Мир с запахом шалфея

Этим утром даочжана не оказалось в доме. Обычно Сюэ Ян просыпался, когда тот поднимался с пола и сворачивал свою лежанку — тихо, стараясь не разбудить, но годы уличной жизни подарили Сюэ Яну чуткий слух, и он лежал, по звукам угадывая, что делал даочжан. А сейчас не было слышно ни возни, ни лёгкого дыхания спящего. И лежанка была не убрана — он споткнулся об неё, когда встал. Сюэ Ян оделся и вышел во двор. Воздух был свежим — по-утреннему, не по-ночному. На крыше щебетали птицы, отрывистыми скачками металась под крыльцом какая-то мелкая мышь. Из-за дома доносились равномерные удары тяпки о землю. Сюэ Ян усмехнулся и пошёл на звук. Шанс, что это возилась в огороде А-Цин, был никакой — девчонка любила поспать и раньше солнца не вставала. А солнца не было, это Сюэ Ян чувствовал. — Я тебя разбудил? — спросил даочжан, когда Сюэ Ян подошёл к грядкам. — Прости. — Нет, просто проснулся. Что ты делаешь в такую рань? — Хочу насушить трав на зиму. Их лучше всего собирать по росе, потом они потеряют силу. Заодно решил прорыхлить землю. — И часто они нужны бывают? — Случается. — Прошуршала одежда — Сюэ Ян представил, как даочжан выпрямляется над грядкой и тянется, разминая спину. — Большую часть я всё равно продаю лекарям. Хочешь, покажу, что здесь растёт? Сюэ Ян мысленно закатил глаза — на кой чёрт ему всякие травки, если их даже есть нельзя? — но опустился на землю рядом и протянул руку. Даочжан взял её в свою, направляя. — Это колокольчик, помогает от лихорадки. Это кровохлёбка, останавливать кровь. Шлемник изгоняет жар. Воронец — хорошее противоядие, даже от трупного яда спасёт. Мята успокаивает. Шалфей лечит воспаление... Сюэ Ян прикасался к листьям и стеблям, запоминая. Действительно, полезные травки. Листья мяты были приятно пушистыми, мягкими, стоило надавить — сразу пахло свежо и сладко. Сюэ Ян провёл пальцами по пучку сон-травы с тонкими листьями, а потом — по ладони даочжана. Тот вздрогнул и осёкся, но не отдёрнул руку. — У тебя мозоли, — сказал Сюэ Ян. Не нужно было пояснять, какие мозоли он имел в виду. — У тебя тоже. Сюэ Ян пожал плечами. — Ты их видел. — Да. Я же сказал, что не буду спрашивать. — Чего тут спрашивать... — Сюэ Ян нахмурился. Что-то складывалось вместе, в новую картину... — От тебя пахло травами. Тогда, когда ты нашёл меня. И Слепышка сказала, что ты болел. Но вы, заклинатели, вы же не болеете… Наклонился ближе, принюхался и уточнил: — Кстати, и сейчас тоже пахнет. Даочжан тихо засмеялся. — А-Цин ведь сказала тебе, что я хожу на ночную охоту? — Лютые мертвецы? — Обычные, но что-то их сильно разозлило. Едва не вырвали мне глотку. Тут такое бывает, место очень плохое. Раньше в этих местах было много разбойников, так что вокруг много неупокоенных духов — они бросали трупы просто так, без погребения. Пришлось сказать А-Цин, что простудил горло. Она же не знает, что мы не болеем. А я... не хочу её волновать. Не хочу, чтобы она боялась, что снова останется одна. И добавил уже другим тоном, словно не о чудом миновавшей смерти говорил, а о каких-то пустяках: — А сейчас — это от одежды. Я обычно добавляю шалфей в воду, когда стираю одежду. Он отпугивает насекомых, да и просто запах нравится. Запах ему нравится… Это же как должно было повезти, чтобы мертвец схватил за горло и не убил? Сюэ Ян невольно кашлянул. Он подчинял себе мертвых — Тигриной Печатью Преисподней, гвоздями с заклинаниями — но, даже развлекаясь с ними, заставляя выполнять дурацкие приказы или разрывать друг друга на части, он знал их силу. У даочжана не было Печати. Только