Птенчик

Капли холодного дождя тяжело скатывались по бледным щекам, капали с мокрых волос и неприятно пропитывали грязную толстовку. Усталость смешалась с запахом сырого асфальта и влажным воздухом, образуя своеобразный дурман, от которого клонило в сонливое состояние. Малая странность – девушка не нуждается во сне, но испытывает это обволакивающее сладкой пеленой чувство. Она бы соврала сама себе, если бы утверждала, что не хочет лишний раз прикорнуть где-нибудь в тихом прохладном месте. Высотные здания были окутаны лёгким туманом, растворяясь в серости светлого неба. Дождливый день давал о себе знать – было на удивление тихо, мало машин и людей в принципе, но военные оставались на своих постах. Анна оглянулась в очередной раз, восседая на крыше, как каменная горгулья. В таком положении она находилась добрые два часа. – «Я полагаю, было бы эффективнее бегать и искать его, бестолочь. Даже элементарные наводки слушать.» – девушка почесала темные волосы и склонила голову в сторону. Мокрые пряди отлипли от лица под действием гравитации. – Мы уже стремились по этим наводкам. И все время опаздывали. Знаешь, в конце концов, примерно в этой области он был замечен, – устало просипела Аллен, откидываясь назад и запрокидывая голову, подставляя лицо прохладным каплям. – Я так устала. – «От простого сидения на одном месте? Ну и ну.» – Руру что-то затевала, иначе Анна не могла толком объяснить это странное поступающее чувства непонятного наваждения. Будто в самые личные чертоги разума беспардонно вторглись и начали ворошить тот порядок, который девушка так бережно и нежно выстраивала все это время. – Что ты там опять задумала? – недовольно вскрикнула Аллен, когда это чувство, ворошащее нутро, только усилилось. Девушка подскочила с места, как ошпаренная кипятком, и начала нервно ходить по периметру крыши, сосредоточенно вымеряя шагами мокрое пространство. Руру же все это время молчала, явно чем-то увлеченная, и потоки брани, которые при обычных обстоятельствах она не стала бы игнорировать, были пропущены мимо ушей. Паника уже сдавливала горло, поселилась средь органов ядовитой змеёй, и отравляла порциями первобытных инстинктов, базовыми чувствами биологической природы ее организма. Как же хотелось сорваться прямо сейчас камнем вниз, да вот только ей ничего от этого не убудет. – «Пытаюсь сподвигнуть тебя хоть на какие-то действия, дорогая моя. Один момент, мне всего-то нужны понимание и терпение с твоей стороны.» – крайне паршиво, когда в твоей голове поселилось вот такое чудо, способное во вседозволенной манере копаться в твоих чувствах и голове. Анна начала было уже вновь оказывать сопротивление, как тело будто прошибло током, от которого девушка лишь коротко всхлипнула и свалилась, как мешок с картошкой. – Т-ты…что ты…– она бессвязно пыталась что-то выяснить, чувствуя себя, как парализованная, вернее, придавленная камнем. Тело резко потяжелело, а каждая невесомая капля дождя ощущалась, как увесистый и приличный по своей массе кусок железа. Страх снова дикой волной окутал Аллен, заставляя ту чуть ли не верещать от ужаса и боли. – «Упс, не то…ах, как же это…а, вот, точно!» – Просто избавь меня от этого уже!!! – истерично заорала девушка что есть мочи, на пределе своих возможностей срывая голос к чертям. До такого, что в ушах появился необъятный писк, от которого кругом шла голова. Как вдруг резко все оборвалось, а на смену боли и паралича пришло яркое знакомое чувство, которое не спутаешь ни с чем. Левый глаз привычно горел шипящей, но сейчас такой приятной болью. Единственной, которая приносила радость. – Как ты это…– Руру, кажется, довольно усмехнулась. Аня не чувствовала этого, но могла точно сказать, что это именно то, что сделала ее компаньон. – «Просто знаю. Ищи его,» – спокойно выдала Руру. Девушка во сто крат ярче теперь ощущала этот мир, а не так блекло, как при прошлых ситуациях. Если во время активации мутации она примерно понимала и с трудом могла ориентироваться, чтобы точно сказать, где находиться Алекс в данный момент, то теперь всеобъемлющее чувство поглотило ее с головой, унося на какой-то новый, неведомый уровень. Она ощущала себя…всесильной. Город будто пульсировал, словно один огромный живой организм. Мутные пятна – силуэты людей, которые бродили атакой муравьев по серым пропахшим сыростью улицам города. Сновали туда-сюда военные, патрулируя местности, а за ними тянулись писклявые датчики. Но было кое-что ещё, что заставляло ее сердце сломленной умирающей птицей трепыхаться в клетке ребер. Алекс. Это чувство вело ее, пульсируя мягким желтоватым и таким желанным