Not remember but forget

      Понятия «злость» и «гнев» хотя и очень близки, но не синонимичны. Злость — сильная эмоциональная реакция на негативное событие, выражающаяся в желании причинить зло. Гнев же нечто другое. Та же эмоциональная реакция, но только как отрицательно окрашенный аффект — вот он есть, весь такой эмоциональный процесс взрывного характера, а потом раз — и его нет.       Чонгук это понял потому, как чувство недовольства, вызванное возмущением по отношению к провалу миссии, быстро улетучилось, и на свободное место пришла злость. Он был зол на себя и свою глупость. Да, по прошествии короткого времени и тщательного обдумывания, он видел себя глупцом, который повёлся на эмоциях, что привело к полному краху. Держи он себя в руках все могло бы закончиться иначе. Чонгук не был уверен, как именно, но точно не так. (И нос Тэхёна остался бы цел.)       Но осознание и принятия себя таким, который, можно сказать, все испортил, не принесло освобождения. Злость никуда не делась. Она росла и множилась внутри него, заставляя кровь кипеть. Это видели все. Все знали, что Чонгук винит себя, что он злится на себя и то, что окружающие как-то пытались подбодрить и утешить его, злило ещё больше. До скрежета зубов. До желания зарядить кому-нибудь в рожу. До «хочу сломать тот чёртов стол, потому что он, мать твою, цвета детской неожиданности и просто бесит своим существованием».       Свою злость Чонгук благоразумно вымещал выбивая последнюю душу из бойцовской груши в спортзале, в котором он словно поселился, когда понял, что не выдержит ещё одного утешающего взгляда в свою сторону или подбадривающего слова в свой адрес.       Физическая нагрузка была хорошим способом для разрядки. Все свое внимание он сосредотачивал на правильном нанесении ударов, контролировал свою стойку и наклоны корпуса. Правильное дыхание, ноющая боль в уставших мышцах, пот, стекающий по голой спине, приятный звук от соприкосновения кулака с поверхностью груши и не прекращающийся темп — это то, на что он сейчас обращал внимание, что волновало его как нечто, от чего зависела его жизнь.       С каждым нанесенным ударом, с каждым сокращением мышц и с каждым вдохом Чонгук реанимировал в себе стойкость и терпение. С каждым новым заходом он чувствовал, что набирается смелости, решительности и уравновешенности, что злость отходит на второй план, тает, как утренний туман, оставляя по себе лёгкость и свежесть.       Громкая музыка, бьющая по барабанным перепонкам, кровь, стучащая в висках, мокрые волосы, что прилипли ко лбу, пот, что жжёт глаза и повторяющиеся удары в такт пульсирующего адреналина, что заставляет двигаться ещё быстрее, ещё сильнее лупить по груше, вытряхивая отдачей всякую дурь из головы — вот его лекарство. И даже вспоминая интонацию, с которой Тэхён произнес его имя по слогам не заставляет вздрагивать, будто от боли.        «Чон-чон-гук», — изучающе и заискивающе звучит отголосок воспоминания в голове и (мать твою!) бархат голоса приятно обволакивает. Да, чувство стыда пропало, стёрлось с того момента, но на его место пришло нечто другое, чему Чонгук не шибко рад. Уж лучше злость. Другого он не заслуживает. Не от Тэхёна, которого он… предал в прошлом? Можно ли страх обычного ребёнка перед неизвестным считать за предательство? Если подумать, то каждый человек в момент возможной опасности будет думать о себе. Это нормально. Это инстинкт выживания. Но…       Всегда есть «но», волшебное, загадочное и спасающее, но никак не оправдывающее.       Чонгука рвёт по новой изнутри от вспыхнувшей злости к своей слабости и он с пущим рвением по новой колошматит грушу. Бьёт со всей дури, зная, что завтра будет умирать от боли во всем теле, но что поделать, если медитация — не его метод.       Вот уже неделя прошла, как он поселился в зале. Дважды к нему заходила Давон. Она хотела быть для Чонгука хорошим другом, подбирала правильные слова, но ее вера, что все образумится, ее вера, что наверняка будет ещё шанс, и ее уверенность в том, что они ДОЛЖНЫ, злила не меньше чем холодное «ну будет тебе» Хосока, когда он соизволил заглянуть в зал.       — Ну будет тебе. Ты не виноват в том, что твой друг не помнит тебя. Он кукла Центра, а они заботятся о своих игрушках очень хорошо и подчищают хвосты не менее ловко и точно, — сказал он тогда Чонгуку и похлопал по плечу, мол, не бери в голову.       Это касание отозвалось фантомным зудом в том месте, куда ранее ложилась ладонь и удары стали сильнее, хотя сильнее, казалось, уже некуда.       Чонгук пытался понять правда ли Тэхён забыл их, правда ли позволил стереть часть своей жизни и не в плане, что он по своей воле это сделал, просто… Разве можно вот так просто потерять такую ценность? Тэхён теперь другой и все, что между ними осталось, это воспоминания Чонгука, в которых Тэ наивный милый ребенок, хороший друг и… И ещё много «и», которые остались в прошлом и о них помнит только он.       Это можно считать за расплату?       Задыхаясь, уже на останках сил Чонгук вдруг останавливается и повисает на груше, обняв ее руками в красных боксёрских перчатках. Измотанный и чертовски уставший, выжатый, как лимон, он никак не может отдышаться. Голый торс блестит от пота, мышцы напряжены и вздуты, и видны красивым рельефом на полуобнажённом теле. Взмокшие волосы собраны в пучок на затылке, но это, однако, не помешало непослушным прядям прилипнуть ко лбу. Их Чонгук смахивает рукой в перчатке и снова обнимает грушу, повисает на ней, так как ноги дрожат от усталости и вот-вот подогнутся колени.       Как его жизнь превратилась в неудавшуюся попытку спасти дорогого человека из мерзких рук? И есть ли в том человеке хоть кроха того, что стоит спасать? Правда ли Тэхёну нужна их с Давон помощь? Что, если Тэхён не будет на их стороне? Тогда они будут врагами? Такого исхода Чонгук не выдержит. С таким исходом он столкнутся не готов, и, пожалуй, никогда не будет готовым. Сама мысль претит и злость на себя накатывает вновь. Все по кругу и по кругу. И не выбраться.       Но сил избивать грушу уже нет. Чонгук медленно стекает по опоре на пол и ложится на спину. Дыхание все ещё тяжёлое, грудь в бешеном темпе вздымается и опускается, и пить хочется до одури просто. Во рту Сахара, а вода так далеко и сил встать у него нет.       Вот кому сейчас нужна помощь.       И всегда была.       Только сейчас он в полной мере это понимает. Жаль, что спустя столько лет.       Чонгук на миг прикрывает глаза, а когда открывает — видит над собой донышко бутылки с водой, которую ему предлагает улыбчивый Хосок. Прежде чем взять бутылку Чонгук принял сидячее положение и стянул с рук перчатки.       — Давно здесь? Я не слышал, как ты вошёл, — произнес он, утолив жажду.        Хосок смотрел на него сверху вниз, так как Чонгук не спешил подняться с пола, на котором сидел, скрестив ноги, но ему это никак не помешало смерить нависшего над ним немного пренебрежительным взглядом.       