меч... и талисманы, наверное. И он был один. Даже сильные заклинатели не ходят на охоту в одиночку. А даочжан вряд ли был сильным, откуда ему — живёт в какой-то глуши, покупает гнилые яблоки на рынке, какой заклинатель до такого опустится? И сколько протянет? Если бы тот мертвец был чуть более проворным или даочжан — менее везучим, он бы не вернулся с той охоты. И не нашёл бы Сюэ Яна, вот поэтому мысль о том, что даочжан мог умереть, отзывалась такой тревогой. Да. Это имело смысл. Даочжан его кормил, лечил, позволял жить в своём доме — вот почему Сюэ Яну не хотелось, чтобы он умирал. Всё правильно. — Что ты здесь делаешь, даочжан? — Живу? — слегка озадаченно ответил тот. — Почему здесь? Ты мог бы вступить в орден, мог бы отправиться в большой город — почему ты остаёшься здесь? Тут же... — Сюэ Ян скривился, махнув рукой куда-то в сторону города. — Дыра. Похоронный дом, гробы эти — кто в здравом уме вообще здесь останется? И нечисть, ты говоришь, лезет, а тебе за неё даже не платят. Ты что, прячешься от кого-то? Это, подумал он, могло быть очень вероятной причиной. Учитывая, что даочжан с пониманием отнёсся к тому, что Сюэ Ян не назвал ему своего имени. Вполне возможно, у них гораздо больше общего, чем кажется. Даочжан молчал. Сюэ Ян уже приготовился к тому, что ему вежливо — очень вежливо, даже учтиво, как даочжан это всегда делал — предложат не совать нос не в своё дело, но ошибся. — Я вырос в монастыре, — негромко заговорил даочжан. — Очень закрытом. Мы вообще не выходили в мир. Не знали, что там происходит. Только то, что там много зла и страданий. У нас всё было просто: вот чёрное, вот белое, вот добро, вот зло. Наста... наставник говорил, что нам надо думать о самосовершенствовании, а всё остальное — суета. Но я не мог так. Если где-то было зло и я мог его исправить — разве это не было моим долгом? Так что я ушёл из монастыря. Решил, что буду восстанавливать справедливость, уничтожать зло, помогать людям... такое всё, — он невесело усмехнулся. — Представляешь, каким я был наивным? — Да уж, — фыркнул Сюэ Ян. Если блаженный даочжан себя юного считал наивным — страшно представить, каким он тогда был. Он и сейчас-то... — Дай угадаю — добром это не кончилось? Даочжан хмыкнул. — Могло быть хуже. Просто однажды мне показали, что миру не нужна справедливость. Что люди готовы мириться со злом, если видят в этом выгоду. И даже намеренно предпочитать зло добру. Не какие-то там бандиты или хотя бы невежественные люди — благородные, из тех, кто управляет другими людьми и землями. Впрочем, и не благородные тоже… Всё, о чём я мечтал, оказалось бесполезно. Я хотел спасти мир, но никому это было не нужно. Я… — Разочаровался в мире? — сочувственно подсказал Сюэ Ян. Даочжан, конечно, и впрямь был наивным дураком, но таким искренним, что аж жалко становилось. Сидел бы в своём монастыре и сидел, нет же — мир спасать пошёл. Да этот мир сожрал бы его и не подавился, ещё повезло блаженному, что легко отделался. — В себе. Я не знал, что мне делать. Продолжать бороться со злом — это, знаешь, не так-то просто, когда уже не уверен, что зло именно там, куда нацелен твой меч, а не стоит за спиной, ожидая, пока ты расчистишь ему дорогу. Сложить руки и ничего не делать — зачем тогда вообще жить? Так что я просто пошёл куда глаза глядят. И пришёл сюда. Здесь людям действительно нужна помощь. И А-Цин была нужна. И, видишь, тебе тоже. Вот, — даочжан глубоко вздохнул. — Прости, если наговорил слишком много. Хотел, чтобы ты понял. — Что же ты не вернулся обратно в свой монастырь? — Тот, кто покидает обитель, больше