Список мертвых

      — Да ты меня клеишь!       — Что вы! Я и не помышлял ни о чем…       — И что твоя лапа делает на моем колене?       — Это недоразумение!       — Опять?.. Эй, я же не говорю ее убирать!       От драматичной растерянности на лице блондина Наранчу пробирает смех. Он восстанавливает в памяти каждую проведенную вместе минуту и смеется все громче, удивляясь тому, как долго не мог найти объяснений поведению этого чудика.       Чудик отличался ото всех остальных масштабами посмертного жилища — в его распоряжении был целый замок, полностью занимающий собой островок посреди неспокойного зимнего моря. Из этого самого моря он и выловил своего гостя: впоследствии Наранча утверждал, что решение утопиться замертво было вызвано исключительно научным интересом. «Вы рыдали и молили забросить вас дальше в море», — аккуратно напомнил Цезарь Антонио Цеппели позже, пытаясь отогреть трясущегося, точно мокрая собачонка, Наранчу у старого радиатора, на что тот лишь надул губы и отвернулся. В тот момент он еще не вполне отошел от душивших накануне истеричных рыданий с дубовым привкусом виски. Однако Цезарь быстро отвлек подростка от уничтожающей печали: с одной стороны, он возился с Наранчей, как с трехлетним ребенком — на руках занес внутрь, развесил одежду для просушки и даже пытался лично растереть полотенцем; с другой — регулярно подливал алкоголь и так преувеличенно уважительно обращался, что в конечном счете Наранча почувствовал себя престарелым инвалидом. Должно быть, так и должны вести себя сиделки со страдающими деменцией дедулями. Но какой дедуля заслужил наказание из такого числа слащавых фразочек, сколько может употреблять этот тип, всего лишь предлагая выпить вина или пройтись по замку?.. При этом Цеппели так часто открывал перед ним дверь и подавал руку на лестницах, что Наранча и в самом деле почувствовал себя немного ущербным, почти не говорил и даже начал прихрамывать. Последней каплей стал произнесенный с раздражающе милой улыбкой ответ на вопрос Наранчи о том, каким именно способом юноша был убит: «Думаю, это история не для таких нежных ушек». Подросток, опешив, даже не спросил, что этот урод против них имеет, зато с момента той фразы украдкой рассматривал себя в каждой зеркальной поверхности, тщетно пытаясь понять, что не так с его ушами. Обычные же уши. Такие же, как у всех. Что за странный наезд? Какого черта его уши вообще комментирует чувак со странным макияжем и перьями в голове? И какая мать догадалась назвать сына в честь салата?..       Однажды Цезарь словно невзначай произнес нечто в духе «если честно, вы выглядите так, будто предпочитаете женщин». Наранча ненадолго выпал из реальности, пытаясь осознать, что только что произошло. Неужели его назвали чересчур гетеросексуальным на вид?.. Другое объяснение возникло следом и показалось более правдоподобным — его приняли за бабу. Надо было все же позволить чудику помочь с полотенцем… «Да нет, я больше по мальчикам», — после сдавленного смешка заверил его Наранча и решил дальше плыть по течению, пока ситуация не разрешится как-то сама собой.              — …я же не говорю ее убирать!       — Но… что мне… — смешался Цезарь.       — Для начала, налей-ка мне еще вина, чувак.       Цеппели элегантно наполняет оба бокала, хотя едва притронулся к своему. Наранча некоторое время колеблется, пытаясь вспомнить, как нужно его принять по всем правилам снобского общества, но в итоге просто ухватывает всей ладонью — той рукой, на которой костяшки не сбиты от недавнего удара в стену — и делает несколько больших глотков — вино в замке уж точно лучше того пакетированного пойла, которое ему перепадало во времена жизни на улице, и его вполне можно пить как сок. «Деревенщина», — тихо, но отчетливо бормочет себе под нос Цезарь. Ловит его смеющийся взгляд и быстро улыбается в ответ:       — Кажется, вам оно по душе.       — Ага. Вообще нормальная тема.       Цезарь фыркает и отворачивается к окну. Будто ему не осточертел этот пейзаж.       Зато Наранче пока не надоело смотреть на вьющиеся за стеклом снежинки. За ними — неясная густая серость предрассветных часов. Если верить Цезарю, то там, вдали, должна быть видна набережная Венеции, но море кажется бесконечным вокруг крохотного островка. В каждой точке замка можно различить его гомон, гул промозглого ветра и клубящихся у подножия волн. Внутри так же тускло и затемнено, как снаружи — редкие старомодные лампы дают свет прерывистый и неровный, теряющийся под высокими потолками. Сырость и холод преследуют, быстро становятся привычными, поселяясь где-то в самых костях. Цезарь попытался было уступить ему свою длинную зеленую накидку, но Наранча предпочел закутаться все в то же огромное полотенце поверх едва высохшей одежды, и теперь немного жалел об этом решении: хотел бы он посмотреть, как этот выпендрежник ежится и стучит зубами.       Обводя взглядом скудно обставленное помещение Наранча в который раз думает о том, что в таком большом «доме» должно быть еще более одиноко, чем где-либо. Только серая кладка стен и прорези стрельчатых окон между тобой и бесконечной усталой метелью снаружи, рокот моря, прокатывающийся по пустым комнатам и тренировочным залам. И так — целую вечность. Он благодарен Цезарю за то, что сейчас нет хотя бы нагоняющего смутную тревожную тоску электрического мигания: комната освещена парой оплавившихся по середины свеч, укрепленных в слишком большом для них почерневшем витом канделябре. Их теплого желтого пламени хватает лишь на пару плохо протертых от пыли бутылей вина с бокалами, крохотную часть длинного стола и двоих сидящих за ним людей. Наранча смотрит в красивое, почти умиротворенное лицо Цезаря, пляшущие в светло-зеленых глазах огоньки-отражения, и хочет спросить, погибал ли кто-нибудь по его вине. Хотелось ли ему погрузиться в лижущие каменный фундамент холодные волны цвета разведенных чернил, умирая нескончаемо долго. Нет, не похоже. Как бы мало он ни рассказал, Наранча понял, что даже своей нелепой смертью Цеппели постарался принести пользу другим. Ему будто не о чем сожалеть на этом свете.              Перед тем, как оказаться в окруженном водой замке, Наранча попал в другое место. Совсем не холодное и не огромное, но такое же темное: свет чахоточными лучиками проникал через затворенные пластиковые жалюзи на окнах, едва освещая гостиную со стеклянным журнальным столиком и расставленными вокруг него кожаными креслами и диваном. Здесь все выглядело до боли дорого и безжизненно чисто, так, что было неловко ступать на незапыленное ковровое покрытие, чтобы пересечь комнату и взглянуть на единственного человека в ней.       Сердце, давно не бьющееся по-настоящему, услужливо сымитировало болезненный провал: Наранча никогда прежде не видел этого мужчину, но без труда узнал его одежду. В их прошлую «встречу» она была изорвана в клочки и насквозь пропитана кровью, облепляя еще теплые, изрешеченные Aerosmith, останки.       — Здравствуй, — ровным голосом произнес Ризотто Неро. — Не ожидал увидеть тебя здесь.       С минуту Наранча бессмысленно смотрел в спокойные красно-черные глаза, на полный виски круглый стакан в его руке: Ризотто как будто и не собирался пить, лишь покачивал, слушая мерный плеск жидкости и постукивание кубиков льда.       — Хорошо выглядишь. Таким… целым, — пробормотал наконец Наранча.       — А ты — мертвым. — Убийца поставил стакан обратно на столик. — Босс?       Наранча нервно кивнул, переминаясь с ноги на ногу.       — Садись, — Неро похлопал по месту на диване рядом с собой и отодвинулся, стоило Наранче опуститься на краешек. — Знаешь, единственное, о чем я действительно жалею — что не успел убить его. Мне это почти удалось. Задержись твой Aerosmith на несколько секунд, босс был бы мертв раньше меня.       — Э-э… прости? — неуверенно спросил мальчишка, избегая смотреть в его сторону.       Как, однако, неловко оказалось встречать на том свете убитого тобой человека.       — Тебе стоит просить прощения не у меня, а у тех, кого он убил после. — Ризотто безразлично пожал плечами. — Такие ведь были?       Наранча сжал кулаки, до боли вонзая ногти в ладони.       — Вот, значит, как, — хмыкнул Ризотто. — И сколько твоих друзей успело погибнуть?       Это не то время и не то место, чтобы плакать. Не тот человек, при котором можно плакать. Эти мысли такие жалкие, бестолковые и неважные в сравнении с тем колоссальным чувством вины, которое оглушает его, наваливаясь тяжелой раздавливающей волной.       Почему до этого он ни разу не задумался о том, что, не будь тех выстрелов, все могло сложиться по-другому? Что, если Ризотто Неро действительно мог победить босса, и все закончилось бы тогда, на Сардинии? Поверх рези от слез в зажмуренных глазах упорно восстает картина старого особняка с остроконечной крышей, пронзительно-бирюзового безмятежного моря и дикого пляжа с узкой полоской песка у самого края воды. Тела с огромной дырой в груди.       Перед самым его уходом из солнечного египетского отеля Какёин спросил, кого Наранча надеется найти, путешествуя по случайным местам. «Друга», — ответил он тогда.       Друга, которого сам же убил?.. Еще Наранча добавил, что не хотел бы встретить здесь маму — ведь в таком случае она увидит, что ее ребенок не дожил и до двадцати. Умер так рано, ничего не успев наверстать и исправить… Теперь Наранча жалеет, что не умер еще раньше — так, чтобы никого не сумел за собой утянуть. Что, если после него в Колизее погиб кто-то еще?       Мальчишка не заметил, когда бегущие по щекам ручьи безмолвных слез превратились в шумные дерганые рыдания, а сам он опустился на пол, сотрясаясь всем телом и пряча лицо в коленях. И как он только не пришел к этой мысли раньше? Он не может знать, сколько еще смертей последовало за Аббаккио и его собственной, но уверен, что виноват в каждой.       Толчок в плечо. Наранча поднимает голову, чтобы сквозь дрожащую пелену разглядеть протянутый ему стакан. Осушает залпом, почти не чувствуя едкого привкуса алкоголя, смешавшегося с солеными слезами.       — Так сколько? Сколько друзей умерло у тебя?       — Я… я даже не знаю.       — У меня — все.              — Что-то случилось? — Цезарь пытается проследить направление его остекленевшего, слишком блестящего, взгляда, но видит только снег и темноту.       — Ничего. Залип. Красиво, ебать, — тычет в сторону окна Наранча, тихонько шмыгая носом и скрываясь за бокалом. — Наливай еще! Не жалей, если хочешь, чтобы тебе перепало, Альфонсо-развратитель, — он звонко смеется, опять вспоминая излишне кинематографичные ухаживания.       — Не жалею.       Легкая полуулыбка напротив. Больше вина и иллюзия искристой теплоты, щекочущей кончики замерзших пальцев. Можно все же скинуть с плеч полотенце — Цезарь не успевает скрыть заинтересованность во взгляде.       — Скажи честно. Как давно ты вообще заметил, что я не девчонка? — Наранча подается вперед, чтобы во всех деталях видеть его лицо расфокусированным взглядом.       На миг румянец на щеках Цезаря заставляет кожу слиться с розовыми треугольниками под глазами:       — Пару минут назад.       — И что ты на это скажешь?       — Скажу, что мне нужно выпить больше.       