Хмыкнув, тот сказал:       — Ты так лупил по груше, что даже я не слышал своих шагов пока подходил к тебе.       Ответить было нечем.       Хосок был понятливым человеком, удивительно добродушным, учитывая с какой грязью ему пришлось (и приходится) возиться. Оптимист даже в моменты, когда большими буквами написано: «Это конец». Не удивительно, почему он и Давон хорошо ладят. Она с ним намного лучше находит общий язык, в отличии от Чонгука.       — Зачем пришел? — спросил он не вежливости ради, а чтобы не чувствовать себя глупо прячась за молчанием.       — Это мой зал, вообще-то, — ответил Хосок, сбрасывая с себя куртку. Под испытывающим взглядом он демонстративно повесил ее на угловой столб ринга. Когда же подошёл к стеллажам со всяким спортивным инвентарем, спросил:       — Как насчёт спарринга? Или ты устал настолько, что встать не можешь? — окинул дразнящим взглядом, надевая перчатки синего цвета. — Не стесняйся отказать. Я все пойму, — и улыбка такая слащавая, что у Чонгука свело зубы.       Хосок был хорошо сложен. Но это и не удивительно, учитывая то, что в прошлом он руководил отрядом тайного спецназначения и не с комфортного кабинета, а принимая прямое участие в гуще событий. Об этом Чонгук узнал от Давон. Но что подвигло Хосока бросить свою службу Чонгук так и не выяснил. Догадывался, предполагал, но чтобы точно сказать, то не знал. Нынешняя цель Хосока была, можно сказать, с более человечными помыслами, но люди, отдавшие себя в услужение Республики и стыкавшиеся с гнилой правдой под изнанкой всеобщей сказки, редко уходят просто так. В смысле, люди, знающие столько, сколько Хосок, не могут легко оставить то, чем занимались бесчисленное количество раз. (Республика не позволит.)       Чонгук не мог понять, как Хосоку удалось сохранить себе жизнь, покинув отряд спецназначения. (Или ему посчастливилось заиметь козырь, или он просто чертовски везучий человек.) Ещё ему было безумно интересно, что подвигло так кардинально изменить свое отношение к служению Республики, что с ним приключилось такое, что Хосок решил приподнять красивую завесу из добра и процветания и показать толику правды людям, большинству которым, к слову, она не нужна. Чонгук, признаться, не понимал, как раскрытие пары карт поможет что-то изменить в головах, в которые поколениями вкладывались понятия, что жить нужно так, а не иначе; что «иначе» не существует в принципе и труд во благо своей страны не так уж и плохо, когда страна отвечает взаимно за самопожертвование во имя процветания.       Сама система взаимопомощи не так уж плоха. Чонгук не видел ничего плохого в том, чтобы свободно трудиться и счастливо жить, когда Республика оберегает и заботиться о тебе…       Да что ему все люди. Чонгук хочет помочь только одному конкретному человеку, но его помощь, кажется, ему ни к чему.       — Нет, конечно, — ответил он, улыбнувшись в ответ. Хосок подал ему руку в перчатке и Чонгук, ухватившись за нее, поднялся с пола. Уставшим он себя не чувствовал, хотя минутой ранее был готов умереть от изнеможения.       Чонгук с Хосоком перебрались на ринг. Огражденный по периметру канатами, он располагался в центре зала, купаясь в дневном свете, что проникал сквозь стеклянную крышу.       — Давон говорила, в школе ты посещал секцию по тхэквондо, — сказал Хосок. Он пристально посмотрел на Чонгука, который, надо сказать, сильно удивился услышать, что Давон говорила о нем, точнее — о его детстве. Это немного разозлило, потому что он считал, что у них чисто деловые отношения и дружбу ни с кем он заводить не собирался.       Давон, похоже, была другого мнения. Быть может, это Хосок выудил информацию о Чонгуке, чтобы найти способ к нему подобраться ближе, втереться в доверие, найти точки соприкосновения.       Чонгуку интересно наблюдать за попытками Хосока рассмотреть лазейку к его, скажем, душе. При любой удобной возможности этот человек с выбритыми висками пытается подобраться ближе, но Чонгук удачно уклоняется. Он не один из них. Ему незачем спасать все человечество, потому что кучка людей считает такую жизнь неправильной и ущербной. Ему нужен только один. И то, только потому, что Давон поселила в душе Чонгука это чувство одиночества, сожаления и тоски.       Без предупреждения Хосок делает обманчивый выпад вперёд и Чонгук едва успевает увернуться от настоящей атаки. Они расходятся по рингу, не задев друг друга. Чонгук отмечает, что Хосок удивлённо и, можно сказать, удовлетворённо приподнимает брови, оценив скорость и ловкость второго.       — Неплохо, — комментирует, готовясь к новому нападению. — Посмотрим, насколько тебя хватит, — с этими словами он снова делает выпад вперёд, но Чонгук уже не ведётся на него и уклоняется в другую сторону.       И так какое-то время: то он просто уклоняется и отступает, то отступает и уклоняется, иногда блокируя мощные удары Хосока, который, надо сказать, намного опытные Чонгука как по возрасту, так и по силе. Хосок солдат, боец, действующий на одних лишь рефлексах, отточенных в сражениях и схватках. Чонгук только и может, что успевать увидеть краем глаза то сосредоточенный взгляд в его сторону, то кулак, целящийся в скулу, то пятку, проносящуюся вблизи от головы. По выносливости он ему не уступает, конечно, но его техника далека от идеала.       Хосок ловит момент, когда Чонгук, пытаясь удержать равновесие, переносит свой вес на одну ногу и сходу бьёт с разворота. Мощный и тяжелый удар приходится Чонгуку в грудь, выбивая из лёгких воздух, и глухим звоном отзывается у него в черепе. Чонгук, не успевший осознать, что произошло, падает на ринг, ловя ртом воздух. Болит сильно, но он стойко держит себя в руках чтобы не застонать. Как рыба, выброшенная на берег, то и дело открывает рот, чтобы вдохнуть.       Хосок присаживается на корточки возле него и с интересом разглядывает. Он даже голову склонил набок, чтобы лучше видеть.       — Силы в ногах никакой, — подводит итог, цокая языком. Случившееся вроде как расстроило его и в то же время он выглядел удовлетворённым, будто убедился в чем-то. В конце концов он протягивает руку к Чонгуку, но тот отмахивается от нее и поднимается сам.       Знаете, чувство, когда земля из-под ног уходит? Так вот, Чонгук чувствовал себя именно так, словно почва под ногами внезапно разверзлась, и он рухнул вниз.       Хосок выпрямился во весь свой рост, не переставая заглядывать тому в глаза. Пытался удостовериться ещё в чем-то?       Чонгук коснулся рукой своей груди и скривился — на месте удара уже разливался болезненный синяк. Говорить сейчас совсем не хотелось.       Но не Хосоку. Он как раз решил прочитать Чонгуку лекцию по самообороне, чему он, надо сказать, был сильно удивлен.       — Зачем? — спросил, перебивая словесный поток о необходимости правильной стойки, об отработке эффективного прямого удара левой и о том, что он должен научиться правильно защищаться от ударов противника.       