Мир с запахом шалфея

Первые дни Сюэ Ян отлёживался. Спал. Ел. Мяса в этом доме не давали, только овощи и кашу, но воротить нос не приходилось, да и приготовлено было вкусно. Сюэ Ян не привередничал — тот, кто когда-то подбирал еду с помоек, особой разборчивостью не страдает. Жаль только, пригоршня конфет в кармане не уцелела — всю размочило кровью. Даочжан каждый день менял ему повязки, наносил на раны мазь, пахнущую травами и чем-то кислым, обтирал лицо и шею влажной тканью. Приносил миску с едой и ложку и придерживал, когда у Сюэ Яна от слабости начинали дрожать руки. Рассказывал всякое, отвлекая от боли — про город, про людей в нём, про погоду на улице. Он и правда оказался таким добрым, как говорила А-Цин. «Блаженным», — поправлял про себя Сюэ Ян. Только блаженный стал бы возиться с двумя слепыми, да ещё так терпеливо. А-Цин хоть и не нуждалась в заботе, как Сюэ Ян, но постоянно ворчала и зудела, так и хотелось прибить её. А даочжан ни разу даже голос не повысил. Терпение у него было как у Будды. — Тебе не стоит вставать, — только и сказал он, когда Сюэ Ян со стонами и руганью впервые поднялся с кровати. На кровати, кстати, спал один он — второй не было. Даочжан устроил себе лежанку на полу, а А-Цин вообще ночевала где-то во дворе. — Уж до отхожего места я как-нибудь дойду, — огрызнулся Сюэ Ян. — Только покажи, где оно. Даочжан закинул его руку себе на плечо. — Идём. Я тебя отведу. Потом надо будет найти тебе палку. — О, не беспокойся, даочжан,— засмеялся Сюэ Ян, наваливаясь на него. — На мне всё заживает как на собаке. Скоро бегать буду. — Хорошо, если так, — согласился даочжан. — Но палка тебе всё равно пригодится. — Я не… — Сюэ Ян осёкся. “Не калека”, — хотел сказать он. Но он был калекой. Слепым, которому, чтобы не упасть, придётся на каждом шаге ощупывать землю перед собой. Он не сумеет больше бегать, прыгать по крышам, перелезать через заборы. Эти его раны не заживут, как остальные, оставив после себя лишь шрамы и зарубку в памяти — кому отомстить. Калека с палкой в руках, передвигающийся на ощупь, вот кто он теперь такой. — Тебе нехорошо? — обеспокоенно спросил даочжан. — Может быть, ляжешь? Сюэ Ян покачал головой и шагнул вперёд. — Если найдёшь палку, — глухо сказал он, — пусть она будет покрепче. Меча у него больше не было, но, по крайней мере, он не собирался оставаться безоружным. Своё вынужденное безделье он коротал, придумывая, как отомстит всем, из-за кого потерял глаза. Это были сладкие грёзы, пусть даже неосуществимые — пока. Сюэ Ян верил, что если очень хотеть и не жалеть усилий — способ отыщется. Первым в его списке стоял Цзинь Гуанъяо. Шлюхин сын прекрасно знал, что делал, когда ослепил его. Если бы хотел убить — отрубил бы голову. Нет, это было намеренное, продуманное издевательство. Цзинь Гуанъяо знал, что Сюэ Ян сильнее и победил бы в поединке; знал, что Сюэ Ян может то, чего не может он сам — например, восстановить Тигриную Печать Преисподней и подчинять себе лютых мертвецов. Приказав вырезать ему глаза и избить до полусмерти, он хотел показать свою власть над ним. Отыграться за все мелкие уколы, которые позволял себе Сюэ Ян, пока был ему нужен. О, Сюэ Ян его понимал. Даже слишком хорошо. Он придумывал один способ казни за другим и смаковал их, представляя в деталях. К сожалению, ни один не казался ему достаточно жестоким, чтобы удовлетворить жажду мести. Линчи — слишком банально, без выдумки. Снять живьём кожу — многовато возни. Утопить в нечистотах — недостаточно страданий. Ростки бамбука? Скучно. Для начала надо будет найти способ опозорить Цзинь Гуанъяо перед всеми Великими Орденами. Ублюдок грезил всеобщим уважением — пусть-ка поползает в грязи под градом чужих насмешек и презрения. Сюэ Ян знал о нём немало любопытного. Когда служишь человеку, считающему тебя полностью от него зависящим, просто чудо, сколько всего можно узнать. Про обстоятельства смерти Цзинь Гуаншаня, например. Или про некоторые вещицы, спрятанные в тайной комнате башни Карпа. Найти бы нужных людей да убедить их поверить Сюэ Яну… И чтобы поверили ему, а не Цзинь Гуанъяо, который любого сумеет обмануть, и чтобы не казнили, довершив начатое Сяо Синчэнем, и чтобы никто не узнал, сколько участия принимал сам Сюэ Ян в тёмных делишках Цзинь Гуанъяо... Как неудобно быть слепым! Даже на самого себя нельзя положиться. Когда даочжан принёс ему палку — прочную, тяжёлую, хорошую палку, такой