На этот раз они смеются вместе. Вскоре Наранча вновь чувствует на своем колене тяжелую ладонь, и еще половины бокала хватает, чтобы она поползла вверх. Цезарь не без удивления поднимает брови, заметив, как Наранча почти рефлекторно разводит бедра, подстраиваясь под его движение, приглашая не останавливаться, но ничего не говорит. Наклоняется ближе, осторожно целует в скулу, в податливые губы. Его светлые глаза закрыты, и Наранчу так и подмывает ехидно спросить, кого бы Цезарь хотел видеть на его месте, но вместе с тем это так безразлично. Даже более безразлично, чем обычно. До сих пор ни один из партнеров Наранчи не нуждался именно в нем.       Руки Цезаря, на удивление нежные и умелые, пробираются под одежду, оглаживают выступающие реберные дуги и плоскую грудь, неспешными, чуть щекочущими движениями, заставляющими кожу покрываться мурашками, очерчивают ореолы и слегка оттягивают соски. Наранча хочет еще раз напомнить, что он не девчонка, но находит все это неожиданно приятным.       — В спальню? — хрипло спрашивает Цеппели, на мгновение отрываясь от его губ.       Наранча молча кивает в сторону стола. За то время, что они доберутся до ближайшей спальни в окружающем лабиринте, флер опьянения уступит место холоду, утомлению и чувству вины, а обеденный стол — не самое экзотичное место, где ему доводилось заниматься сексом.       — Хорошо.       Блондин без труда поднимает его и сажает на пыльную столешницу в стороне от стекла и подсвечника, попутно отодвигая пару стульев. Наранча за воротник привлекает парня к себе, обнимает ногами за талию, растворяется в новом долгом пьяном поцелуе. Цезарь мягко отрывает руки мальчишки от своей накидки, но не спешит отпускать — держит в своих, заводит большие пальцы под оранжевые напульсники, на секунду задерживается, словно измеряя бьющийся под тонкой кожей пульс, поглаживает запястья.Чуть отстраняется и целует костяшки пальцев — каждую по очереди. Внимательно смотрит в глаза, дойдя до ссадин, но ничего не спрашивает, легонько дует на содранную кожу и целует вместо нее ладонь. Снимает напульсник — так неторопливо и с таким горячим и приторным, будто карамель с перцем, взглядом, что Наранча вдруг видит себя школьницей, с которой стягивают трусы, — поднимается цепочкой поцелуев до ставшей небывало чувствительной локтевой ямки и выше, к шее.       Интересно, сколько же девиц побывало на его месте? Дыхание и сердечный ритм Цезаря остаются правильными, как часы, даже когда Наранча отчетливо ощущает его эрекцию, и он без единого лишнего движения расстегивает свою и чужую ширинку.       — Надо же, — усмехается Наранча, глядя, как Цезарь скидывает с себя накидку и расстилает на столе позади него.       — Многовато пыли: не успел прибраться к вашему неожиданному приходу, — Цеппели вновь целует его руку, на этот раз с шутливым полупоклоном. — Надеюсь, не слишком холодно?..       — Согреешь, — парнишка охотно дает освободить себя от лишней одежды. — Только в этот раз никаких полотенец.       — Ваше слово — закон, — вместо того, чтобы снова изобразить какой-нибудь джентльменский жест, он снимает с себя майку и опрокидывает Наранчу на спину, прижимаясь всем своим теплом.       Наранча приглушенно стонет в новый поцелуй: ему отчаянно хочется, ему нужно больше, чем все, что есть сейчас, пока Цезарь продолжает изводить, нестерпимо правильно трогая, плавно покачивая бедрами, заставляя их возбужденные члены скользить друг по другу. Подросток чувствует размазывающуюся по животу густую влагу предсемени. Целует Цеппели медленно-медленно, виноградно сладко — и так же медленно и сладко растягивает его ловкими нежными пальцами, затем входит плавно, почти безболезненно, но давая прочувствовать каждый дюйм, мягко придерживая за бедра.       Наранчу внезапно осеняет: он уже слышал фамилию Цеппели прежде.       — Я хотел спро… Ох!       — Мм?       — Забудь, — мотает головой мальчишка, все же решив отложить разговор о мертвом деде на потом.       