Из Хосока был бы хороший учитель. Его опыт, умения и знания на самом деле очень ценны и важны и то, что он делится ими с Чонгуком прямо сейчас, говорит о том, что ему не все равно. Быть может он так пытается показать, что беспокоится?       Ну да, конечно. Как не беспокоится, когда Чонгук представитель так называемых «черных шляп», деятельность которых сильно отличается от деятельности прочих специалистов по информационной безопасности или исследователей IT-систем, не нарушающих закон.       Киберпреступник — вот кем является Чонгук, и его умение очень важны Хосоку, так как в борьбе с системой ему приходится переступать закон, а в мире, который опоясан компьютерами, Чонгук делает это лучше всех.       — У меня есть к тебе дело, — говорит, снимая перчатки. — И оно не касается твоего друга, — тут же добавляет, поняв по взгляду Чонгука, о чем тот собирается спросить.       — Мне не интересно, — тут же бросает Чонгук и отворачивается. Он выбирается с ринга и, снимая на ходу свои перчатки, останавливается у стеллажей. Заниматься в зале желания у него больше не было.       — Давон предупреждала, что ты так отреагируешь, — перекрикивает музыку Хосок. Он остался на ринге, положив руки на канат. Чонгук чувствует, как его взгляд буравит ему спину, но он не подает виду, что слова хоть как-то его зацепили. (А они зацепили, ещё как.) — Я не дружбу тебе предлагаю. Работу. И не за бесплатно.       — А Тэхён? — разворачивается к нему Чонгук.       — А что Тэхён? — спрашивает Хосок, смотря на синяк, что оставил у того на груди. — По последним данным, он все ещё не покинул территорию НИЦ. Пока он там, ты же знаешь, нам к нему не подобраться. И потом, я не могу рассчитывать на его помощь. Он, как бы мягко сказать, часть того, против чего я борюсь.       — Ты не можешь быть так уверен в этом, — зло перебивает Чонгук. — Мы…       — Вот именно, — взгляд Хосока пробирает до костей. Чонгук в чем-то понимает его опасения. Он и сам боится того, что Тэхён не разделит их взгляды. Но… — Мне нужна подстраховка, понимаешь. Запасной план на случай. И ты, Чон Чонгук, можешь мне его предоставить нажатием двух клавиш. Тэхён не единственный человек, которому нужна помощь. Если присмотреться, то она ему и не нужна вовсе. В глубине души ты ведь тоже это понимаешь. Ему повезло или он смог справиться с обстоятельствами, сохранив себе жизнь, но есть много других, которым так не посчастливится. Понимаешь? Чонгук, всего две клавиши и сотни людей смогут вернуться к своим любимым, к своей прежней жизни и спокойно работать во благо Республики. Но не той, что сейчас. Другой, настоящей, не двуличной.       Чонгук опускает взгляд в пол. Он молчит, обдумывая слова Хосока. Его грудь все ещё болит, орущая музыка в зале оглушает и, кажется, распугивает все мысли. Он никак не может собрать их в кучу и придать им нужную форму фундамента, на который можно было бы опереться.       В конце концов, Чонгук, подобрав свои вещи, молча покидает спортзал. Он не готов ответить Хосоку прямо сейчас. Он все ещё не разобрался, чего именно хочет: вернуть Тэхёна, получить его прощение или убедиться, что с ним правда все хорошо. Что случившееся в прошлом никак не испортило ему жизнь, а дало возможность стать кем-то немного другим, лучшей версией прошлого себя, который не пойдет на поводу у людей, способных причинять боль и страдания другим ради своих личных, аморальных интересов.

***

      Погода была ужасна: пронизывающий холодом ветер, моросящий дождь и сырость. Небо — тяжёлое, затянутое серыми клубящимися тучами, — ничего, кроме тоски, не навевало.       Пустынные улицы угрюмо смотрели мелкими озерцами мутных луж. Никакой радости и веселья. Тоска и безнадёга слышатся в завывании ветра, что плутает среди голых ветвей.       Один Рич счастлив бежать с рядом идущим Чонгуком. Ему, кажется, все нипочем и, если снег повалит, пёс так же радо будет трусить подле своего хозяина.       Прогулка в такую мокрую погоду не радовала от слова совсем, но выгуливать собаку нужно каждый день. Эту обязанность возложили на Чонгука родители, посчитав, что это поможет ему немного развеяться и заставит хоть как-то реагировать на окружающий мир, ведь после того, как некто забрали Тэхёна, Чонгук весь закрылся в себе и стал отталкивать людей. А после того, как в школе всем соврали, что Тэхён, сдав отборочный экзамен с наивысшим балом, — что большая редкость, — внезапно уехал в Новый Сеул, школу забросила Давон. Несколько дней она не появлялась на занятиях и, предчувствуя не ладное, Чонгук пошел к ней домой, но дом оказался пуст. От соседей Чонгук узнал, что она и ее отец куда-то переехали.       Давон тоже бросила его. Как и Тэхён, не сказав ни слова, но у того не было времени, а Давон… Как друг, могла бы по-дружески и предупредить.       В общем, чувствуя себя брошенным и никому не нужным, Чонгук все чаще проводил время в своей комнате, уходя с головой в виртуальный мир игр и ещё кое-чего, о чем родителям знать не надо было. Футбол, секция по тхэквондо — один за другим он забросил свои увлечения и ходил в школу лишь по тому, что глаза уставали сутками на пролёт смотреть в экран монитора и им нужно было дать немного времени для отдыха.       Видя, что Чонгук стал нелюдим, что даже учителя стали об этом говорить об этом, его родители приняли решение завести собаку и отдать ее на воспитание своему сыну. Если он не хотел иметь друзей среди людей, то пусть у него будет хотя бы четвероногий друг.       Чонгук был ни рад, ни расстроен таким решением, и появление в его жизни собаки никак не сделала ее веселей. Только забот добавилось.       Он шел, не беспокоясь о том, что промочит ноги в холодной воде — не разбирая дороги шлёпал по лужам, уйдя глубоко в себя. Рич, будучи на поводке, далеко не уходил, но время от времени отставал, натягивая свою привязь, другой конец которой был обмотан вокруг запястья Чонгука. Чувствуя натяжение, Чонгук останавливался, давая своему питомцу возможность сделать свои собачьи дела, а потом они шли дальше: Рич — все разглядывая по сторонам, а Чонгук — все глубже прячась в тени капюшона своей куртки.       Уже подходя к дому он вдруг заметил, как от забора отделилась тень и, помахав рукой, спряталась под зонтом. Неизвестный гость стоял возле калитки, что не вызывало сомнения — это к нему.       Рич лаять не стал. Он был очень добродушным псом. Иногда даже складывалось впечатление, что он немой — так редко Рич лаял. Подойдя ближе, собака обнюхала гостя, что все ещё прятался под зонтом и, к величайшему удивлению Чонгука, лизнула протянутую руку незнакомца.       — Хороший мальчик, — прозвучал знакомый голос, вызвав у Чонгука шквал различных эмоций, начиная с удивления и заканчивая окрепшей обидой.       — Давон, — произнес он холодно. Гостья подняла зонтик выше, показав лицо. Да, это была она. Черты стали резче, волосы длиннее, но в целом, это была та же Давон, его с Тэхёном подруга детства.       