и голову пробить можно, — Сюэ Ян дождался, пока тот уйдёт из дома, подозвал слоняющуюся по дому А-Цин и вцепился ей в руку. — Показывай, — сказал он, тяжело опираясь на палку. — Что тут у вас где. — А даочжан велел тебе лежать, — напомнила вредная девка. — А мы ему не скажем. Домишко оказался неплохой, Сюэ Ян почему-то ожидал, что будет совсем маленькая халупа. А тут и места было достаточно, и даже кухня отдельно. Он запоминал шаги — до двери, до стены, до стола. А-Цин тараторила, рассказывая, где что стоит; потом просто схватила его за руку и начала тыкать ладонью в разные предметы. Сама она ориентировалась так свободно, словно была зрячей. Ничего, подумал Сюэ Ян, и он так сможет. Это несложно. Память у него всегда была хорошая. Потом вышли во двор. При спуске со ступенек ногу прострелило болью, и Сюэ Ян так скривился, едва не упав, что А-Цин отказалась идти дальше, если они немного не отдохнут. Небось, испугалась получить выволочку от даочжана. Но Сюэ Ян не возражал — ему и вправду нужна была передышка. Ступеньки крыльца были тёплые, нагретые солнцем. Лицо тоже приятно припекало. Можно было представить, что он зажмурился от солнца... да нет, как ни жмурься, а свет всё равно проникает сквозь веки. У него же — чёрная, непроницаемая темнота. Как в самую глухую ночь, когда ни звезды на небе, ни огонька на земле. Так теперь будет всегда. До самой смерти. Синева небес, очертания гор в прозрачной дымке, зелень деревьев, сверкающие на солнце речные потоки — ничего этого он больше не увидит. Даже городские трущобы, на которые и так век бы не глядел. Даже сраную кучу мусора. Всё, что он видел прежде, считая само собой разумеющимся, что видит и будет видеть всегда. Только черноту. Лучше бы Цзинь Гуанъяо отрезал ему язык! Или отрубил руку, изуродовал лицо, отрезал нос и уши. Тогда Сюэ Ян не чувствовал бы себя настолько беспомощным. Раны на глазах начало жечь. Сюэ Ян помотал головой и поднялся, тяжело опираясь на палку. — Хватит сидеть, пошли. Во дворе под навесом стоял гроб — большой, наверняка сделанный для какого-то богатого человека. Внутри он был выстелен одеялом, да ещё и с толстым слоем соломы снизу. — Это мой гроб, — сообщила А-Цин, — я тут сплю. Потому что кто-то занял кровать! Скажи спасибо, что спишь, а не лежишь с перерезанным горлом. Но Сюэ Ян помнил, что должен изображать благодарного за спасение простака, поэтому смиренно предложил: — Если хочешь, я буду спать на полу. А-Цин помолчала. — Не нужно, — неохотно буркнула она наконец. — Здесь тоже ничего. Воздух свежий. Ну и чего тогда ныла, дура? Сама не знает, чего хочет. За домом обнаружился небольшой огород: грядки с редисом, капустой, луком и сладким перцем. А-Цин рассказывала про него с такой гордостью, что сразу становилось понятно, кто ухаживал за овощами. — Редис у нас огромный будет! Лучше, чем на рынке. Он уже готов, вот даочжан посмотрит и скажет, можно ли выкапывать. Ещё продать останется. А перец мы уже собирали, он зреет так быстро — оглянуться не успеешь. Стой, стой, не сломай! Сюэ Ян нащупал какую-то траву, сорвал листик, потёр. В воздухе разлился аромат шалфея. — Это травы даочжана, — пояснила А-Цин. — Там колокольчики, мята, ещё что-то. Не вздумай рвать, они все нужные. — И кто из вас будет торговать редисом? — поинтересовался Сюэ Ян. — Ты или даочжан? — Конечно, я. Даочжан всё бесплатно раздаст, а что не раздаст, то своруют. Его и так каждый второй норовит обмануть, а он и не замечает. Она немного подумала. — Или притворяется, что не замечает. Говорит, они бедные люди, им детей кормить надо, а мы и так неплохо живём. А я скажу: если бедный человек обманывает, нечего его жалеть! Мы тоже бедные и всем помогать не нанимались. — А ты никогда никого не обманывала? — поддел Сюэ Ян. Девчонка поперхнулась. — Ну-у… тут же совсем другое дело! «Ещё как обманывала, значит», — подумал Сюэ Ян, посмеиваясь про себя. Чем могла промышлять такая бойкая девчонка на улице, пусть даже слепая? Просила подаяние, жалуясь на нелёгкую судьбу — и привирая от души, — а может, и воровала, когда добрые люди подходили слишком близко, чтобы показать дорогу или помочь с чем-то ещё. А-Цин точно была не из тех, кто смиренно уповает на чужое милосердие. Она из своих. Из тех, кто рассчитывает только на себя, а остальных использует. Это даочжан у них блаженный… Ну и хорошо. Разве другой помог бы Сюэ Яну? Бросил бы на дороге, да ещё и карманы