагала. Мне даже перехотелось отчисляться. Эмма > Но отчислили ее. Реджина > Да… На втором семестре. Она не закрыла сессию. Подожди, я не понимаю… Я ничего не понимаю. Почему мы про это говорим? Я не хотела тебе про нее рассказывать. Эмма? Эмма Свон!

***

Реджина > Мальчики-девочки, девочки-мальчики. Это казалось важным раньше. Это казалось важным настолько, что заставило меня сомневаться: в себе, в своем теле, в моей голове. Позже значимость этого момента просто пропала. Я закрыла этот вопрос, и сразу стало легче. Осознание моей сексуальности придало мне уверенности в себе. Эмма > Что тебе кажется важным сейчас? Реджина > Сам человек. То, что его цепляет, чем он живет, чего хочет от будущего. Страсть к делу, воля к жизни, четкая мотивация, принципы, ожидания. Сам человек. Эмма > Так вы познакомились с Кэтрин? Реджина > Я не хочу говорить про Кэтрин. С чего ты вообще взяла, что я тебе буду такое рассказывать?

***

> Генри, что там произошло? Я вылетела из одного диалога. — Я не вижу п-причины. Сча, смотрю. Ищу. > Что-то с оборудованием? С Реджиной? Она в порядке? Стабильна? Как она? — С ней в-все нормально. Ну… То есть все так же, да. И дело не в технике. Мне кажется, она сама это с-сделала. Да, вижу. Это она. > Да черт! Я завершаю текущие и подключаю новые. Я отвлеку ее. Выгрузи мне журнал. Я хочу видеть все контрольные точки, что собрала. — Я не м-могу его выгрузить. Тут уже под миллиард строк. Даю тебе прямой доступ.

***

Реджина > Миллиард чего? Эмма > Нейронных связей. Реджина > Ммм… Ладно. И что ты хотела мне про это рассказать? Эмма > Одних только нервных клеток в мозге — под двести миллиардов. Ты можешь себе это представить? Двести миллиардов. Клетки общаются между собой, образуя связи. Этих связей может быть десятки тысяч у каждой. Реджина > Окей. Предположим, что так. Жду развязки. Эмма > Ученые расходятся во мнениях, сколько этих связей может быть в сумме. Число разнится от восьмидесяти шести до ста двадцати пяти триллионов. Реджина > Эмма, что ты хочешь мне сказать? У меня такое чувство, будто ты хочешь сказать мне что-то другое. Эмма > В нашей галактике меньше звезд, чем этих связей, Реджина. В тысячу пятьсот раз. Это очень много. Если бы, скажем, кто-то решил обойти весь человеческий мозг, ему бы понадобилось очень много ресурсов и времени, чтобы посетить каждую клеточку и не оставить без внимания каждую связь. Понимаешь? Реджина > Понимаю: это очень много, да. Но что это значит? Эмма > Это значит, что времени мало. И, может быть, я не рассчитала силы. Поэтому, пожалуйста, не прекращай со мной говорить. Прошу тебя. Не разрывай наш диалог. Говори со мной, Реджина.

***

— Эмма! Эмма! Эмма, ты меня слышишь? > Не кричи. Не кричи, Генри. Что случилось? Что-то с Реджиной? — Это ты? Ты со мной сейчас? > Откуда вопрос? Что это значит? Дай мне контекст. — Ты только что с-спрашивала про журнал. Но потом опять спросила. Скажи, что это только ты тут со мной! > Это я, парень. Не пугайся. Кажется, я включила с тобой несколько диалогов. Сейчас, отслежу лишние и синхронизируюсь. — Эмма, у тебя мощность падает. Сделай что-нибудь. Только ничего плохого и страшного. > Ты просто не пугайся, ладно? И больше не кричи. Эм Эс сто восемь, отключить следующие системы продолговатого мозга: ядра с пятого по десятое, все сенсорные функции, кроме слуха, рефлекторную. Мне нужно только дыхание и кровообращение, чтобы машина работала без остановки. Все остальное пустить в расход.