Чонгук не был рад ее видеть, поэтому, ничего больше не сказав, он обошёл её, желая поскорее зайти в дом. (Спрятаться там.)       — Подожди! — остановила Давон, схватив его за рукав куртки, но тут же отпустила, встретив прожигающий ненавистью взгляд. — Я хочу поговорить, — в голосе звучала мольба, но ею Чонгука было не сломить.       — А я — нет, — коротко ответил он.       — Чонгук…       — Нет.       Давон смотрела на него своими просящими глазами. Чонгук видел, как в них блестят слёзы и то, сколько усилий Давон прикладывала, чтобы не заплакать. Она ведь не плакса, она смелая и целеустремлённая. Трудно было не заметить сейчас, что в ней что-то надломилось — слёзы в глазах, как оружие для поражения не ее метод.       Но Чонгуку плевать. Он отворачивается от нее и, уже толкая калитку, чтобы за ней спрятаться, слышит:       — Я знаю, где Тэхён, — быстро, громко и на одном дыхании, что на мгновение заставляет Чонгука оцепенеть. Рич, — ему не понятны все эти человеческие чувства и проблемы, — пользуясь моментом, проскальзывает в щель. Чонгук едва успевает отвязать от себя поводок, позволяя питомцу оставить себя наедине с Давон.       Она знает. Что за бред!       Чонгук поворачивается к Давон и сбрасывает капюшон, показывая, как он зол на нее и то, что ему, мягко говоря, по барабану.       — Я тоже знаю, — говорит, чем вызывает у Давон нескрываемое удивление.       — Правда?! — поддается она вперёд.       — Да, — кривится в улыбке Чонгук. — Он. Не. Здесь, — по словам и будто молотком забил. — Уходи. Не хочу тебя видеть.       Давон раскрыла рот сказать ещё что-нибудь, но Чонгук не захотел слушать. Демонстративно заткнув уши руками, он толкнул калитку и зашёл во двор. Уже с окна своей комнаты он, глядя на Давон, что все ещё стояла у его дома под зонтом, подумал, что, быть может, погорячился, и следовало бы выслушать ее. Но нет. Пусть знает, что он обижен на нее, что общаться с ней он не будет лишь потому, что она показала ему свои слёзы, и, возможно, знает что-то о Тэхёне.       Чонгук зло задернул шторы. Если так хочет, то может всю ночь стоять под калиткой — он ее не пустит и родителям скажет, чтобы не пускали.       В конце концов, Давон больше к нему не приходила. Чонгук после того дня ожидал увидеть ее, поджидающую, возле дома, школы или возле магазина брата, но Давон нигде не было. Не то чтобы он хотел её случайно встретить, скорее нет, нежели да, просто то, что она не настаивала на разговоре, наводило на мысль, что ему все приснилось.       Как бы там не было, зацикливаться на том смысла не было, потому Чонгук отпустил возникшую ситуацию в вольное плавание и продолжил жить, как жил до встречи с Давон — замкнуто и уединённо: школа — дом, дом — школа и ещё магазин, где он помогал брату, и редкие встречи с мамой Тэхёна.       Пожалуй, она была единственным человеком, с которым Чонгук рад был контактировать помимо своей семьи и собаки. С собакой, кстати, он разговаривал намного чаще, делился мыслями и вопросами, ответы на которые не знал, а Рич, умный пёс, внимательно слушал, положив голову на лапы или же на колени Чонгуку, подставляясь, чтобы почесали за ухом.       Госпожа Ким сегодня выглядела взволнованной как никогда ранее. Она была хорошо одета, с прической, словно собралась на праздник и улыбалась Чонгуку куда радостней, чем в прошлый или позапрошлый раз.       — Проходи, проходи, — щебетала, пока Чонгук снимал обувь. — У меня для тебя сюрприз, — сказала, когда он, озадаченный, последовал за ней в гостиную. — Думаю, ты будешь удивлён не меньше меня, потому что я о таком даже думать не могла…       И правда — сюрпри-и-и-из!       В гостиной их встречала Давон — скромно одета, с волосами, убранными в высокий хвост и счастливой улыбкой на пол лица. (Офигеть!)       Она поклонилась Чонгуку, который замер на пороге, не веря своим глазам:       — Привет.       — Давон вернулась на прошлой неделе, но смогла прийти только сейчас. Говорит, были кое-какие неотложные дела, но теперь она свободна и, наконец, смогла зайти в гости, — говорила госпожа Ким, подходя к своей гостье и обнимая ее за плечи. — Я и представить не могла, что такое случится. А ты? Чонгук, ты рад? — спросила она, посмотрев на него, все ещё стоящего на пороге и ошеломлённо хлопающего глазами.       И правда — сюрприз!       — Только не уходи сразу, — произнесла Давон. Должно быть, она что-то прочла по его взгляду так, как Чонгук правда подумал о том, чтобы уйти. Но не сделал этого. Сжав губы в тонкую линию, он вошёл в гостиную и сел на диван напротив Давон и мамы Тэхёна. Взгляд его был холодным.       — Как же хорошо! — хлопнула в ладоши госпожа. — Давон, милая, садись и ты, а я сейчас принесу чаю, — она уже собиралась уйти на кухню, как гостья ее остановила, сказав:       — И рисовых чипсов, пожалуйста.       — Х-хорошо. Конечно, — кивнула мама Тэхёна кротко улыбнувшись, но только слепой мог не увидеть, как больно ей стало от слов Давон. В итоге уголки ее губ поползли вниз, и она поспешила спрятаться на кухне.       — Это было жестоко! — зашипел Чонгук, как только госпожа Ким ушла.       — А приходить каждый раз к ней — нет? — ответила тем же Давон и села на диван, сложив руки у себя на коленях.       — Зачем ты пришла?       — Хочу поговорить.       — Здесь?! — округлил глаза Чонгук. — Другого места не нашлось? — шипит, как змея и оскалился бы, будь у него такие же большие и острые зубы, как у Рича, чтобы напугать, а там… и покусать, если надо.       Давон лишь склонила голову на бок, намекая, что уже пробовала и ничего не вышло.       — Ты убежал. Помнишь?       Ну, да. Убежал. Было такое. И Чонгук не гордится этим, но и что ему жаль, он тоже не скажет, потому что ему не жаль. Ей ведь тоже, наверное, не было его жаль. И мамы Тэхёна. Он и Давон — они видели и знают, что произошло в действительности, но поддерживать и утешать остался только Чонгук. Давон — сбежала.       И за это он был очень зол на нее.       — Чонгук, — Давон подвинулась на край дивана, чтобы стать ближе. — Прости меня, пожалуйста. Я правда думала, что так будет лучше.       Если она ожидала, что это хоть как-то вызовет у него чувство жалости, сочувствия или понимания, то Давон ошиблась. Чонгук скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, как относится к ее словам.       — Давай договоримся, — она посмотрела в сторону кухни, от куда доносились характерные звуки готовки, и перевела взгляд на друга, которым Чонгук себя не считал с тех самых пор. — Мы спокойно пообщаемся с госпожой Ким, хорошо проведем с ней время, а после — нормально проговорим. Мне правда есть что тебе сказать и показать, и то, что я сказала ранее — я не врала. Я знаю, где он, — Давон смотрела ему в глаза, и Чонгук читал в них: «Пожалуйста, не отталкивай меня и дай высказаться, а уже потом можешь делать, что хочешь».        «Могла ли она поехать за ним?» — пронеслось у него в голове, пока он в ответ разглядывал Давон. Вот сидит она напротив него, такая знакомая и родная, подруга детства, с которой им пришлось пережить немало приключений, и в то же время совсем другой человек. Те же черты лица, тот же голос, даже аромат духов не сменился, но взгляд… Взгляд не девочки-драчуньи. Уже не тот.       Да и Чонгук, признаться, тоже стал другим, и некоторые перемены не всегда к лучшему. (Но об этом потом.)       Он согласился с ней. Молча кивнул, так как в гостиную вернулась мама Тэхёна с подносом в руках: кружки, чайничек, сладости и тарелка рисовых чипсов. На ней Чонгук задержал взгляд дольше всего. Давон, надо сказать, смотрела на нее тоже и, пока госпожа выставляла все на маленький столик, не спускала с нее глаз.       Рисовые чипсы…       Тэхён их очень любил.       После встречи с мамой Чонгук, ничего не спрашивая, последовал за Давон. Он не был уверен в себе и в том, что поступает правильно, идя против желания прекратить их общение прямо сейчас, но иначе объяснений было не получить. (А они ему были нужны, да.)       — Я слышала ты не стал сдавать экзамен, — попыталась Давон завести беседу по дороге к… чему? Куда они шли Чонгук не знал и даже не предполагал. Но то место, куда их вела Давон, точно не было ее старым домом, потому что он располагался в другой стороне.       Они вышли на пустынную улицу, что вела к старым гаражам, где когда-то хранилась вся сельхозтехника. Поле, что она обслуживала, по прошествии нескольких лет сильно истощало и его оставили в покое (так сказать — набираться сил), а технику, что была в рабочем состоянии, забрали в другое место. Хорошее, безлюдное место, чтобы спрятаться.       Чонгуку было не по себе. Он не боялся, просто ему казалось, что кто-то следит за ними, пока Давон отпирала врата самого дальнего гаража. Холодный ветер пробирался под куртку и неприятно касался кожи, вызывая полчища мурашек.       — Только давай быстро, — сказал Чонгук перед тем, как Давон заперла их изнутри.       — Все зависит от тебя, — ответила она.       Чонгук остался стоять на месте в то время, как Давон спокойно прошла вглубь темного гаража, и в скорее зажегся свет: несколько больших светодиодных ламп осветили помещение, позволив увидеть гниющий в стороне комбайн, а возле него стояла Давон, маня Чонгука пальцем.       Обойдя умирающую машину, Чонгук следом за Давон вошёл в подсобное помещение, где, судя по спальному мешку и разобранной сумки с вещами, обитала Давон.       — Извини за бардак. Я не ждала гостей, — улыбнулась она ему. — Чаю предлагать не стану. Думаю, это и так понятно.       Чонгук, признаться, был удивлен видеть все это. Он думал, что она вернулась к себе домой… Почему нет?       Порывшись в сумке, Давон достала из нее что-то маленькое. Чонгук видел, что на миг она замялась, должно быть засомневалася в правильности своих действий или ещё чего — причин могло быть сотни.       — Чонгук, — посмотрела она на него. Пронзительно, широко открытыми глазами. По ней видно было, что ей сложно перебороть себя. Столько рвения и упорства, чтобы привести его сюда и ради чего? Чтобы вот так замереть с вопросом во взгляде?        Не выдержав, Чонгук подходит к ней ближе. Выдергивает с ее рук… фотографию? Он смотрит и вдруг чувствует, как земля уходит из-под его ног, как сердце пропускает один удар и то, что не может вдохнуть.       — Чонгук, что ты знаешь о НИЦ? — спрашивает она.

***

      Национальный Исследовательский Центр. Что о нем знал Чонгук? Стыдно признаться, но ничего. Эти три слова были знакомы ему лишь на слух, так как их часто упоминали в новостях, которые любил смотреть его отец, когда не был занят работой в поле.       Помнится, после тяжёлого дня он садился у телевизора в гостиной с тарелкой кимпаба и бутылочкой соджу, и листал новостные каналы, комментируя зацепившие его сюжеты. Не редко тогда можно было услышать от отца все, что он думал по тому или иному случаю и о том, как он относится к правительству, к учёным и жизни в целом.       Когда отец случайно натыкался на объявление о том, что кто-то пропал, что какой-то подросток убежал из дому по причине не сдачи отборочного экзамена, то, будучи слегка охмелевшим, утверждал, что это учёные украли тех людей для экспериментов в своем Центре.       — Папа! — одергивал его Ханьюль, поглядывая в сторону кухни, где Чонгук делал уроки.       — Дорогой, что за вздор ты несёшь? — сокрушалась мама, заглядывая в гостиную. — Помнишь, твоя дочь учиться в медицинском и планирует в будущем получить учёную степень, чтобы иметь возможность работать в Исследовательском Центре…       В ответ на слова матери отец начинал что-то бурчать себя под нос и переключал новости на развлекательные шоу.       Вот и все, что знал Чонгук о Центре. Одни — восхваляли его, другие — строили страшные теории, но ни первое, ни другое никак не интересовало Чонгука. (И правда, что ему до каких-то учёных и исследователей, когда на носу была контрольная, а ещё турнир по футболу, выступление на школьной сцене в День Мира и тренировки по тхэквондо.)       Чонгук потёр уставшие глаза и сморгнул воспоминания своего детства. Удивительно, но этот внезапный момент ностальгии очень утомил его.       У мозга есть различные системы памяти. Человек обладает мышечной или физической памятью, которая позволяет, например, научиться ездить на велосипеде. Есть слуховая память — для того, чтобы петь песни. И есть более конкретная, «декларативная» память, механизм которой тесно связан с гиппокампом — тем участком мозга, который отвечает за кратковременное хранение информации. Гиппокамп, который сравнивают с оперативной памятью компьютера, хранит сведения вроде тех, где припарковали машину, и что два плюс два равняется четырем. Именно там засели болезненные чувства, отголоски событий и слов, которые Чонгуку уже никак не забыть. Как те «два плюс два равняется четырем», что заставили выучить наизусть, так как без знания простых математических действий сложно что-то решать.        «Чонгук, насчёт Тэхёна».        «Что?»        «Это я его сдала…»       Больно было просто ужасно. И эта боль разливалась по всему телу, сковывая так крепко, что он не мог вдохнуть.       Он очень хорошо помнил тот момент, который въелся в его мозг намертво и время от времени мучил. Вот, как сейчас, когда он сидит в одиночестве в маленькой комнатушке под мерное гудение работающих компьютеров. Свет от мониторов слабо разбавляет темноту вокруг, но это к лучшему. Это хорошо — ничто не отвлекает от мыслительных процессов.       Чонгук хорошо помнит, как ушла земля у него из-под ног, когда он услышал те страшные слова от Давон. Он был разбит. Их дружба была разбита, а осколки, смолотые в пыль, царапали горло, когда он вдыхал воздух, пропитанный горечью и разочарованием.        «Как ты могла?» — спрашивал Чонгук со слезами на глазах.        «Мне было страшно.»       