не может вернуться. Запрет наставника. Я знал об этом, когда уходил. — Ага, ещё бы, — хмыкнул Сюэ Ян. — Чтобы не рассказали, какое дерьмо лили вам в уши. — Ты несправедлив. — Я несправедлив?! — Сюэ Ян отдёрнул руку, которую — он даже не обратил внимания — всё ещё держал даочжан. — Давай-ка посмотрим. Вас там учили всяким правильным вещам, рассказывали про добро и справедливость, стращали ужасным миром снаружи. Все вокруг плохие, одни вы хорошие. А стоит кому-то вылезти в этот мир из самых благих побуждений — так ему тут же дают пинка под задницу. Добрые люди, ничего не скажешь! Вот ты живёшь в своём городишке, тебя обманывают на базаре, раны перевязать некому, когда тебя рвут мертвецы, никто тебе даже «спасибо» не говорит — и где твои наставники? Где твои друзья, с которыми ты учился? Ну, где они все? Никого нет, а знаешь, почему? Потому что им теперь на тебя насрать! Твои драгоценные наставники точно такие же, как все те, кому ты помог и кто про тебя уже забыл. Но они-то понятно, этот мир — он такой, тут чем больше хорошего для людей делаешь, тем больнее от них потом получишь. Тут никто и не притворяется святым. А твои наставники делали вид, что заботились о тебе, а сами от тебя отказались, стоило тебе не подчиниться их правилам. Вот это я называю — дерьмо! — Не всё так, — тихо возразил даочжан. — У тех, кто живёт в обители, вся жизнь посвящена самосовершенствованию. Вернувшись, я бы потерял старую цель и не достиг новой. Мне говорили, что в этом мире я столкнусь с несправедливостью, но я почему-то полагал, что она не будет направлена на меня. Да, я был чересчур наивен и самонадеян, но любой ребёнок падает, когда учится ходить. Я знаю, есть люди, которые бы мне помогли. И у меня есть друг… мы поссорились с ним тогда, но если бы я пришёл к нему — он бы меня простил. Только я сам не хочу возвращаться. Я хочу узнать этот мир. Таким, какой он есть на самом деле. И тогда, может быть, я смогу хотя бы чем-то помочь ему. — А говоришь, был самонадеян, — буркнул Сюэ Ян. За даочажана было прямо обидно. Мало того, что хотел всем добра, а получил этим добром по морде, так ещё и винит во всём самого себя. Как будто так и должно было случиться. Конечно, с добром так всегда и бывает, это Сюэ Ян точно знал, но с даочжаном… с даочжаном нельзя было так. — Сейчас меньше, что ли? — Ты даже не представляешь, — усмехнулся тот. — Я тогда вообще не думал, что мне что-то не по плечу. Даже хотел основать собственный орден. Хвала богам, что до этого не дошло. Позора было бы на века. Сюэ Ян тоже рассмеялся. — А что, было бы неплохо — орден Блаженных Даочжанов. Вы бы собирали слепых по всей округе, покровительствовали нечестным торговцам и спали в гробах. Да о вас бы ещё при жизни легенды складывали, зуб даю. — Чэнмэй! — простонал сквозь смех даочжан. — Ну что ты такое говоришь! Я не сплю в гробу! — Ага, значит, против торговцев не возражаешь? — Против торговцев у меня есть ты, — уже без смеха сказал даочжан. И как-то так… легко у него это получилось, что Сюэ Ян на миг растерялся. — Ага, — повторил он, соображая, что бы ещё придумать. Когда даочжан смеялся, было как-то проще. И вообще хорошо было, когда он смеялся. — Я буду… буду демоном возмездия вашего ордена, вот. Как только кто-то начнёт обижать ваших адептов — тут же появлюсь я и забью ему в глотку яблоко. О-о, даочжан, представь, — он взмахнул руками, — через несколько лет у этого ордена будет свой храм и там две фрески на всю стену: ты в белых одеждах и с лечебными травами в руках, как основатель ордена, и я весь в чёрном, с яблоком, как