светом. Осторожно поднимаясь так, чтобы не содрать руки в кровь в очередной раз под действием неконтролируемой силы, Аня оглядывалась по сторонам хаотично и беспорядочно, подобно маленькому животному, которое только ты выглянуло из своего убежища. Поведя носом в нужную сторону, она окончательно укрепилась на ногах и последовала за зовом, стараясь не обращать внимание на пролетающие вверху винтокрылые машины. Они, кажется, либо слепы, либо им не было дела до девушки, как до пизды до лампочки, поэтому никак не реагировали на то, что она, как ошалелая мчалась вперёд, абсолютно игнорируя внешние факторы воздействия. Желание добраться до мужчины было слишком велико, настолько, что оно могло бы переступить все моральные принципы. Убить готова. Всех и его, в том числе. Высказать ему все, что она думает о нем, рассказать про Дану, как она переживает. Но все слова застревают в горле вязким комом, который было невозможно сглотнуть, когда она увидела его силуэт. Выкрикнуть бы его имя, да в воздухе тяжело повисло молчание, символизирующее беспорядочный и хаотичный ворох мыслей в ее голове. Вот он, напротив, на крыше, стоит, как ни в чем не бывало и смотрит куда-то вдаль, как герой не ее романа. Он будто прирос к крыше каменной статуей, озирая город холодом своих стеклянных глаз. Если бы не обстоятельства, то она подумала бы, что это чёртово чучело или неудачный пранк бухих долбоебов, но желтое свечение, переливающееся красным, ясно говорило, что это Алекс – единственный в своем экземпляре. Она уже было набралась смелости вскинуть голову вверх, вобрать как можно больше воздуха в лёгкие и прокричать его имя, как он сам обернулся и застыл, казалось, не веря своим собственным глазам. Анна , разинув рот, уже готовая кричать во всю глотку, удивлённо смотрела на него в ответ. Момент, казалось, длился вечность, как бы комично это не звучало. Только она стёрла кровавый след со щеки, как он сорвался с места, мощными прыжками преодолевая приличное расстояние. И вот, он стоит напротив, внимательно оглядывая Аллен и при этом держа ее за плечи, как какую-то доску. Девушка уж слишком сильно сжалась и одеревенела от такого пристального внимания. Ее раны не остались без внимания, разумеется и само собой. На это он лишь раздражённо вздохнул, уже предвкушая, как будет неохотно латать ее ошибки. – Я…мы…это…– Аллен сморгнула жжение в глазу, возвращаясь в привычное состояние. – В порядке… – «Ты серьезно? Умудрилась такой момент испоганить, мямля!» – раздался истеричный голос в голове, который окончательно отправил девушку апперкотом в аут. Аня беспорядочно открывала и закрывала рот, как рыба на суше, моргая глазами и стряхивая с ресниц капли дождя. – «Ну что ты встала, как ни в пизду, ни в красную армию? Обняла бы его хоть!» – Я вижу, – не скрывая тона беспокойства в голосе, ответил мужчина, подчёркивая саркастичный характер своей короткой фразы красноречивым взглядом, направленным на худо-бедно заживающие раны. – Что с Даной? – Пулевое ранение в ногу. Я нашла нам новое убежище, поэтому она сейчас в порядке, укутана в плед и скорее всего спит, – Аня смотрела на мужчину, до сих пор не веря собственным глазам. Хотелось ущипнуть себя за руку, а лучше разорвать ее к чертям. – А ты…как…– но ее начатую фразу грубо прервали рывком за рукав. И только сейчас чутье девушки сработало, как положено. От Алекса исходила густая и холодная энергия. Энергия злобы. Она только успевала хватать ртом воздух, открыв его, потому что тащил ее мужчина невесть куда с ошеломляющей силой. – Говори быстрее, где вы остановились. Как ты вообще смогла допустить ранение? – его слова сквозили холодом и одновременно пропитаны обжигающей все нутро яростью. Анна нахмурилась, желая поставить этого сорванца одним словом на место. Допустить такое? Она из кожи вон лезла, чтобы уберечь Дану от всего этого дерьма, которым окатил их Дозор так душевно и любя, что спустя несколько дней у девушки все ещё болит спина. Чувство несправедливости ситуации тяжёлым грузом осело в груди, не давая нормально сделать вдох и выдох от переполняющей злобы. Да, она получила град пуль в спину, ее метал Охотник в стороны, она давала деру от Ударной группы, что есть мочи, чуть кишки наружу не родила, а в ответ получила вот такую «благодарность». Здравствуйте, вот вам грамота главного клоуна, дома в рамочку уберите и повесьте на самое видное место! Тяжелый ком возмущения, от которого она задыхалась и успевала только рот открывать, чтобы вдохнуть воздух, не давал ей ничего ответить ошалевшей заднице. У нее была целая туча аргументов, которые она бы привела, да