В интересах вируса

      Номер Ани. Тот, с которого она звонила последний раз.       Цифры отпечатались на внутренней стороне век, словно выжженные раскалённым гвоздём. Пальцы непроизвольно сжали телефон, шероховатая крышка впилась в ладонь.       Каждая секунда была на счету, но я медлил. Какая-то часть меня отчаянно сопротивлялась задуманному. Был ли это вирус? Не знаю.       Я резко выдохнул, набрал номер и поднёс трубку к уху. Гудок. Ещё один. И ещё.       Не бери трубку, почему-то вдруг пронеслось в моей голове.       Четвёртый гудок прервался, послышалось шуршание.       — Алло? — до боли знакомый женский голос на другом конце.       Аня.       — Аня, — выдохнул я. — Аня…       Что-то громыхнуло, будто Аня выронила что-то из рук.       — Паша?..       Тут я понял, что не знаю, что ей сказать. Как-то растерялся от этого всего. Стоял и напряжённо дышал в трубку.       — Паша, это ты?       — Да, — сказал я. — Это я.       — О господи, я уже не… Я думала… Что с тобой произошло? Где ты сейчас? Паша?       Я заставил себя успокоиться. Аня не должна подумать, что со мной что-то не так.       — Со мной всё хорошо. Не могу сказать, где я, но так было нужно. Я просто хотел узнать… Как ты там? Как ребята?       — Что значит — «не можешь сказать»? — Аня говорила взволнованно, проглатывала окончания слов. — Паша, что происходит? Киняев увёз тебя куда-то, он тебе угрожал?       — Нет, Ань, со мной всё хорошо. А ты… Как вы выбрались? Тебе есть где жить? У тебя есть деньги?       Что-то до сих пор бормотавшая Аня вдруг замолкла на полуслове, в трубке повисла напряжённая тишина.       — Ань?       — Да, Паш, мне есть где жить, никаких проблем. У ребят тоже. Костенко нам помог. Скажи, когда ты вернёшься?       — Я…       Я хотел потребовать, чтобы она сказала правду. Что-то в её голосе, в этой паузе перед ответом, мне не понравилось. Может быть, я стал более чувствительным к чужому вранью из-за вируса?       Но ничего сказать я не успел, потому что дверь открылась и на пороге возник Киняев. Долю секунды он смотрел на то, как я отчаянно прижимаю к уху телефон, а потом я дёрнулся и откинул аппарат от себя. Мгновение — и старенький мобильник разлетелся на мельчайшие осколки, рассыпался по всему кабинету.       Киняев особенно пугал меня тем, что никогда не начинал говорить сразу. Не в его привычках было орать с порога и бросаться оскорблениями, и чем дольше затягивалась зловещая пауза, тем страшнее мне становилось. Пока он медленно закрывал дверь, я отступил в угол кабинета и приготовился к драке.       — С кем ты разговаривал? — от его ледяного спокойствия по рукам побежали мурашки.       — Ни с кем, — сказал я. — Не успел.       — Врёшь.       Точно. В крови Киняева такой же вирус, значит, он может угадать мои интонации так же, как я угадал ложь Ани.       — Я хотел узнать, всё ли в порядке с ребятами, — сказал я полуправду.       — Я уже рассказывал тебе об этом. Разве нет? — Киняев прошёл к столу, поставил на него портфель с какими-то документами. Больше всего мне не понравилось, что при этом он приблизился ко мне метра на два.       — Да, — сказал я.       — И ты мне не поверил.       — Нет.       — Почему?       — Что?..       — Почему ты мне не поверил?       Вопрос застал меня врасплох. Я промолчал, изумлённо глядя на Киняева.       — Разве я тебя когда-нибудь обманывал? — спросил Киняев, невозмутимо открывая портфель и принимаясь доставать оттуда содержимое.       — Нет, — прошептал я, закрывая глаза.       Напряжение, повисшее в кабинете, можно было ножом резать. Киняев чем-то шуршал, в углу тикали большие часы.       — Ты разбил телефон, чтобы я не увидел её номер, — наконец сказал Киняев. — Имей ввиду, Паш, если он мне понадобился бы, я бы достал его за десять минут. И если бы мне понадобилась она, она была бы у меня меньше, чем через сутки. Но мы с тобой заключили соглашение — я не трогаю твоих друзей, пока ты помогаешь мне. А ты сам только что расторгнул его. Своими руками.       Кровь резко ударила в голову, сердце на мгновение остановилось, а потом забилось ещё быстрее.       — Я ничего не сделал! — крикнул я. — Я просто хотел убедиться, что они в порядке! По нашему соглашению я стал вашим партнёром, а не пленником!       