В интересах вируса

Этот дом стоял чуть в стороне от остальных, ничем, впрочем, от них не отличаясь — такие же тёмные брёвна, потемневшие от времени, дощатое чуть подгнившее крыльцо, плетёный коврик на пороге. В таком доме могла жить старушка, прожившая в деревне всю свою жизнь и категорически отказывающаяся переехать в город. Или старичок. А может быть, даже пожилая пара. Открывшая мне дверь девушка с неописуемого цвета волосами не была похожа ни на старушку, ни тем более на старичка. — Привет, Алиса, — вежливо поздоровался я. Она ойкнула и попыталась закрыть дверь, но я проворно всунул ногу в щель. — Не нервничай так, — сказал я. — Я пришёл один. Мне нужно просто его увидеть. Хочу поговорить. Это важно. — Я даже не знаю… — прошептала Алиса, в ужасе глядя на меня. — Как ты нас нашёл? Я улыбнулся. — Магия. Так можно войти? Пожалуйста. Несколько секунд она раздумывала, потом кивнула — яркая прядь свесилась на лицо — и отступила в сторону. Я вошёл. Внутри домик оказался таким же деревенским и слегка запущенным, как и снаружи. Мне стало интересно, куда делись его настоящие хозяева. Видимо, почуяв мой интерес, Алиса тихо ответила: — Здесь жила моя бабушка. Она умерла в том году. Я кивнул, будто и правда получил ответ на заданный вопрос. Алиса не стала меня провожать, лишь как-то зашуганно отступила в сторону. Но мне не нужен был провожатый, я и так знал, куда идти. Киняев сидел в старом кресле-качалке в соседней комнате, пол которой покрывал такой же плетёный коврик, как на пороге, но большего размера. Когда я вошёл, он даже не повернулся. — Ну здравствуй, Паша. — Здравствуйте. Пока я добирался досюда, в моей голове вертелись сотни вопросов, но стоило только его увидеть, все они исчезли, испарились, будто и не было. Киняев зашевелился, словно собирался встать, но передумал. Его кресло медленно оторвалось от пола и повернулось так, чтобы он оказался лицом ко мне. По пути я твёрдо решил сохранять спокойствие, что бы ни случилось, но увидев Киняева, невольно дёрнулся и охнул. На его коленях лежал плед, но даже несмотря на это было заметно: теперь у Киняева не было обеих ног. Его щека покрылась заживающим ожогом, а на правой руке не хватало мизинца. Это я заметил уже на второй взгляд, когда смог отвести глаза от пустоты ниже его колен. Киняев проследил мой взгляд и усмехнулся. — Красиво? — поинтересовался он. — Бьюсь об заклад, было время, когда ты мечтал увидеть что-то подобное. — Я не… Что вы такое… Никогда я не мечтал, — наконец справился с собой я. — Что с вами случилось? — То же, что и с тобой. Производственная, так сказать, травма, — он улыбался, искренне наслаждаясь произведённым эффектом. — Не нужно так реагировать, Паш, всё же мой организм несколько иначе работает, чем у обычного человека. Полагаю, что со временем он полностью восстановится. Я подавился невысказанными сожалениями, и чуть не закашлялся. — Хотите сказать, у вас вырастут новые ноги? — Может, и вырастут, а может и нет. Подумай сам: что такое ноги для тех, кто обладает такой силой, как мы? — Киняев безмятежно смотрел на меня. То ли потеря действительно его не волновала, то ли он хотел, чтобы я так думал. — Значит, с вами всё в порядке? — спросил я, заставив себя разжать непроизвольно вцепившиеся в собственный рукав пальцы. — Пожалуй, я немного ослаб, но это исправимо, — признал Киняев. — Зачем ты вернулся, Паш? Я ждал этого вопроса, и одновременно он застал меня врасплох. — Чтобы вас убить, — выпалил я торопливо. Киняев задумчиво посмотрел в окно. — Снег начинается, — сказал он. — К вечеру всё заметёт… Прости, я отвлёкся, что ты сказал? — Я пришёл, чтобы убить вас, — повторил я более медленно и уверенно. — Вот как, — сказал Киняев, внимательно меня разглядывая. — Тогда можешь начинать. Как видишь, сейчас я слаб и безоружен, но если тебе нужно, могу пообещать, что не буду сопротивляться… Повисла пауза. Сюда бы хорошо вписались громко тикающие часы, но увы, часов в доме не было. Я не знал, что сказать и что сделать. Выхватить пистолет и выстрелить? Извиниться?Почему-то было неловко, как будто я только что рассказал грубый анекдот у постели умирающего. — Я спрошу ещё раз, — наконец нарушил тишину Киняев. — Зачем ты пришёл? На самом деле я и сам не знал, зачем. Просто когда Костенко сказал про Аню… Нет, ещё раньше, когда Аня сказала про ребят… Нет. Я знал, что вернусь, ещё когда открыл глаза в больнице, не имея понятия о том, что произошло. И не я хотел всего этого говорить, но слова как будто полились сами: — Она бросила меня. Они все меня бросили. Считают, будто я виноват в том, что случилось — да чёрт побери, я и правда во всём виноват, так что имеют право! Но я не хотел этого. Я же не знал, что так будет. Я только хотел вернуться домой. И Костенко этот… сначала, там, в другом мире, он убил всех… Теперь вот в этом — девушку у меня отобрал… Какого хрена вообще? И что мне теперь делать? Куда идти? У меня в этом мире совсем никого нет. Несколько секунд я пялился в стену, чтобы только не смотреть на Киняева, а потом добавил: — Вот я и пришёл. Сюда. Киняев молча выслушал, затем усмехнулся. — Как драматично, Паш. Ты закончил? Я кивнул, подавив желание шмыгнуть носом. — Странно, что ты ещё не понял, что происходит. Или просто не захотел понять? — задумчиво протянул Киняев, снова отвернувшись к окну. — Хотя казалось бы, чего проще, к тому же мы не так давно говорили об этом… Сквозь нахлынувшее было отчаяние проступил интерес. — О чём? — О том, что сейчас ты действуешь так, как это нужно вирусу внутри тебя. Твои так называемые друзья были помехой в достижении его целей, так что ты сделал всё, чтобы избавиться от них самым приемлемым для тебя способом… — И что это значит? Он управляет мной? Киняев рассмеялся. — Точно так же, как ты сам управляешь своим телом. Он — часть тебя, Паша, вы неотделимы друг от друга. В стабильно нормальном состоянии ты физиологически не можешь хотеть чего-то, что может ему навредить. Так же, как не можешь хотеть навредить себе. — Я могу порезать вены, — хрипло сказал я. — Или с крыши прыгнуть. Я буду этого хотеть. И потом, я же хотел его уничтожить. — Я сказал — в стабильно нормальном состоянии, — напомнил Киняев. — Состояние самоубийцы нельзя назвать стабильно нормальным. Не волнуйся, вирус не позволит тебе сойти с ума настолько, сработают инстинкты самосохранения. Я не мог больше с ним спорить. Что-то внутри меня — наверное, та часть, которая потихоньку начала забывать о моих чувствах к Ане — знало, что он прав. Перед глазами всё поплыло, и я понял, как безумно устал от всего этого. Впредь что бы я ни выбрал — выбор будет сделан не мной, а той гадостью, которая поселилась внутри. Взгляд Киняева смягчился. — Иди отдохни, Паш, — сказал он почти ласково. Таким тоном он разговаривал со мной после моего падения с берёзы. — Алиса сделает тебе чаю. Всё будет нормально. Я кивнул и торопливо развернулся, пока он не заметил, как предательски подрагивают у меня губы.