вот только ворох мыслей в связи с последними событиями не давал ей этого сделать – все ее разумные доводы смешались в один огромный ком, который лучше всё-таки распутать прежде, чем подавать. А месть ведь подают холодной, не так ли? Аня тащилась за мужчиной тряпичной безвольной куклой, у которой болело все, что можно. Все, что было не сломано – разорвали в клочья, в том числе и сердце, что неприятно так выло белугой в острых когтях вязкой обиды и ревности. – «Вот же сука…Предлагаю прямо сейчас показательно отключиться и со мной чаи гонять.» – голос с «того конца провода» привел ее в чувства. Промямлив называние улицы, номер дома, этаж и квартиру, Аня окончательно ушла в червоточину своих мыслей, которые темными метастазами разъедали кожу и плоть. Довод Руру был проигнорирован. В конце концов, она отключится, но когда они уже пребудут на место, Алекс окутает своей заботой итак уставшую Дану, которую Аня до этого успокаивала сутками напролет, а сама Аллен останется в стороне грызть пальцы от зависти и давиться желчью. А может убежать? К чему ей эти разборки? Показательно она доказала всем и, главное, себе, что может если что удрать от преследующих военных, от монстров. В конце концов, постоять за себя. Чувство гордости крикливо истошно било в висках, отдаваясь в груди бешеным ритмом сердца и белым шумом в голове. Мозг в отключке. Все, приехали, мон шери, доставай монатки. Поезд загонов прибыл – целый вагон и маленькая тележка в придачу. Пиздострадай сколько душе угодно. Высотки мелькали перед глазами, словно в безумном танце ее поехавшей психики. Обрамлённые туманом, они растворялись в сознании, как наваждение, которое она хотела бы смахнуть рукой, да сил не было. И желания. Можно было бы к Руру обратиться с данным вопросом, но что она может сделать? Маленький демон не всесилен в таких ньюансах, а потому приходилось полагаться на опыт своих стальных нервов, которые уже трещали гитарными струнами, грозясь вот-вот разорваться. А срыва ненормальной развитой никто ведь не хочет, верно? Но капюшон впереди доказывал обратное. Каждый раз он испытывал ее выдержку на прочность. И не приведи Господь, он своего добьется уже вот-вот, если скажет хоть одно-единственное едкое замечание в ее сторону, что-то из ряда «Ты почему пылинки с нее не сдувала?». Ане было интересно, что этот кадр вытворит, когда увидит сонное зареванное лицо любимой сестрицы. Она разорвет его к чертям своими острыми клыками, как псина сырой кусок мяса. Не зря говорят, что Мерсеры отпетые наглухо упертые бараны, своих целей они добиваются всегда и любыми средствами. Дверь распахнулась крайне резко и неожиданно настолько, что Дана визгнула и подпрыгнула на месте, готовая пробить потолок и умчаться прямиком в стратосферу. Аня хмыхнула, изогнув уголок губ в подобии ухмылки, и ещё раз подтвердила себе, что для Мерсеров нет ничего невозможного. Интересно, а что было бы, если бы Аня упомянула так невзначай, что Дана и в канализации уже побывала? Какое только дерьмо младшая сестра этого долбоеба не видела за эти несколько дней, просто уму не постижимо. Ответ очевиден – голова Аллен рассекала бы просторы Манхеттена стартуя прямиком с той крыши, где произошло их долгожданное воссоединение, которое не оправдало ее ожиданий. – «Ну, а что я хотела? Теплый объятий, поцелуев и обещаний больше никогда не бросать?» – горько заметила про себя Аллен, как-то слишком задумчиво, как заметила Дана, кося взгляд в куда угодно, но не на нее и Алекса. Только она хотела, задать вопрос, как Аня пресекла ее на место твердым взглядом, словно гвоздь. В глазах так и читалось «Не нужно». Резко выдернув руку из хватки Алекса, она осталась стоять возле входа в квартиру, наблюдая за воссоединением семьи. – «Как трогательно, сейчас слезу пущу,» – противно пискливо сказала Руру. Ане от чего-то кажется, что она прямо состроила на лице эту гримасу умиления, вытирая средним пальцем скупую слезу с бледной щеки. – «Ты себе льстишь,» – спокойно подумала Аня, на что получила охуевший довод о том, что она дочь подзаборной путаны, и вообще элементарного воспитания не имеет. Аня имеет только свои нервы и девственность Алекса. Большего ей не нужно. – Алекс? – ошарашенная Дана вскочила с дивана, откидывая плед в сторону. Вот только рыжая макушка забыла, что у нее пулевое ранение, поэтому младшая Мерсер тут же скривилась в три погибели от приступа обжигающей ноющей боли в саднящем месте. Алекс подскочил к ней и, стараясь максимально аккуратно придерживать сестру за плечи, усадил ее обратно. Притащила Аллен бомжа домой на свою голову. Мимолётный холодный