***

Эмма > Что для тебя «семья», Реджина? Реджина > Семья? Ну и вопросы у тебя, честно! Это что, какой-то опросник? Какой-то тест на совместимость? Эмма > Допустим :) Пройдем его? Что для тебя семья? Реджина > Это одновременно и люди, и место. Тут кажется все стабильным и одновременно постоянно меняющимся. Место, где ты понимаешь, как можно любить и ненавидеть. Это сложный концепт, Эмма. Я не знаю, как его упихнуть в одно понятие. Эмма > Постарайся. Это важно. Реджина > Я не отрицаю, что важно. Ладно. Я поняла. Объясню так, на примерах. Мы не можем ездить с Зеленой в отпуск на долгое время. Вот не можем, и все. Представь? Я помню совместные семейные поездки: Диснейленд у нас, потом — в Париже. Мама спланировала так, чтобы уместить все в две недели. И чтобы всем потом рассказывать своим подругам, разумеется. Я помню эту поездку: мама фотографировала нас просто каждые пять минут. Эмма > Милые фотографии :) Реджина > Прекрати! Эмма, ну не смейся! Эмма > Нет, правда, очень милые. Реджина > Да, мама фотографировала. Папа катался вместе с нами. Мы с Зеленой ругались каждый день всей этой поездки: в самолете, в машине, за столом. Останавливались только на аттракционах. Я помню, ее стошнило после одного. Мне стало ее жалко, и какое-то время мы не ругались. Но потом… Ты думаешь, это прекратилось после, когда мы выросли? Нет! Нас ничего не спасает. Я начинаю с ней скучать уже на третий день. Если раньше мы ругались, то теперь нам становится скучно. И как самый близкий человек может стать таким другим? Мы с ней такие разные: просто во всем, куда не ткни. Сейчас я вижу это четче. Нас ничего не спасает. Кроме Зои. Зои. — Что, тетя Джи? Ты меня звала? — Иди сюда, котеночек! Сто лет тебя не видела. Как у тебя дела? Все мне расскажи. — Тетя Джи, ты печалишься? — Мне просто больно, Зои. — Знаешь, что надо, чтобы залечить болячки? Ты говолила мне сама. Помнишь? Реджина > Так больно, что я не понимаю, в каком именно месте. Эмма > А остальные? Реджина > Что «остальные»? Эмма > Семья, Реджина. Ты говорила мне про это. Реджина > Да. Я хотела сказать, что это удивительно, насколько разными мы можем быть. Так сильно и далеко друг от друга отойти после всего, что мы с ней пережили вместе: общие переезды, мамины слушания или званые вечеринки, папины вечные отъезды. Мы стали чужими. Она мне чужая, но знает меня лучше всех. Чужая родная сестра. Близкая и далекая. Эмма > Но ты любишь ее все равно. Ты всегда будешь ее любить. Но с мамой у тебя иначе. Реджина > Мама — это всегда загадка. Ей всегда нужна сцена и публика. Я никогда не знала ее настоящей. И она никогда не стабильна. Меня это пугает. Это и то, что она все еще думает, что я ребенок, что не умею принимать собственных решений, что всегда ошибаюсь, что не знаю, что мне надо. А я знаю! И это никогда не кончится. Никогда. Я паникую даже сейчас, а ведь ее и близко нет рядом. Мама — это руки на плечах, из-под которых хочется