бы обшарил, нет ли денег. А если его при этом обманывают все, кому не лень, так это его проблемы. Сюэ Ян сорвал ещё листок шалфея и растёр в пальцах, а потом провёл ими по вороту. — Пошли обратно, — велел он. — Нет, погоди, я сам пойду. Ты только говори, если сверну не туда. — Я же говорил, что тебе лучше не вставать, — сказал ему вечером даочжан, меняя повязки. Каким-то образом у него получилось сделать это без упрёка. — Это Слепышка тебе доложила? Даочжан засмеялся и коснулся руки Сюэ Яна. Он вообще легко смеялся, это Сюэ Ян уже успел узнать. Только повод дай. — Твои пальцы пахнут травами. Зачем ты зовёшь А-Цин Слепышкой? Вряд ли ей это нравится. — Ну и что? — пожал плечами Сюэ Ян. — Прозвища и не должны нравиться. Я большой слепой, она маленькая Слепышка — не на что тут обижаться. — Я бы всё-таки предпочёл звать тебя иначе, — мягко возразил даочжан. — Если хочешь, можешь назвать не настоящее имя. Просто... чтобы обращаться. Когда-то давно Сюэ Ян сказал другому человеку: «Да возьми любое имя — и ладно!» Тот человек оказался любителем пошутить, и шутку его Сюэ Ян оценил. — Чэнмэй, — сказал он. — Можешь звать меня Чэнмэй. Когда он отомстит Цзинь Гуаньяо, непременно напомнит ему про эту шутку. И посмотрит, станет ли тому смешно. Сюэ Ян точно обхохочется. — Чэнмэй, — повторил даочжан. — Хорошее имя. Если б он только знал. Сюэ Ян был так же далёк от добродетели, как трущобы Кунчжоу — от дворцов благородных господ. — А ты не хочешь узнать моё? — Зачем это? — пожал плечами Сюэ Ян. — Слепышка зовёт тебя даочжаном, ну так и я буду звать. Ты разве против? — Она сперва назвала меня братцем, — в голосе даочжана слышалась улыбка. — Я сказал, что я не братец, а даочжан. А она сказала: разве даочжан не может быть братцем? Но потом всё равно начала звать даочжаном. Наверное, братец из меня так себе. Он закончил с раной на боку и запахнул на Сюэ Яне халат. — Теперь глаза. Я сниму повязку, будь осторожен. Его пальцы прикасались к заживающим ранам осторожно и чутко. Как будто это он был слепым и боялся причинить боль нечаянным движением. В комнате терпко пахло лекарством и всё теми же травами. — Не три глаза. Они не очень хорошо заживают. — Они чешутся. — Знаю, — сочувственно коснулся его плеча даочжан. — Но всё-таки не три. Я наложу мазь, она должна унять зуд. Сюэ Ян послушно поднял лицо, позволяя размазать мазь по ранам. Она действительно казалась прохладной, и зуд в веках постепенно начал стихать. — Как ты можешь помогать мне, если ничего обо мне не знаешь, даочжан? — спросил он. Это была игра с огнём, но Сюэ Ян знал, что лучше подцепить чужие подозрения крючком, как рыбу, и вытащить на свет, чем позволить им зреть и расти в глубине души. Хорошие люди так боятся собственных дурных подозрений, что скорее откажутся от них, чем признают вслух. — Может быть, я убийца. Или насильник. Может быть, я выйду из этого дома и снова буду убивать и мучать людей, и всё потому, что ты не оставил меня умирать на дороге. Тебя это не пугает? — Нет, — спокойно ответил даочжан, не переставая обматывать его голову повязкой. — Я не буду виноват в том, что спас тебя. Если ты совершишь преступления, это будет только твоя вина. — А если я уже их совершил? Руки даочжана на мгновение замерли. — Тогда мой долг — выдать тебя властям для справедливого суда. Но… — он помолчал. — Будет ли суд справедлив? Сюэ Ян засмеялся. — Вот это ты попал в точку, даочжан. Суды в наше время удивительное дело: когда ты виновен, тебя оправдывают, а когда делал то, что тебе приказывали, — казнят. — Поэтому, — продолжил даочжан, — я не стану спрашивать, кто ты такой и что делал раньше. Пока ты никому не причиняешь зла — живи здесь, сколько хочешь. Если надо сообщить твоему родственнику, что с тобой случилось… Родственнику? Ах да. — К сожалению, — с деланой скорбью сказал Сюэ Ян, — мой родственник был очень стар. Он скончался незадолго до того, как я приехал его навестить. — Вот как. Не поверил. Ну и ладно. Если блаженный даочжан готов терпеть у себя в доме неизвестно кого, разве же Сюэ Ян будет спорить? Он отлежится, залижет раны, продумает хорошенько, как отомстить Цзинь Гуанъяо, и всё это — под крышей, в тепле, рядом с людьми, которые его кормят и лечат. Когда ему в последний раз так везло? С людьми — никогда, если задуматься. Даже врачи требуют денег, а даочжан покупает лекарства и ни слова про плату не говорит. Блаженный, одно слово.