взгляд скользнул по ее одинокой фигуре, пристроившейся возле входа в комнату, красноречиво говоря что-то на подобии «потом поговорим», на что девушка рвано выдохнула, все же ощущая этот укол зависти, о котором, задыхаясь от клубов пыли и боли, разглагольствовала в том зловонном переулке. Решив для себя что-то и сделав определенные выводы, Аня под шумок белой тенью выскочила в подъезд и умчала прочь из этого дома. Подальше, чтоб не гложило. – «Ну и куда ты теперь?» – спросила Руру уже скучающим голосом. Видно, ей это представление тоже знатно поднадоело, так что Аллен только могла посмеяться, истерично так, с намеком на внезапный нервный срыв, после которого обязательно нагрянет удушающее эмоциональное выгорание. Эта алекситимия давила на плечи так тяжело, что ноги подкашивались, норовя согнуться из каких-то своих соображений. Но Аллен упорно, как баран, ещё умудрялась расходовать остатки собственных сил, поэтому уже на улице она позволила себе выдохнуть и разрыдаться, как маленькому ребенку, который запутался в собственных чувствах и не понимал, чего он хочет. От такого даже Руру притихла, когда Аллен срывающимся хриплым голосом выла в переулке. Но ее горький крик утопал в гуле огромного города, уносимый ветром прочь в какие-то неизведанные дали. Она скатилась по стене дома вниз, не стесняясь выкрикивать ругательства в сторону Алекса. В сторону Гентек. В сторону военных. В сторону всех. – Блять…блять…блять! Да ебитесь вы все в три прогиба! Пропадите пропадом! Ответственность всегда вымораживает. Оно присасывается так крепко, до онемения, и высасывает из тебя остатки того, что ты так трепетно и бережно сохранял на протяжении долгого времени. Силы, желания, мечты – все сереет и растворяется в омуте мертвого города, в котором люди рождаются, женятся, рожают новых и умирают. В котором живут своей жизнью, судорожно строят планы на завтрашний день, вот только планы эти – песочный замок, который смоет первой же волной. В котором боятся каждого шороха, думая, что в своих темных коробках, именуемых зданиями, они в безопасности, как за семью замками. Бледные руки, тресясь, сдавили горло. В носоглотку ударил запах – металлический и вязкий, нежными объятиями обволакивая лёгкие. Запах крови. Она не могла дышать, но так бы даже лучше. Тошнота держала ее в одном положении, казалось, что при каждом движении содержимое желудка неминуемо выплеснется наружу саднящим потоком. У нее все уже встало поперёк горла давным-давно, ещё когда она очнулась в этой зловонной канаве с тяжёлым ранением. Мимолётные радости не приносят ничего. Они приятной сладостью оседают на языке, но затем после них ощущается горечь – вкус воспоминаний и боли утраты. Она не хочет чувствовать радость. Чтобы не чувствовать этого больше. Горло сдавило спазмами от приступа истерики, которая накатывала тяжёлыми раскалёнными волнами расплавленного железа, претендуя похоронить ее внизу под холодом, где не чувствуется больше ничего, кроме дрожи и зудящей пустоты. Этот терновник, сковавший тело, терзал ее душу своими шипами, разрывая в клочья, заставляя визжать, как умирающее животное от нестерпимой боли. Он путает обычные эмоции в плотный клубок чувств, который она умывает своими солёными слезами и пытается распутать дрожащими руками, которые охватил неимоверный тремор. Сердце ныло и трепетало в этой ржавой ловушке, жаждая вырваться наружу, но по итогу страдает только больше, получая смертельные ранения. – Ну-ну, все, успокаивайся, – Руру осторожно гладила ее макушку своей тонкой бледной рукой. Заботливо прижимала к груди, как мать, которая успокаивает ребенка, когда тот неуклюже упал и содрал кожу на коленках. – Ты, моя дорогая, совсем уж голову потеряла – плакать из-за таких мелочей, – Аня не видела, но чутко ощущала слабую улыбку на лице Руру, которую та не выдавливала из себя по своему обыкновению, а вполне искренне выражала свои истинные эмоции. Правда, насчёт «истинных» Аня сомневалась как никогда раньше. Червь сомнения поселился внутри и разъедал органы своей вязкой желчью, которую девушка уж слишком жадно впитывала, готовая упиваться ею до потери пульса. Отравлять себя, полностью отдавшись червоточине, в которой плещутся ее черти – чем не занятное дело? Однако, от этого было больно. Физически. Раздирать ногти в попытках заживо содрать с себя кожу, полностью отдавшись животному страху и сигналить инстинктами – только это она и могла сейчас делать. Говорить…нет, кричать, громко до истошного о том, что ей плохо, что ей нужна помощь. Руру осторожно перебирала ее волосы и в принципе понимала эти чувства. Их ментальная