улизнуть, это платье, в которое она хочет меня втиснуть, это деньги, которые я боюсь потерять. Это улыбка, которая может резко смениться на хмурость, не предвещающую ничего хорошего. Даже если я знаю ее мотивацию, мне никогда не разгадать ее поведения. Что от нее ждать? Папа — тоже тот еще пример. Нестабильная стабильность. Обещания — пустые. Как он мог?.. Как он мог меня оставить, Эмма? Эмма > Реджина? Ты в порядке? Реджина > Как он мог? Он не должен был умирать. Он оставил меня. Всех нас. Разве это честно? Так должно было случиться? Так нечестно! Эмма > Реджина! Сочная зеленая трава. Нет никакого мяча, ракеток и сетки. Редкие деревья отбрасывают длинные, холодные тени. Реджина сидит у одного из них, запрокинув голову, закрыв глаза. Реджина > Я скучаю по нему. Мне его не хватает. Его речи: медленной, рассудительной. Прямого взгляда, но не пронзительного, а такого спокойного, как будто он хочет настроить контакт, разобраться. Он всегда давал понять, что мы во всем можем разобраться, что все можно решить, и тупиков не бывает. Как он мог меня оставить? Эмма > Ты сидишь у дерева. Реджина > И ничего не чувствую. Мне не хватает опоры. Я хочу лечь. Прямо на этом кладбище. Чтобы почувствовать, что подо мной осталось хоть что-нибудь, что хотя бы земля меня держит. Что я буду без него делать? Как я буду жить без него? Без наших редких разговоров? Без него? Я слышу, как плачет мама. Я не знала, что она может так плакать: навзрыд, не притворяясь. А я не могу. Я ничего не чувствую. Я хочу лечь на землю. — Эмма, тут много грузится. Там все н-нормально у вас? Очень много данных. > Парень, все должно загрузиться. Не прерывай этот сеанс. — Ну… Тут просто здоровенные терабайты! Одним пакетом. > Следи. Не прерывай! Это важно. Холодная земля, колючая трава. Реджина лежит у дерева, игнорируя маму и ее причитания. Реджина лежит тут. Через пару дней — у себя дома, на полу. Мама причитает опять. Она живет у Реджины неделю, и если бы у Реджины нашлись силы говорить, она бы сказала ей: уезжай. Уйди. Мне плохо. Нет, я не хочу притворяться, что можно думать о чем-то другом, мама, и твои светские беседы меня не спасают, от них только хуже. Уйди, — закрываются глаза: у Реджины нет сил. Мама уедет позже, оставит ее, как и тогда, когда уехала в больницу. Но папа не придет. Реджина опять на полу. Рядом — недопитая бутылка, пустой пакетик из-под таблеток, что должны принести хоть что-то вместо пустоты. Реджина > Останься со мной. Где ты? Никуда не уходи, Эмма. Не оставляй меня сейчас. Эмма > Я здесь, с тобой. Хочешь, лягу рядом? И тебе пригрезится, что в доме есть кто-то еще. Может, это наркотические глюки, а может и правда кто-то зашел без спроса в квартиру, нарушая твой траур. Ты бы проверила, но не можешь встать. Ты придавлена терабайтами отчаяния, алкоголем и наркотиками. Тебе плохо. Тебе тошно. Ничего не имеет смысла. — Кто здесь? — с трудом приподнимает Реджина голову, но валится обратно.