Киняев брезгливо сморщился.       — Партнёрам, Паша, я привык доверять. Могу ли я доверять партнёру, который в любой момент может предать меня? Нет. И что же из этого следует?       Нужно бежать, подумал я. Немедленно. Пока он не позвал своих головорезов, пока не успел применить силу, пока Аня и ребята ещё живы, а я не заперт где-то в подвале.       — И что же? — спросил я, лихорадочно обшаривая глазами кабинет. Окно рядом. Стекло обычное, но снаружи поставлены решётки… Ничего, справимся.       — А следует то, что раз уж мы так друг другу не доверяем, то для дальнейшего продуктивного сотрудничества придётся принять меры, — почти мурлыкал Киняев, изучая документ. На меня он словно бы не смотрел.       Три…       Два…       — Я так не думаю, — сказал я.       Один.       Быстрее, чем Киняев успел повернуться, я рванул к окну, прикрыв голову руками, изо всех сил сосредоточился на решётке. У меня есть доля секунды… Ага, вот оно, решётка вывернута вместе с куском бетона. Вокруг брызнули осколки стекла, я шарахнулся плечом о край рамы — сущая ерунда — и неожиданно лёгким усилием замедлил своё падение.       Лишь ощутив под ногами упругую болотистую землю я осознал, что только что выпрыгнул с пятого этажа, разбив стекло, выдрав решётки, и теперь совершенно целый стою на земле. Так я скоро летать научусь! Кстати, почему бы и нет?       — Стой! — а это пришёл в себя Киняев, значит, надо сваливать. Времени у меня оставалось совсем мало и, решив не тратить его на безумные эксперименты, я припустил бегом в сторону леса. Быстрее. Сбежать, потеряться, выйти на дорогу, спросить, где я нахожусь… Вернуться домой, к Ане, защитить её, защитить их всех…       Так я не бегал никогда в жизни, ноги скользили по влажной земле, а потом начался лес, и пришлось использовать силу, чтобы расчищать себе дорогу. Потом я спохватился, что люди Киняева сразу сообразят, куда я побежал, и бросил это занятие. Бежать стало труднее, приходилось перелезать через упавшие стволы, продираться через кусты и перепрыгивать через канавы. Нужно было найти место, где можно переждать, но я был уверен, что Киняев найдёт меня где угодно, и бежал дальше. Дыхания не хватало, мышцы в ногах жгло, как огнём…       И тут меня осенило: нужно залезть на дерево. Спрятаться на самом верху, в ещё довольно густой кроне, там, куда простому смертному никак не забраться. И я рванул, как мог, к ближайшей берёзе, подходящей для этих целей.       Ствол был слишком гладкий, а веточки — тонкие, но какие могут быть проблемы для человека, который только что спрыгнул с пятого этажа? Я обхватил берёзу руками и быстро, как мог, полез вверх, используя силу Зоны, как страховку. Руки и ноги будто приклеивались к дереву, ползти было так же легко, как по горизонтальной поверхности.       Внизу послышались тяжёлые шаги многих людей, и я замер, скрывшись в листве. Люди Киняева меня догоняли.       Я с ужасом понял, что совершенно выдохся.       Вокруг шелестели листочки, чуть поодаль ползла жирная гусеница. Я уставился на неё, стараясь не думать об усталости. Как назло, в голову лезли эксперименты, которые ставила Алиса, когда я должен был удерживать небольшую гирьку силой мысли. Меня хватило меньше, чем на час. Как я мог забыть, что использование силы Зоны требует от меня почти физических усилий?       Руки и ноги ощутимо дрожали. Я вцепился в дерево мёртвой хваткой.       — Куда дальше?       — Давай прямо! Вон там, ветки поломаны!       Человек пять со стволами наизготовку пронеслись чуть поодаль от берёзы, за которую я держался, и скрылись в зарослях орешника. Киняева с ними не было. Хотя зачем ему лично шарахаться по лесам, когда у него армия мордоворотов?       Надо спускаться, иначе я больше не выдержу… Я начал потихоньку соскальзывать вниз, задел какую-то ветку… И тут чёртова гусеница отлепилась от этой самой ветки и приземлилась мне на макушку. От неожиданности я дёрнулся, успел осознать, что силы совсем закончились, и полетел вниз.       Дальше была тошнотворная резкая боль, и мелькнувшая мысль с ноткой паники — что если отправившиеся на поиски мордовороты вернутся другой дорогой и меня не найдут — и нечто мокрое и горячее, стекающее по щеке, и какая-то обида на себя, за то, что так глупо вышло…       А потом темнота.