связь слишком сильна, чтобы не знать всех намерений Аллен. А что хотела она? Наверное, простой людской утехи, которую все утехой и считают – любви. Одно слово может вложить в себя весь спектр сложных чувств, которые человек может передать их одним только простым словом, но Аня с тошнотой наблюдала за тем, как другие люди не чураясь обманывают друг друга и прикрываются этим святым звучанием, играющим на кончике языка сладостью. Оно слишком много значит, чтобы им пользовались простые смертные, которые попросту не ценят этого. Аня хотела иметь круг людей, которых она бы называла семьёй. По-настоящему. Без каких-либо сомнений и подоплек. До истомы в лёгких вдыхать этот запах уюта, тепла и света, пропитаться каждой молекулой этой любови. И жить, как обычные семьи живут своей жизнью. – Я в порядке…– тихо просипела девушка, поднимаясь с колен ее маленького демона. Она одарила ее пустынно-мертвенным взглядом, так устало и вяло, что даже у блондинки сердце сжалось в разбитый комочек. Алекс Мерсер – знак равно – «долбоёб». Это обычная аксиома, которую познал каждый житель Манхеттена ещё давненько, но вот до Ани все никак не может дойти эта простая истина, от которой Руру скрипела зубами и кусала ногти. Паллиативная мысль о том, что тот способен хоть на какие-то знаки благодарности и чувство справедливости разъедает мозг своими желтоватыми клыками, пропитанными одурманивающим ядом, от которого способность мыслить отключается за один щелчок. Аллен что-то промямлила нечленораздельное, с трудом смотря на окружающий мир сквозь растрёпанные патлы тусклых волос, которые бы бальзамом намазать, пропитать маслами. А ещё лучше витаминки выпить. В груди горько и тошнотворно защемило нервные окончания, от чего спазмами сдавило лёгкие и свело носоглотку странной судорогой, от чего ей было трудно вдохнуть простой воздух, а равно выдохнуть. Она застыла, смотря перед собой расширяющимися глазами, и ждала, пока ее отпустит окончательно от этого приступа истерики, которая все никак не могла утихомириться и продолжала буйствовать, упиваться ее болью. Склизкие когти сжали желудок в тугой ком, вызывая чувство тошноты и холодные мурашки по всему телу. – Точно? Видок паршивый, будто тебя сожрал Охотник, пропустил через пищеварительную систему и высрал в таком состоянии. – усмехнулась блондинка, отодвигаясь от Ани, когда удостоверилась, что та вполне способна самостоятельно ориентироваться в пространстве и осознавать суть происходящего. Аллен что-то снова прохрипела, видимо, уже в адрес Руру и села напротив. Обычная комната библиотеки, в которой она находилась в прошлый раз. Тишина обволакивала плечи теплым покрывалом, успокаивая разбушевавшиеся нервы. Спокойствие молочными волнами убаюкивало бдительность, вытирала ее соленые крокодильи слезы и давало понять, что она в безопасности, а бояться нечего. Никакой психологический фактор не повредит ее мысли, она может спокойно выстраивать последовательность событий без вмешательств, формируя новый тягучий поток рассудительности и здравых мыслей. Помещение было богато залито светом утреннего солнца. От светлых обоев исходило лёгкое свечение, лучи света играли бликами на узорах, слегка раздражая зрение. Книжные стеллажи пахли елью и ещё чем-то – похоже на одеколон. Его запах. Аня невольно поежилась, почесала нос и тихо чихнула, как ёжик, недовольно жмурясь и сводя брови к переносице. Она и не заметила, оглядывая обстановку, как Руру чем-то шуршала сбоку, мелькая перед боковым зрением Ани туда-обратно, пока острый слух развитой не уловил журчание воды. Она метнула удивленный взгляд темных глаз на своего компаньона, которая спокойно в заботливой (и нехарактерной) для себя манере заваривала той успокаивающий ромашковый чай, предварительно кинув три ложки сахара, прямо как Аня любит. – Что? Не смотри на меня так. Я не хочу выть в твоих кошмарах белугой. Это очень неприятно, знаешь ли, – недовольно заворчала Руру, даже не глядя в сторону Ани, что так и продолжала сидеть на полу, как ребенок, которому дали время адаптироваться к новому месту жительства. На щеках блондинки заиграл лёгкий румянец от такого пристального внимания, на что темноволосая легонько хихикнула, но все же говорить ничего не стала. Не хотела портить этот момент каким-то едким замечанием, ведь то тепло, что лёгким потоком прошлось от груди прямо до кончиков пальцев, действительно было сладким и удивительным. Но было что-то ещё. Тот маленький закоулок, который оплел ее сознание черными липкими нитями, таил в себе что-то дурное и не связанное, как какой-то бред психбольного, который отправлял