В интересах вируса

      Темнота… Что может быть приятнее?       Именно так я думал, пока сознание медленно возвращалось ко мне. Точнее сказать, это было единственное, о чём я мог думать в тот момент. Боль накатывала удушающей волной, и это было в сто, если не в тысячу раз хуже, чем недавно мучившая меня боль от мигрени. В какой-то момент я попытался пошевелиться, и непроизвольно застонал.       — Паша, ты меня слышишь? — произнёс мужской голос где-то неподалёку, будто впиваясь в подкорку мозга тысячей иголок. Иглотерапия, мать её… — Паша! Открой глаза, если ты меня слышишь!       Я узнал голос Киняева. Да и как его не узнать, учитывая, сколько времени мы провели вместе? Но заставить себя хоть немного приподнять веки я не мог, при малейшей попытке напрячь мышцы боль атаковала меня с новой силой.       Я умру, внезапно подумал я, и эта мысль стала для меня облегчением. Господи, хоть я в тебя и не верил, сделай так, чтобы это случилось поскорее, пожалуйста, я долго не вынесу…       — Паша! — позвал Киняев громче. — Я знаю, что ты меня слышишь! Открой глаза!       Он злился. Очень смутно я вспомнил наш последний разговор, то, как сбежал от него, погоню… Всё, что было потом — спуталось, будто клубок ниток, неаккуратно размотанный шаловливыми кошачьими лапками. Да и не хотелось мне вспоминать, и я прогнал эти мысли. Если подумаю о чём-нибудь приятном, возможно, мне станет немного легче.       Например, о том, что Киняев злится. Быть может, если я продолжу лежать безо всякой реакции, он убьёт меня сам.       Похоже, что лежал я на пружинистой койке, потому что она вдруг резко выпрямилась, обрушив на меня новый водопад боли. Я беззвучно заскулил, но сквозь боль где-то на периферии сознания отпечаталось понимание: Киняев всё это время сидел рядом со мной. Теперь он встал и, судя по звукам, нервно мерил шагами комнату.       — Ты сказала, что он должен уже прийти в себя.       — Его травмы серьёзнее, чем я думала… — Женский голос дрожал и немного срывался. — Простите… Если его сейчас не доставить в больницу…       — Чёрт меня дёрнул из всех кандидаток выбрать такую бесполезную бабу, как ты! — Внезапно заорал Киняев. — Ты хоть что-нибудь можешь сделать нормально?!       — Я… Простите! Пожалуйста, простите! Но в этих условиях… — всхлипывала Алиса.       — Вон отсюда! Закончишь свою карьеру ветеринаром в деревне! — рыдания заглушил торопливый стук каблучков. — Быстро подогнали машину! Да мне плевать, есть там дорога или нет, чтобы через десять минут автомобиль был у входа! Если мальчишка сдохнет, я с вас шкуру спущу!       Даже сквозь мучившую меня боль я смог удивиться. Никогда ранее я не слышал, как Киняев орал. Несколько раз он приходил в ярость — ледяную, молчаливую, пугающую, ту самую, когда не знаешь, что от него ожидать. Всё остальное время он был спокоен, немногословен и вежлив. А однажды, всего один раз — он мне улыбнулся…       Тяжёлое дыхание рядом подсказало, что Киняев подошёл близко и склонился надо мной. Надежда на быстрое избавление от мучений через смерть от его руки исчезла.       — Паша, — позвал Киняев уже спокойно. — Я знаю, что ты меня слышишь. Открой, пожалуйста, глаза.       Прикосновение шершавых пальцев к щеке было горячим и неожиданным.       — Я знаю, ты сможешь, — продолжал Киняев почти ласково. — Ты же не простой человек. Давай, мой хороший, посмотри на меня.       Не знаю, что удивило меня больше — этот тихий голос, так непохожий на обычный киняевский тон, или пальцы, легко поглаживающие мою щёку, или это ласковое обращение — но я приложил все имеющиеся усилия и с трудом разлепил слипшиеся от крови ресницы.       От ударившего мне в глаза света боль взялась за меня с новой силой, зрение сразу затуманилось от выступивших слёз, но я успел заметить взволнованное лицо Киняева совсем близко. Увидев, что я наконец послушался, он громко выдохнул, и всё ещё касающиеся меня пальцы чуть дрогнули.       — Смотри на меня! — велел Киняев, наклоняясь ниже, будто лишние пять сантиметров могли позволить мне рассмотреть его лучше. — Не теряй сознание, потерпи!       Но, несмотря на боль, мне уже и самому не хотелось терять сознание, будто, снова увидев жизнь, я передумал так легко её покидать. Хочу ещё раз проснуться утром, хочу съесть нехитрый завтрак, с каждым днём хочу всё дольше удерживать в воздухе предметы силой мысли, хочу увидеть первый снег, хочу тайком стянуть у мордоворотов сигареты и с наслаждением выкурить их в кабинке туалета (очень странное «хочу», учитывая, что я раньше не курил), хочу дочитать совершенно неинтересную мне книжку, которая, наверное, так и лежит раскрытой на столе…       И с каждым новым «хочу» внутри меня зарождался страх.       «Если его сейчас не доставить в больницу»…       Киняев не дал Алисе договорить, но догадаться, что со мной произойдёт, было нетрудно. Я сделал над собой нечеловеческое усилие и прошептал, еле двигая пересохшими губами:       — Я умру?       Киняев посмотрел на меня так, словно увидел впервые в жизни, и убрал руку от моего лица. Та доля секунды, что он молчал, показалась мне вечностью.       — Я не позволю тебе умереть, — наконец сказал он. — Я же уже говорил: ты нужен мне живым.       В его голосе звучала уверенность. Так говорят люди, которые всегда всё держат под контролем — будь то КинТек, сверхсекретные эксперименты или человеческая жизнь. И от облегчения, которое я почувствовал, мне даже показалось, что боль немного утихла.       И тут с новой силой навалились воспоминания, а вместе с ними и стыд. Теперь я был уверен, что повёл себя как ребёнок. Знай я заранее, чем всё это обернётся, стал ли я бы сбегать от Киняева? Ни за что на свете! Да скорее всего мне бы даже из леса не удалось выбраться, он нагнал бы меня ещё до того, как я бы вышел на проезжую часть и смог остановить машину…       У меня не было выбора, подумал я. Но сейчас почему-то эта фраза мало утешала.       Киняев всё ещё смотрел на меня, и, поддавшись внезапному порыву, я вдруг едва слышно произнёс:       — Извините.       Удивление, промелькнувшее на его лице, быстро сменилось непонятным выражением, словно я заставил его подумать о чём-то очень неприятном.       — Сейчас не время говорить об этом, Паш. — Он окинул меня долгим проницательным взглядом и смягчился. — Всё хорошо.       И, несмотря на все испытываемые мной боль, стыд, страх, я почему-то подумал, что именно так выглядит идиллия — как бледное от волнения лицо Киняева, его плотно сжатые губы, сведённые вместе брови и шершавые горячие пальцы на моей щеке…       Идиллию прервали шаги, тяжёлые и торопливые. Кто-то явно спешил сюда. Краем уха я уловил, что снаружи происходит какая-то суета, Киняев тоже это заметил и отвернулся от меня, но ни он, ни я не успели ничего сказать, когда раздался первый выстрел.       От неожиданности я дёрнулся и уже в голос заскулил от заново пронзившей меня боли. Киняев торопливо погладил меня по голове, пробормотал что-то вроде «всё хорошо, Паша, просто лежи и ничего не бойся, всё хорошо, я скоро вернусь» и стремительно вылетел из комнаты, захлопнув за собой дверь.       Ещё один выстрел, за ним ещё… Кто-то закричал. Я больше не вздрагивал, лишь снова закрыл глаза, вслушиваясь в наполнившие уже ставшую обыденной мирную тишину этого места звуки. Топот, громкие нервные голоса. Что это? Бунт мордоворотов на корабле? Или убежище Киняева обнаружили?       Взрыв. Всё здание тряхануло так, что я почти перестал соображать, лишь острее почувствовал вкус крови во рту и омерзительно резкий запах дыма. Потерял ли я сознание в этот момент? Или немного позже?       Киняев опять обещал, что скоро вернётся, и Киняев снова не выполнил своё обещание. Если бы я знал заранее, что больше его не увижу, я бы попытался его остановить? Потратил бы оставшиеся силы на то, чтобы вцепиться непослушными пальцами в его руку и попросить не уходить?       Я не знаю. Одно я знаю точно — во всех моих «хочу» ни разу не промелькнуло «хочу увидеть Аню».