Всем так или иначе бывает страшно. Это внутреннее состояние, обусловленное грозящим реальным или предполагаемым бедствием. Всем известно, что страх основан на инстинкте самосохранения, имеет защитный характер и мобилизует организм для реализации избегающего поведения, убегания. Так почему Давон просто не убежала? Как посмела смотреть Тэхёну в глаза, улыбаться ему, после того, как сдала органам, что контролируют и защищают населения от чрезвычайных ситуаций…       Чонгук был зол. Хорошо, что Давон уехала после. Если бы он прознал о её поступке заранее, то страшно предположить, чтобы он с ней в последствии сделал, пойдя на поводу своих обострённых эмоций.       Но, как бы он себя не чувствовал, чтобы не думал и, как бы не грыз себя за то, что не заметил страха Давон и того, что она скрыла и о чём соврала ему, Чонгук сейчас здесь. Плечом к плечу, с ней и Хосоком, по одну сторону и с одной целью. Разница лишь в том, что у каждого из них своя личная причина, и каждый хочет дойти до конца, чтобы освободиться от своего бремени совести.       Чонгук занёс руку над клавиатурой и замер, глядя на светящиеся в темноте неоном клавиши. Эта комната, оборудованная самыми мощными компьютерами, можно сказать, была его рабочими кабинетом. Хосок предоставил его Чонгуку в полное распоряжение, как и место для ночлега, что расположилось в бывшей подсобке за спортзалом. Где спала Давон, Чонгук не знал. У него были кое-какие мысли на этот счёт, но он мудро решил ими ни с кем не делится. У каждого своя жизнь, и каждый в праве ею распоряжаться, как захочет.       Так вот, Чонгук пришел сюда, чтобы подумать. После спарринга с Хосоком, после его слов о том, что кому-то не повезло, как Тэхёну и что кому-то в будущем может так же не повезти, он задумался об истинном масштабе проблемы. Раздвигать границы шире, превращая своего друга в точку таких же жертв, было сложно и не менее больно. Пусть Чонгук здесь ради него, но это не меняет того факта, что, вытяни он его оттуда, для других таких, как он, это проблему не решит, не спасет им жизни. Тэхён будет везунчиком, потому что у него просто очень хорошие друзья. О других так никто не скажет.       Чонгук решил ещё раз пересмотреть документы и всю информацию, что имелась у них на Исследовательский Центр. Он сравнивал данные с данными новостных сайтов, научных журналов и таблицами достижений, где все как один, гордились тем, что в стране существует подробный научно-исследовательский комплекс. Новая вакцина от гриппа, удачные попытки вырастить новые органы и их трансплантация, устойчивые к переменам климата посевные культуры и всевозможные изобретения во благо — это малый список того, на что был способен Центр, благодаря которому люди могут спокойно жить в светлом и прекрасном мире.       Ложь. Красивая и вдохновляющая. Такая, на которую все ведутся и легко верят.       Правда… Правда похожа на смертоносное болото. Такая же вязкая, устрашающая и пахнущая разложением и гнилью.       Злясь, Чонгук сжимает до боли челюсть. Он просматривает кровавые фото отчёты неудавшихся экспериментов и ему с трудом верится, что это дело рук одних и тех же людей. Лицемерные и двуличные создания. Улыбаясь на камеру, они рассказывают о том, что создали более устойчивую вакцину от мутировавших бактерий, в то время, как в темных подвалах и холодных лабораториях живьём сдирают кожу с несчастных подопытных, изымают органы и делают ещё много чего настолько нечеловеческого и мерзкого, что Чонгуку делается дурно.       Помнится, в первый раз, когда Давон показала это ему, его стошнило ей под ноги. Не сказать, что сейчас он привык видеть подобное и научился ничего при этом не чувствовать, но того отвращения, ужаса и боли он уже не испытывает. В камень не превратился, но и оплакивать всех не может. Хосок сказал, что недолго мозгами двинуться, если зацикливаться над каждой угробленной жизнью.       И Чонгук с ним согласен.       Одним нажатием кнопки он сворачивает все окна на мониторе и вдруг начинает смеяться. Он подумал о том, что его отец оказался прав — в большинстве случаев пропажи людей виноват Центр. Как и с Тэхёном.       Информации о том, что с ним происходило в НИЦ у Чонгука не было, только фотография с их печатью, которую он оставил Тэхёну, посчитав, что в случаи неудачи, это заставит того задаться нужными вопросами и самому начать искать на них ответы. Он надеялся, что, рано или поздно, Тэхён сам найдет их по своему желанию и они смогут спокойно поговорить.        «Ты с ума сошла?! Где мы с тобой, а где они. Нет. Я не согласен.»        «Но мы нужны ему. Чонгук, ты нужен ему. Понимаешь? Я совершила огромную ошибку и мне за нее расплачиваться, но… Сама я не справлюсь. И Тэхён… Он будет рад тебя видеть».       Как же. Рад. Очень даже был рад. Настолько, что не смог узнать. Изначально предполагалось, что нечто подобное может быть, но столкнутся с этим предположением лицом к лицу оказалось очень неприятно.       Чонгук запрокидывает голову назад и вздыхает, прикрывая глаза. Тело ломит от усталости после стольких физических нагрузок, и синяк на груди, оставленный Хосоком, даёт о себе знать.       Он сидит так, уплывая мыслями куда-то глубоко, в поисках выхода, но не видит его. С знаниями, которые он обрёл, всё теперь кажется чёрным и обречённым на провал. У него нет уверенности в том, что план Хосока по раскрытию правды будет иметь успех, что они смогут хоть как-то приблизится к тому, чтобы узнать, кто стоит за всеми теми ужасами, что пришлось пережить несчастным в стенах лабораторий смерти.        «Прости, но у тебя нет выбора.»        «В смысле — нет. Что ты сделала ещё?»        «Я рассказала о тебе, Чонгук. О том, что ты Черная Шляпа.»       Чонгук улыбается. Он вдруг понимает, что Давон солгала ему о том, что у него нет выбора. Выбор есть всегда. Какая бы не сложилась ситуация, всегда есть возможность что-то сделать и исправить совершенные ошибки. Но не вернуться к прошлому. Так, как было «до» уже не будет. Не тогда, когда Чонгук столько знает.       Он наконец признаётся себе, что слишком совестный человек — он не сможет жить, как жил, зная, что где-то там страдают ни в чём не повинные люди, что блага, которыми он будет пользоваться, созданы из их смерти. Не из их самопожертвования, а принудительной, долгой и мучительной смерти.       Уже ничто не будет так, как прежде.       Чонгук понимает, что бежать бессмысленно, что пришло время взять на себя ответственность и стать смелым, принять тот факт, что уже давно стал частью механизма Хосока, при помощи которого он хочет сорвать розовый занавес.       От него уже зависят многие жизни.        «Прости, Чонгук. Это я виновата.»       — Да, Давон. Это твоя вина, — шепчет он в полумрак и его слова сливаются с шумом работающих компьютеров. — И Тэхёну сложно будет пережить такое предательство. Будет лучше, если он так и не вспомнит о нас, — сказал он, обняв себя руками.