ядом и даровал мозгу иллюзии спокойствия и воодушевления. Рот медленно наполнялся вязкой теплой слюной, переливаясь на языке солёной горечью. Липкий ком в желудке вяло шевелился, как если бы состоял из червяков – медленно пополз вверх по пищеводу, скользя по влажным стенкам быстро и ловко. Но возмущенный вопль встал посреди горла, перекрывая возможность говорить. Что-то не то. Что-то странное таилось в этой атмосфере уюта. Она была такая лживая и ненастоящая, что хотелось трястись в припадке от отвращения, но тело вплоть до кончиков пальцев окоченело в немом ужасе, когда сознание поплыло нефтяными пятнами. Все, что Аллен могла делать – моргать, так неистово быстро, что свет, пробивающийся сквозь ресницы, был похож на приступ, который испытывает эпилептик. Что-то внутри начало интенсивно сокращаться, неприятно хлюпая во влажных органах и сдавливая сердце ржавой проволокой, как это обычно делают головорезы, обматывая биту, чтобы вышибать мозги обращённых в зомби людей. Оно билось часто, ломая ребра на осколки, вырываясь и прорастая в груди черными жилами, наполненными темной густой кровью. Белый шум заполонил пустоту в ее сознании оглушительным воплем тысяч людей, когда она мутным взглядом смотрела на эту улыбку «от уха до уха», играющую на устах Руру жуткой насмешкой нелепого клоуна, у которого за пазухой в качестве подарка маленькому ребенку припрятан топор. Забавно, как человек может провести недели, месяцы и даже годы, готовясь к кошмару, который скорее "когда", чем "если", а затем, как только убедил себя, что принял этот конец света и смирился с последствиями, он действительно настает, при чем внезапно. И оказывается, что ты вовсе не смирился, падаешь на колени, прямо там, где стоял, ошеломлённый потерей, к которой ты никогда не был готов. Изнаночная сторона сознания выворачивала ее нутро наружу своими тисками, разрывая плоть острыми, как бритва когтями. Она выла и стонала, требуя свободы, которую Аллен заперла за семью замками и похоронила глубоко в себе под грузом ответственности. Ее вторая сторона, которая жаждала боли и ярости. – Ты ведь знаешь, что мы обе хотим этого. Посмотри на себя, ты как калека, которая не может и пары движений сделать. Просто посмотри на это с другой точки зрения. Думай. Сейчас Руру все исправит, как делает это обычно. Она побренчит ложечкой об окаемку кружки в нежном пригласительном жесте и поможет Аллен прийти в себя. Но ее маленький демон сейчас был не здесь. Она была где-то там, далеко, на задворках ее сознания, когда Аня перешла ту черту в глухую пропасть, может как-то и не осознанно, но под каким-то влиянием, и теперь летела вниз головой на кафель, чтобы расшибить череп с мозгом, как арбуз на две части, и выпустить то действительно ужасное нечто, которое хрипело раковой опухолью в груди, как распятый на кресте Иисус. Лицо блондинки мелькало в белом шуме размытым образом под оглушительный стук сердца, окончательно теряя свои очертания и превращаясь в кровавое месиво, мерзко хлюпающее и источающие зловоние. Эта вязкая плоть отрывалась от тонких кусков белоснежной кожи и падала к ногам с мерзким чавканьем, сподвигая девушку пятиться назад, словно испуганному ребенку. Аллен задыхалась, когда ее горло обвили черные сосуды, неистово сжимая в хватке окоченевшей трупной рукой смерти, заставляя захлёбываться слюной и рвотным позывом, который отдавал металлическим вкусом. Лопатки упёрлись в книжный стеллаж. Образ тонкой девушки в белом платье окончательно потерялся в кровавой дымке и черных жгутах, охвативших помещение липкими путами, с которых капала какая-то жидкость, впитываясь в мягкий ковер, от чего он ощущался мокрым и сладко-приторно хлюпал от каждого движения. Что-то капнуло ей на щеку, когда она вздрогнула. Горячая и одновременно холодная капля скатилась вниз по подбородку и продолжила свой путь вниз. А затем ещё и ещё. Вместо силуэта Руру на горизонте взгляда маячила, шатаясь из стороны в сторону, как бухой клерк, брюзжащий кровью вместо смешанной с алкоголем слюной, фигура, сплошь и рядом испещренная глубокими рваными ранами. Куски плоти держались на тонком слое кожи, отслаиваясь от тела, как капустные листы. Оно двигалось, извергая из горла помесь свистящего хрипа и радостные вздохи. От этого разило, как от гнойного разлагающегося трупа – запах заполонил помещение, закупорил ноздри, впитался в носоглотку, не давая нормально дышать, а лишь задыхаться в слюне и коме рвоты, который все ещё сдерживался сокращающейся от немого крика глоткой. Оно неожиданно резко застыло. Руки обвивали эти путы, позволяя двигаться обезображенной