***

Проснулся я от холода. Снег действительно покрыл землю, освещая ночь слабым голубоватым светом. Я откинул одеяло и сел. В ногу уперлось что-то твёрдое. Пистолет, который я на ночь спрятал под матрас. Аккуратно вытащив оружие, я снял его с предохранителя и взвесил на руке. Из такого пистолета стрелять мне ещё не приходилось, но особые навыки бы мне и не понадобились. Положив пистолет на подушку, я начал торопливо обуваться. В кухне оказалось ещё холоднее, чем в комнате, где я спал. Отсюда вели три двери. За одной из них был двор, за другой — небольшая комнатушка, где спала Алиса. За третьей — Киняев. Я толкнул эту третью дверь и бесшумно вошёл внутрь. К моему удивлению, Киняев не спал. Он лежал на старенькой кровати с открытыми глазами и, наверное, размышлял о чём-то. Когда я вошёл, он приподнялся на локте и посмотрел на меня в упор. Таким взглядом, какого я никогда у него не видел. — Думал, ты придёшь раньше. Я медленно приблизился, вытянув перед собой руку с пистолетом. — Вы знали, что я приду? Киняев криво усмехнулся. — Я знал, что ты попытаешься ускользнуть от собственного предназначения. Не был уверен только, каким именно способом… Но этот был самым очевидным. Ты очень предсказуем, Паша. Он не пытался что-то сделать, не использовал силу, не звал на помощь, просто лежал и смотрел на меня. — Извините, — прошептал я. Киняев изогнул бровь. — За что? — За то, что попытался сбежать тогда и доставил проблем. И за то, что звонил Ане. Из-за меня вас выследили. — Ерунда. Я думал, ты сотворишь что-то такое раньше. Ты ещё долго продержался. — Я не могу по-другому. — Я знаю. — Мне правда не хотелось, чтобы так… — Я знаю, Паша. Киняев лежал, сложа руки поверх одеяла, и улыбался мне — той самой улыбкой, которой улыбнулся мне впервые, тогда, во время нашего первого нормального разговора. Я не отвёл глаза и не зажмурился, когда нажимал спусковой крючок. Слёзы я всё-таки не сдержал, но Киняев этого уже не увидел.