***

      Да. Иногда достаточно просто обнять… Это не сложно, но этим можно спасти человека.       Обнять кого-то — это не просто прикоснуться к человеку и почувствовать душевное тепло, а нечто намного большее, благодаря чему по-настоящему ощущается тепло, нежность и чувство защищённости. Оно растёт из объятий, окутывая и обволакивая, давая телу возможность расслабиться и обмякнуть под силой крепких рук, а душе — стать умиротворённой и лёгкой.       Давон убедилась в этом совсем недавно. Для нее это было величайшее открытие, в которое с трудом верилось в силу ее характера и тому, чему ее научила жизнь и отец. Она сильная и храбрая, решительная и до поры до времени понятия не имела, что почувствовать свободу и лёгкость можно не от слепого достижения цели, а от простого человеческого прикосновения, от объятий, когда другой человек прижимает к себе так, словно она единственный источник его жизни.       И тепло от ладоней на ее спине, оно удивительным образом прогоняло страхи.       Для Давон это стало мощным механизмом, который поддерживает в ней ощущение наполненности жизни смыслом и важными вещами. Только когда она нежилась в смятой постели подле теплого мужского тела и ощущала, как пальцы выводили невидимые узоры на ее спине, она, кажется, понимала, в чем кроется секрет счастья.       В такие моменты все важные дела и переживания, что тревожили ее, все тяжелые мысли «если» и «а вдруг», магическим образом исчезали и даже совесть впадала в немой ступор.       От желания очистить своё имя перед другом, исправить то, что она совершила в прошлом и получить прощение настолько поглотило Давон, что она будто и не жила вовсе. Ее единственной целью было найти Тэхёна, потом же, когда она узнала, где он, у нее возникла идея фикс — вытащить его из лап холодных лабораторий, игл и тяжких экспериментов. Она хотела вернуть то, чего так легко лишила его из-за своего внезапного страха и детской глупости.       Мысли о том, что она совершила предательство, что она плохой человек и не друг вовсе, грызли ее днём и ночью. Они истощали Давон, лишали сил и энергии, превращая в выжатый лимон. Можно сказать, что Давон была на грани своего личного коллапса и он, несомненно, случился бы, не встреть она нужного человека, который разделил с ней ее чувства, который понял ее и поддержал, протянув руку помощи. Который объяснил ей, что то, что она сделала, не есть плохо, что в тот момент это было единственно правильное решение и она, будучи всего лишь школьницей, для своего возраста поступила умно и рассудительно, не привлекая своих чувств и симпатии.       А там и объятья стали крепче, и дышать одним воздухом от близости было куда легче, чем в одиночестве…       Можно сказать, встреча с ним стала спасением. Возможно, это было судьбой предначертано или простое стечение обстоятельств, но одно остаётся верным — Давон боится представить, как бы ей жилось без него. Если бы это был не Хосок, а кто-то другой, такой же смелый и целеустремлённый, она так же позволила бы объятьям поглотить себя?       Или дело в том, что Хосок принял и понял ее страхи, разделил с ней свои и они, к своему удивлению, нашли точки соприкосновения…       Сегодня Давон проснулась одна в постели, но не спешила встать, позволив себе немного понежиться. За окном только занимался рассвет. Небо лишь начинало светлеть, смазывая чёрный цвет с небосвода, освобождая место под фиолетовый, лиловый, а затем и красный. Последний был пугающе ярким.       Откуда-то взялось неприятное чувство тревоги и, подгоняемая им, Давон тут же выбралась с постели, быстро оделась и пошла на поиски Хосока, который покинул ее ни свет, ни заря.       Съехались, конечно же, они не сразу. Было время, когда Давон скиталась по Новому Сеулу без денег и крыши над головой. Чужая здесь, она не знала абсолютно ничего о жизни в мегаполисе, к тому же, куда бы она не приходила, всех интересовал проходной балл за отборочный экзамен. Но что она могла ответить, когда не сдавала его. Она была провинциалкой без ключика от двери, за которой могло быть чуточку лучше, чем у порога под открытым небом, да ещё и в впроголодь.       Но Давон девочка храбрая, сильная и смекалистая, а ещё у нее была цель. Она была ослеплена ею и ничего кроме нее не видела, потому шла прямо, не глядя под ноги, чтобы, не дай бог, не потерять ее из виду.       Какое-то время она жила в парке, ночевала под мостом в дождь и питалась с мусорных контейнеров, что располагались позади ресторанов и кофеен. Удивительно, но там она находила не тронутые блюда и почти свежие продукты, которые были выброшены лишь по тому, что их кто-то не захотел есть.       Сейчас все было совсем по-другому. Она жила пусть и на чердаке, но он был просторным, а главное — с крышей над головой. Ее окружало свободное пространство с минимальным количеством перегородок и открытые системы вентиляций.       Давон не имела много денег, чтобы жить на широкую ногу, но не отказывала себе в приятных глазу и сердцу мелочах. Вся мебель, что у нее имелась, сочетала в себе простоту, функциональность и создавала зонирование в помещении. Гостиная, кухня, прихожая — все под одной крышей. Только спальня была отделена от остального кирпичной стеной, часть которой покрывала треснувшая штукатурка. И «спальня», нужно уточнить, ещё громко сказано. Это была маленькая комнатушка с голыми стенами и одним наклонным окном в крыше. На полу — огромный матрас, а поверх него бирюзового цвета постельное белье.       Хосок сидел за столом в зоне, что была отведена под кухню. Он сидел, склонив голову и, кажется, был перегружен тяжёлыми мыслями. Маленький телевизор, висящий на стене, был включен и выполнял роль звукового фона — звук был максимально убран и голос диктора тихим эхом гулял пространством ее «чердака».       Давон задержалась у него, вслушиваясь в утренние новости:       — Вчера Президентом был подписан указ об открытии границы для беженцев из пострадавших стран с западных регионов материка. Правительство открыто заявило, что Республика уже достаточно окрепла и является страной с сильно развитой социальной системой. По словам главы государства и правительственного аппарата, соискатели убежища и лица, получившие статус беженцев в Республике, также как и граждане страны будут иметь различные утвержденные законодательством права на получение финансовой поддержки и различных пособий, в том числе право на образование и медицинские услуги…       Давон тихо фыркнула себе под нос. Она была другого мнения на счет внешней политики своей странны и не разделяла всеобщей радости от великодушия Президента и того, что Республика сильна на столько, что может кого-то поддержать помимо своего нуждающегося народа. Да, ее мнение кардинально отличалось от того, о чем говорила диктор новостного канала, улыбаясь в камеру.       