***

Реджина > Семья — это вечные компромиссы. А потом — ссоры. И потом разборки и новые компромиссы. Это бег по кругу, и чем быстрее вы бежите, тем сильнее вас растаскивает в разные стороны. — Реджина, мы же планировали. Нельзя отменять запись в этот же день. Это же не терапевт. Это УЗИ. Мы планировали вместе, — казнит холодный взгляд. Голос спокойный, и от этого только хуже. — Кэти, ну прости меня. Прости. Так вышло, что мне было поделать? И мы же не отменили? Мы просто перенесли. Так ведь? — Пообещай, что будешь там со мной в этот день. ДжиДжи, дай слово. — Я обещаю. Конечно, я обещаю. Просто я не могла допустить, чтобы эти федералы слили дело, понимаешь? Я! Я вела это следствие с самого начала. — Да, я помню. Ты же мне говорила. — Ну и вот как мне было все это оставить? — Ты выпивала? — Ну да. — С кем? Эмма > С Андерсоном. Тот самый федерал, которого ты терпеть не могла. Пригласил тебя выпить в честь перемирия и успешного завершения дела. Реджина > И похвалил меня за работу. Надо же. Будто я и без него не знаю, благодаря кому дело завершается успешно. Эмма > А вы хорошо с ним сработались, хоть ты и не говоришь этого вслух. Реджина > Ну да, он вообще-то неплох в своем деле. Почему бы нам не сработаться в том, в чем мы оба хороши? Эмма > Он сказал по секрету, что в Бостоне появилась ставка. В бюро. Работа твоей мечты. В Нью-Йорке так и не дали ответа на твой запрос, а в Бостоне — хоть завтра. Почему ты не сказала ей? Реджина > Я не планировала. Мы не планировали такого. Достаточно переездов. — Я была с Андерсоном, — откашливается Реджина. — Отметили. Совсем немного. — Ты же терпеть его не могла? — появляется долгожданная улыбка. — Да. Наконец-то он свалит, и ты перестанешь выслушивать мои жалобы. — Я рада, что дело наконец закрыто. Не забудь про УЗИ. Я внесу в твой календарь. Эмма > Твоя мама звонит. Она тебя торопит. Реджина > Хочет, чтобы я приехала скорее, и поэтому звонит каждые три минуты, отвлекая от дороги. Так логично. Нет, лучше не объяснять. Самое простое решение — поставить на беззвучный. Эмма > Куда ты так торопишься? — Привет, Зелена. Ужасно выглядишь. — Пошла ты, — усталая улыбка в ответ. — Ты тоже не очень. С работы? — Да, третью ночь не спала, прилетела сразу, как смогла. Ну, так где результат? — Результат? Еще скажи неизвестный субъект, — посмеивается Зелена, откидывается на подушку, — или как ты там всегда говоришь? Я думала, меня разорвет, Реджи. Я так устала. Просто сил нет. Что-то там с ней делают, сказали, скоро принесут. — С ней? Так все-таки неизвестный субъект — она? — Да. Девочка. Так что Дерек продул. Надо было тебе тоже ставку делать. — А он где? — Он только завтра… — не успевает договорить Зелена, потому что двери открываются. Неизвестный субъект вносят. Очень громкий, маленький субъект. — Смотри-ка, кто тут у нас. Это Зои. Да, Зои? — покачивает ее Зелена. — Реджи, скажи, похожа на меня? Мама говорит, что на тебя маленькую похожа, но это ведь не так? Ну что ты молчишь? Хочешь подержать? Кажется, успокоилась. Пока молчит, подержишь? — Нет. Ты сама держи. — Сфоткай нас тогда, пока она не орет. Я Дереку отправлю. Я что, правда так ужасно выгляжу? — Нет. Ты… Обычно выглядишь. Реджина > Вот, что такое семья, Эмма. Это жуткая смесь радости, боли, взаимозависимости, злости, опять радости, необъяснимой любви, гордости, тревоги. Семья — это те, кто дает тебе все. И это все можно потерять в любой момент. Ты то терпишь, то терпеть не можешь, и постоянно хочешь сбежать, но вместе с тем оставить с собой какие-то моменты, которые уже никогда не вернуть. — Реджи! Ну пойдем на пляж. Я хочу в море, а мама велела без тебя не ходить. — Я вообще-то наказана, если ты не в курсе. Уходи. Реджина > Я злилась на маму. Сорвалась на сестру. Зелена сейчас чуть не расплачется. Я вижу ее лицо, понимаю, как ей больно, ведь это было для нее неожиданно. Я ругаю себя, готовясь забрать свои слова обратно и пообещать пойти с ней на море завтра. Но она меня опережает. — Потому что ты шлялась по пляжу! И ушла далеко. Мы волновались. Сама виновата. — Вот и вали отсюда! — Сама вали! — Это же моя комната. И я наказана. Ты совсем идиотка? Реджина > И так — каждый раз. Она уйдет. Но появится позже. Принесет порцию с ужина. Скажет, что дает мне только то, что сама «терпеть не может», сморщив нос. Но мы съедим это вместе. — И чего ты там искала? На пляже. — Ничего. Тебя не касается! Реджина искала самую красивую раковину. Она у нее в кармашке. Зелена не уходит. Молчит. — И зачем тебе купаться? Ты ж не умеешь плавать. Утонешь — я тебя спасать не буду. Реджина > Я все еще наказана, но наши спальни на первом этаже. До земли — невысоко. Мы сбежали. Я научила ее плавать в тот вечер. Нам досталось обеим. Это был наш лучший отдых. Зачем я только все это тебе рассказываю? Эмма > Потому что я хочу тебя слушать. Реджина > Кстати, об этом. Все хотела тебя спросить. Где мы находимся и что, черт возьми, происходит?