символ возмездия. И мне тоже будут поклоняться, — он с удовольствием обдумал эту мысль. — Возможно, даже приносить жертвы. Даочжан хохотал так, что едва сумел вымолвить: — Яблоками? — Чем-нибудь, — уклончиво ответил Сюэ Ян. Вообще-то он представлял себе чашу с вырезанными языками. Или глазами. Если он будет демоном, то и жертвы должны быть соответствующие, не так ли? — Что вы там ржёте? — закричала со двора А-Цин, и Сюэ Ян услышал приближающиеся шаги. — Спать не дают, заливаются! — Мы решили основать новый орден! — крикнул Сюэ Ян. — Орден целебных трав и яблок возмездия. — Что за название? Дурацкое. А я в вашем ордене буду? — Нет, — довольно сказал Сюэ Ян. — Женщинам в наш орден нельзя. — Это почему это нельзя?! — возмутилась А-Цин уже совсем рядом. — Кто такое сказал? Думаешь, если я женщина, то чем-то хуже, да? — Можно, можно, — поспешил успокоить её даочжан, всё ещё смеясь. — Конечно, ты будешь в нашем ордене. — Конечно, — согласился Сюэ Ян. — Должен же кто-то мести пол в нашем храме. — Сам мети свой пол! — Пол будут мести младшие ученики, — примирительно сказал даочжан. — А ты будешь наставницей. Будешь учить молодых и глупых адептов всем премудростям этого мира. — А что, — гордо сказала А-Цин, — думаете, я мало о жизни знаю? Уж побольше, чем иной учёный муж. Они там книги изучают, а настоящей жизни даже не видели. Я ещё как научить могу. — Она довольно хмыкнула. — Наставница А-Цин, ха. Хорошо звучит. — Хана нашему ордену, — безжалостно подытожил Сюэ Ян. — Не думал, что когда-нибудь смогу посмеяться над этим, — вполголоса сказал даочжан, когда «наставница А-Цин» ушла в дом, что-то бормоча себе под нос. Вероятно, сочиняла наставления будущим ученикам. — Не так, как смеются над утраченными иллюзиями, а по-настоящему. Ты удивительный человек, Чэнмэй. Чем дольше я общаюсь с тобой, тем больше понимаю, что я ещё столько всего о тебе не знаю. Улыбка замерла на губах Сюэ Яна, когда он ощутил прикосновение к ладони. Мягкое, но уверенное. Даочжан сжал его руку, и не для того, чтобы привлечь внимание — это был жест искренней симпатии. О да, он многого не знал. Что рядом с ним был убийца, вырезавший за раз целый клан — полсотни человек, не меньше, а если считать всех, кого он убил за свою жизнь, то и до сотни дотянет. Он поднимал мертвецов и подчинял их себе. Издевался над ними — ну ладно, мёртвым всё равно, так что это не считается. А если вспомнить всё, что он замыслил как месть Цзинь Гуанъяо с его прихвостнями, Сяо Синчэню с Сун Ланем и всем остальным, кому не посчастливилось перейти ему дорогу, вряд ли кто сможет потягаться с ним в жестокости. Разве что Старейшина Илина, до него Сюэ Яну было ещё далеко. Стал бы даочжан держать его за руку, если бы знал обо всём? Или отшатнулся бы с ужасом и отвращением? Хватит ли его блаженной дружбы не на Чэнмэя, но на Сюэ Яна? Ведь Сюэ Ян останется Сюэ Яном, как бы его ни звали. А Чэнмэй, которого так хотел узнать даочжан, исчезнет, едва Сюэ Ян продумает свой план мести и уйдёт из этого дома. И так будет лучше для всех. — Твои травы, — сказал он; во рту была горечь, как будто эти самые травы запихнули ему в глотку вместо яблок. — Ты всё собрал? — Да, — легко ответил даочжан, словно не замечая его испортившегося настроения. — Они здесь, в корзине. Теперь надо промыть корни и отделить листья от стеблей. Ты мне поможешь? «Я могу помочь тебе убить кого-нибудь, — подумал Сюэ Ян. — Избить, напугать, запытать. Но это — дом, разговоры, травы твои — я не знаю, что с этим делать». — Конечно, — сказал он, ответно сжимая ладонь даочжана. — Покажешь, как.