Все было ложью. Давон, как никто другой, знала о ней, потому что ей пришлось прочувствовать все прелести «прекрасной» жизни и «доброй» опеки от своей страны.       — Думаешь, это правильно? — спросила она, подойдя к Хосоку. Ее волосы были распущены, не причесаны и потому выглядели помятыми, волнами струясь по плечах.       — Что именно? — спросил он, подняв голову и посмотрев на нее. Вид у него был неважный: впалые щёки, покрасневшие и уставшие глаза. — Спасать людей или привлекать таким образом новую рабочую силу в страну? — уточнил он вопрос и пока Давон обдумывала ответ, Хосок поднялся на ноги и подошёл к раковине набрать в стакан воды.       Он стоял к ней спиной и Давон могла не прячась рассматривать его. Под белой футболкой прятались поникшие от усталости плечи. Он немного сутулился, что ему было не присуще, так как Хосок был человеком, гордо несущим вес своих проблем и испорченной жизни. Всегда улыбчивый и светящийся солнцем, сейчас от источал грусть и усталость.       Это напрягло Давон.       — Я считаю это глупым, — наконец ответила она, когда Хосок повернулся к ней лицом. — Республика не должна вмешиваться и спасать кого-то ценой своих людей только потому, что ей это под силу.       — Правда?! — Хосок был явно удивлен услышать такое. Он едва не захлебнулся водой, которую пил в этот момент.       Давон скрестила руки на груди и укоризненно сказала:       — Тэхён и границы не одно и тоже. Он — другой случай.       — Конечно, — улыбнулся ей Хосок. «Я все понимаю, Давон», — читалось на его немного вытянутом лице, но Давон показалось, что он не понимает, потому она сказала:       — Мы это уже обсуждали, Хосок. Давай не будем сравнивать то, что не равно. Тэхён мой друг. Я виновата перед ним. Я испортила ему жизнь и то, что я хочу ему помочь, говорит о том, что я осознала свою ошибку и очень сожалею о ней. Я хочу ему помочь искренне, а Президент и Республика…       — Искренне за счет жизней моих людей? — перебил ее Хосок.       Давон умолкла, наблюдая за тем, как он поставил в сторону стакан с недопитой водой и всецело сосредоточился на ней, смерив внимательным и будоражащим взглядом, полным чего-то темного, что Давон никак не понравилось и вызвало холодные мурашки по спине.       — Судя по недавним событиям, Тэхёну помощь не нужна. Он тебя даже не помнит. Полагаешь, правильно рушить то, что у него есть ради своих каких-то предубеждений? Один раз ты уже все испортила. Может, хватит?        «Тебя я, кстати, не знаю», — услужливо всплыло воспоминание.       — Ты ошибаешься, — ответила Давон. Она была уверена, что Тэхён был вынужден так сказать. На нем было следящее устройство, что, если всё, о чем они говорили, могли слышать. Тогда, окажись оно правдой, у них возникли б проблемы куда сложнее, чем успеть смыться с полицейского участка до того, как туда прибудет подкрепление.       — А мне кажется — нет.       — Хосо-о-ок, — как-то умоляюще протянула Давон и подошла к нему ближе. Он был выше неё, значительно выше, потому она задрала голову, чтобы заглянуть в его глаза. Хосок ей не помогал, стоя ровно и глядя куда-то поверх ее головы. Тогда она решила привлечь к себе внимание: сперва упёрлась ладонью в его грудь, а затем пальцами другой коснулась его подбородка, проведя перед этим по острой линии его челюсти. Кожа под пальцами была мягкой с едва ощутимой щетиной. Пахло от него сладким цитроном*. — Давай остановимся на этом. Если так пойдет дальше, то… — она многозначительно умолкла, наблюдая за его выражением лица. — Тэхён нужен нам, — продолжила говорить, не увидев какого-либо изменения. — Мне, тебе и Чонгуку. Каждый из нас, так или иначе, хочет с его помощью что-то сделать и чего-то добиться в своих стремлениях. Давай не будем ругаться по этому поводу и отложим разговор на потом, — Давон коснулась подбородка и, надавив слегка, потянула вниз заставляя Хосока наконец взглянуть на себя. — Что-то случилось? — спросила, потому что дуться и завязывать ссоры не в его характере. — Ты проснулся ни свет, ни заря.       Хосок какое-то время молча смотрел на Давон задумчивым взглядом, а потом улыбнулся, потрепав ее за спутанные волосы.       — На связь выходил Бакхён.       — И?       Хосок вздохнул:       — Он что-то нарыл в Агентстве.       — Это же хорошо, — улыбнулась Давон, ожидая от Хосока того же. Но он, от чего-то, не разделял ее радости.       — Ему кажется, он засветился. Начались странные вопросы в его сторону.       Давон, не ожидавшая чего-то подобного, не нашла что ответить и просто удивлённо протянула: «О».       — И что теперь? — спросила она пару мгновений спустя.       — Вот ключ от камеры-хранения на южном автовокзале, — сказал Хосок, вынув из кармана шорт маленький магнитный ключ на пластиковом номерном брелке, и протянул его удивленной Давон. — Ты там оставишь конверт с наличкой и ключ-карту от съемной квартиры на имя Бен, — продолжил он, когда она забрала то, что он ей отдавал. — Взамен он должен оставить там найденную информацию. Ты ее заберёшь и принесёшь Чонгуку, — посмотрел он ей в глаза, убеждаясь, что Давон все правильно поняла.       — Чонгуку? — переспросила она. Давон была удивлена. Обычно первый, кто знакомиться с новыми данными — это Хосок. — Почему ему? — спросила, но ответа не услышала. Хосок молча поцеловал ее в лоб, улыбнувшись, потрепал волосы и сказал, чтобы она поторопилась на вокзал, так как Бакхён должен скоро там появиться.       Давон сделала то, о чем её попросили. По дороге на вокзал, она зашла в магазин за пончиком и горячим кофе. Настроение у нее было приподнято, потому нисколько не расстроилась, когда столкнулась с каким-то неизвестным человеком, спешащим на автобус, в последствии чего расплескался её напиток. Мужчина поспешно извинился и скрылся за поворотом, а она, позавтракав в тени навеса посадочных платформ, пошла к камерам хранения.       Сделав все необходимое, она пошла гулять. Рядом с вокзалом располагался маленький парк, где Давон убила время, любуясь искусственно выращенными деревьями, что цветут круглый год и слушая пение птиц из спрятанных по всему парку динамиков.       Она гуляла несколько часов, сделала несколько кругов по парку и даже несколько снимков у причудливого фонтана в самом центре, а когда вернулась к камере хранения, то, к своему ужасу, обнаружила в ней ровно то, что положила утром: конверт и ключ.       Бакхён ещё не приходил?       Или…       Они опоздали?       Сердце Давон пропустило удар.