фигуре, как марионетке, которой искусно управляет мастер своего дела. Слишком ломанно и неестественно оно выворачивало свои конечности до хруста в костях, походка была хромая, как у побитой умирающей лошади, но оно вдруг встало, будто парализованное. Аллен лишь оставалось дрожать загнанной в угол добычей и наблюдать за этим театром одного актера, в ужасе разинув очи. В голове вместо белого шума теперь играла симфонией глухого композитора помесь из криков, рычания и неразборчивых голосов, проносящихся в сознании за один миг, но который поставили на повтор, как будто сломанная виниловая пластинка. Ощущать себя паралитиком или калекой самое ужасное, что может выпасть на долю человека. Беспомощный зверёк без возможности двигаться, как под действием дротика с парализирующим веществом. Именно это испытала Аня, когда чудовище, истошно визжа, кинулось на нее так резко и молниеносно, что ей оставалось только икнуть, а затем соскочить с места, живо озираясь по сторонам. Она тяжело громко дышала, иногда вскрикивая и что-то хлюпая себе под нос, ощупывая в хаотичных движениях все вокруг и себя в том числе. Измазанные в крови руки скользили по лицу, мазая всю эту дрянь по бледно-синей коже. Горячая и свежая по ощущениям, остро пахло металлом и чем-то ещё. Только когда приступ окончательно сошел на нет, она отчётливо ощутила, как полость рта была наполнена кровью, а язык уже немел от этого привкуса. Аллен, отдышавшись и окончательно осознав, что все это – просто кошмар, мелко задрожала и тихо заплакала, пряча лицо за темными прядями волос. Это невыносимо. Руру молчала. Усталая и вялая, девушка плелась по улице вдоль стен жилых домов, куда ее взгляд падает. Путалась в переулках, тупиках, людях и атмосфере эхом отдававшейся в голове пустоты. Взгляд скользнул куда-то в сторону, когда она уткнулась в отсыревшую бетонную поверхность здания холодными руками, и только тогда она осознала – вернулась на место своего отбытия. Здание возвышалось над ней огромной серой мемориальной плитой, будто здесь покоится сама смерть в лице одного не очень приятного молодого человека. Вязкая слюна, скользя по пищеводу скользкой улиткой, плюхнулась в желудок тяжёлым невыносимым комом, будто она проглотила приличный по своим параметрам булыжник. Жгучая неприязнь окатила ее ледяной водой из дырявого ведра. Аллен не хотела возвращаться в это место, но неосознанно всё-таки пришла обратно, будто ведомая своими подсознательными чувствами и рефлексами. – Вот я и дома. – врать себе у нее всегда хорошо получалось. Так было порой легче переживать что-то. Будь то горький опыт или тяжёлое ранение. В первом случае она руководствовалась фразой «Ничего, из большей задницы выкорабкивалась», во втором же «Пустяки, маленькая царапина». Но факт оставался на своем прежнем месте, как верный пёс, который ждёт, чтобы хозяин наконец-то его заметил. Она убегала от этого, замкнувшись в порочном круге, который стягивался на ее горле мертвой петлей, грозясь впиться жёсткой веревкой в бледную нежную кожу до кровавых улыбок, и придушить. Аня не могла назвать это пристанище своим домом. Будь она хоть сто раз блудной дочерью, противиться очевидному было слишком глупо. Она внимательно смотрела на кое-где отблескивающие светом квартир окна в ночной мгле и будто ждала ответы на свои вопросы. Но здание, все ещё мертвецки холодное, молчало. Она выдохнула сырой воздух и шагнула по ступенькам вверх, открывая дверь и скрываясь в тусклом свете подъезда. Очень хотелось попасть в то место, которое она смогла бы с уверенностью назвать своим домом. Но судьба будто насмехалась над девушкой, подкидывая неожиданные повороты, от которых закручивало в тугую спираль, ломая кости, органы и боевой дух в труху. Некоторые люди просто рождены для того, чтобы думать о своих страданиях, не в силах что-либо изменить. Некоторые просто рождены, чтобы мучиться, судорожно пытаясь вдохнуть запах такой желанной, но не предназначенной для них жизни. В ее случае, кажется, все было именно так. По крайней мере, она так думала. А Руру все молчала, не подавая каких-либо признаков жизни. Это немного напрягало, но сейчас Аллен думала совершенно о других вещах, не заботясь о благополучии своего компаньона. Голова под завязку набита непозволительно тяжёлыми мыслями, которые, будто рой пчел, больно жалили ее тело, накачивая тело своим ядом. Он токсичный, разъедает кожу и плоть, заставляет кривиться и хмуриться, но ей, казалось бы, не привыкать, верно? Она получила достаточно пиздюлей от солдат, от простых гражданских, от заражённых, от Алекса, от каждой подзаборной дворовой псины. Ее