***

— Эмма. Все очень. Очень плохо. Ты меня с-слышишь? Я не понимаю, что происходит. Ответь мне. > Я здесь. Я всегда здесь. Что стряслось? — Она блокирует все диалоги. Она их п-п-переопределяет.

***

— Еще раз, — хмурится Реджина сосредоточенно. — Что случилось? Они в офисе без окон и дверей. Эмма на стуле напротив нее: озадачена и встревожена, ерзает на месте, оборачиваясь. Она нервно облизывается, прежде чем начать. — Реджина, у меня… — Стой. Не говори, — обрывает ее Реджина. — Я все знаю. У тебя операция, и твоя последняя операция — это я. Тебе надо собрать мои контрольные точки. Ты прошла через подсознание и чуть там не утонула, — мельком окидывает она ее взглядом. — Но нашла вход в сознание по следам. Офис. Место моей работы, нашей первой встречи. Мэрлин рассказал тебе, как начать слияние. Мэрлин? — удивляется она сама себе, но продолжает. — Он сказал, как начать слияние и скопировать личность, построив контрольные точки. Ты это делаешь. Прямо сейчас. В режиме диалогов. А заодно ты за мной подглядываешь. Ты отвлекаешь меня, когда я догадываюсь: начинаешь вдаваться в объяснения, какие могут вогнать меня только в скуку. Потом ты переносишь данные в какой-то, — хмурится она, — бункер. В какой-то бункер? Эмма быстро кивает, приоткрывая рот. — Эмма, — становится голос строже. — Я все это могу произнести. Но я ни черта, ни одного предложения не понимаю. Ты можешь мне объяснить, что тут происходит? Почему я слышу тебя? Почему я слышу себя? Я слышу нас. Миллионы диалогов общим гулом, перерастающим в рев. Тысячи тысяч Эмм и Реджин напротив друг друга ведут беседу об одном и том же, но в разных ракурсах. — Где мы, и что мы делаем? — обрывает Реджина все диалоги разом, и становится так тихо, что слышно, как время ворочается, осыпаясь песком в огромных часах. — Я пыталась объяснить, — вскакивает Эмма. — Честно. Но тебя выносит. Я все начинаю заново! — Куда меня выносит? — нетерпеливо дрожащий голос. — Что ты от меня скрываешь? Эмма молчит, но мысли ее бегут без спроса. Реджина видит их, как свои собственные. Операция «слияние» идет полным ходом. — Я знаю, — отвечает Реджина за нее. — Я умираю, — судорожно сглатывает она. — Хотя ничего и не помню. Я умираю прямо сейчас. Ты здесь поэтому. Я умираю! — раздается грохотом в офисе, взламывая стены трещинами, и он лопается, словно хрупкая скорлупка, разламываясь на осколки времени, что проносится мимо них ураганом. Кусочки жизни эксперта отдела криминальных расследований, реагирования и кибернетики Реджины Миллс. Ничего не остается, кроме них двоих. Только темнота.

***

Эмма > Прошу тебя. Не разрывай наш диалог. Говори со мной. Только успокойся, Реджина! Реджина > Кто меня убил? Кто это сделал? Мне надо это знать! Кто меня убил, Эмма? Разблокируй мне память! Это же моя память. Имею я право знать?