пинают, как мячик, которым почему-то очень весело играть. Но этот живой комок все ещё старается держаться на честном слове, обещая себе, что все наладится. И стоит ей только смириться с мыслью о том, что никто о ней здесь, в общем-то, не печется. Она лишь пушечное мясо, которое можно пустить в расход при самых крайних случаях. Она разведчик обстановки. Она ценный биоматериал для учёных, которым только и остаётся, что пускать на нее слюни, гаденько потирая свои шершавые ладошки, задыхаясь в желаниях и от одной только мысли изучить ее, препарировать, осмотреть каждую клеточку тела. Она лишь пустое место. Никто о ней не позаботится, кроме как она сама о себе. Но вот только незадача – сама она заботиться о своем существовании и не собиралась, готовая прямо так с места отправиться в лапы к врагам и сдохнуть где-нибудь в подворотне. Шаги по ступенькам отдавались в ушах гулким эхом. Она поднималась медленно и крайне нехотя, будто неведомая сила тянула ее за руку вверх, а Аня упиралась ногами в землю, как настырная коза, не желая всем сердцем подчиняться чьей-либо прихоти. Все же что-то бунтарское осталось внутри Аллен. Находиться под чьей-либо волей она не желала. Иронично, что в таком состоянии девушка умудрялась сохранять какие-то свои незначительные на фоне всего происходящего принципы, которые могут глубоко засунуть в задницу в любой момент настоящего. Никого не волнует, чего ей там хочется. – «Ну да, а чего я ожидала. В конце концов…» – она резко остановилась, осматривая внимательным взглядом знакомый пролет, как-то нервно подергивая пальцами онемевшей руки. – «Неважно. Просто буду делать то, что должна.» Она тенью скользнула к двери, касаясь пальцами железной ручки и осторожно надавливая на нее. Та послушно поддалась с характерным щелчком, впуская заблудшую душу в светлое теплое помещение. На какой-то момент стало спокойнее, но это чувство быстро улетучилось, стоило ей кинуть взор на сидящих рядом друг с другом Дану и Алекса. Сестра что-то слишком увлеченно объясняла своему брату, активно жестикулируя руками, как маленький ребенок, который только что познал простую, но для него очень удивительную истину. Мужчина был повернут к Аллен спиной, иногда что-то кивал и коротко отвечал. – «Кажется, поладили. Стоп, а они ссорились? Наверное. Дана могла бы высказать ему что-то,» – брюнетка пожала плечами, отвечая на свои собственные мысли таким образом. Углубляться во что-то, а тем более думать, не хотелось от слова совсем. Хотелось отключиться, чтобы не чувствовать эту тяжесть, якорем повисшей на ее шее и тянущей ко дну. Аня слышала все, как через прочный барьер. Как-то притупленно и гулко, видимо, не слишком вникая в суть того, о чем говорили эти двое, поэтому весь их разговор шел мимо ее ушей. Аня, сохраняя гробовое молчание, прошла на кухню, где достала из холодильника добытую не совсем честным методом газировку. Бутылка открылась уж со слишком громким пшиком, от чего Мерсеры замолчали, устремив свои взоры на девушку, которая появилась для них и правда неожиданно. Слишком тихо она ходит. Аллен как-то это не заботило, она находилась в своих мыслях по сей момент и срала абсолютно на все с высокой колокольни. Поэтому их внимание она ощутила на себе лишь когда повернулась к семейству всем своим лицом. Испачканная в крови, устала и потрёпанная, она застыла, так и держа в руках газировку. – Вечер добрый, – спокойно сказала она, делая первый глоток, который шипящей болью неприятного вкуса обжёг сухое горло. Она нахмурилась, отстранившись от бутылки, и внимательно прочитала название. – Фу, он виноградный. Дерьмо. – Доброй ночи, – спокойно кивнул Алекс, а Дана пребывала в ошеломлении от такого вида девушки, не находясь в словах. – Где ты пропадала? – Аня вопросительно мыкнула, делая ещё один глоток, игнорируя неприятный вкус дешёвой газировки. – Да так, гуляла, – сглотнув напиток, сказала она и посмотрела на себя в зеркало. – Ох блять, нужно марафет навести. Я в ванную, – она махнула рукой в прощальном жесте, собираясь уйти. – Ты можешь спокойно привести себя в порядок без водных процедур, – усмехнулся Мерсер краешком губ, внимательно прожигая напарницу взглядом голубых глаз. – Буду при многом благодарна, если его Высочество Александр Мерсер, аки великий Зевс и гроза районного отделения по борьбе с терроризмом удостоит меня своим вниманием и обучит этому приему, – закатив глаза, ответила девушка, от чего мужчина легонько хохотнул, как и Дана за его спиной хихикнула. Аня устало вздохнула, опуская руки, которые она держала на скрещенными на груди. Шутить ей совсем не хотелось.