Ведь так и есть, не-художник Цеппели — дедуля этого Цеппели? Или нет? Тот, в шахматной шляпе, умер в тысяча восемьсот восемьдесят каком-то, если Джонатан не напутал, а этот — в тысяча девятьсот сорок каком-то?.. И почему считать так сложно?..       — Тебе настолько больно?       — Я пытался считать, — нехотя признается Наранча.       Во взгляде Цезаря так много сочувствия и недоумения, что приходится добавить:       — Давай… обсудим это чуть позже? — он развязывает пеструю ленту на затылке Цезаря, чтобы взъерошить непослушные пшеничные волосы и вновь притянуть к себе.       Когда Наранча откладывает ленту в сторону, взгляд цепляется за свечные огарки, принимающими причудливые формы в оплавленных наслоениях. Он пытается дотянуться до них, но длины руки не хватает.       — Не уверен, что знаю, зачем, — заметив его движение, Цезарь вынимает из подсвечника и вкладывает в маленькую ладонь одну из свечей, — но держи.       Их соединенные на миг руки тотчас опаляют подтеки растопленного парафина: Наранче нравится жар легкого ожога и отголосок боли, закушенной губой и тонкой морщинкой между бровями ложащийся на слишком идеальное лицо Цезаря. Он проводит свою руку под плечом блондина и, подняв повыше, наклоняет свечу так, что горячие капли падают на обнаженную спину, — тот вздрагивает, сдерживая изорванный вздох, вбивается жестче меж растягивающихся и с плотностью латексной перчатки облегающих член мышц.       — Давай еще, — жарко шепчет у самого уха.       Наранча чуть опускает свечу и льет еще. И еще. Широкими извилистыми линиями и крупными каплями расписывает напряженную спину, второй рукой проводит по сплетениям парафиновых узоров на гладкой коже: горячие и влажные, они стремительно застывают хрупким глянцем, трескаются в мылкую светлую крошку над вздымающимися мышцами, оставляя болезненные следы. Наранча тревожит их, царапая ногтями, заставляя Цезаря снова прикусывать язык, шипеть, сжимая его в своих руках, трахая так глубоко и сильно, как сейчас нужно.       — Наранча..?       — Что? — он с трудом заставляет себя издать связные звуки.       — Не буду спрашивать, сколько у тебя уже было мужчин… — Цезарь хмыкает при виде мелькнувшего на его лице секундного смущения. — Но тебе кто-нибудь говорил, что ты потрясающий?       — О, это ты потрясающий!       Цеппели сдавленно смеется, уткнувшись лицом ему в ключицы, рассеянными шелковистыми поцелуями покрывает солоноватую кожу от них до подбородка:       — Я серьезно. Такой красивый, — Цезарь выпрямляется, смотрит на него взглядом вязким, как смола, растекающимся по голой коже, не упускающим ни единого изгиба и выступа. С нажимом обводит припухшие влажные губы, Наранча облизывает его теплые пальцы, и теперь они движутся, протягивая неровные дорожки слюны по острому кадыку и яремной вырезке, дальше вниз. Выводят замысловатые узоры на торсе, достигают члена дразняще легкими ласками. –И такой тугой, — он практически выходит и вновь толкается, особенно глубоко, заставляя мальчишку громко вымученно простонать, стискивая его плечи измазанными остывающим парафином ногтями. — Сжимаешься, будто не хочешь выпускать из себя…       Наранче кажется, что он превращается в единый пылающий комок стыда, отдающий странным, выворачивающим удовольствием. Цезарь больше не закрывает глаз и не прячется в поцелуях, не отрывает от него топкого жадного взгляда. Они оба на грани. Подросток тянет его вниз, ослабевшими руками обнимая за шею, глубоко вдыхает, впервые замечая слабый аромат табака:       — Давай, кончи в меня…       — Блять… ты…       Цезарь кончает, оставляя яркий засос на чужой шее. Наранча тщетно пытается отдышаться под тяжестью его тела. Замечает, что оставшаяся свеча почти догорела, оставляя их в мерцающей душной темноте. В последний раз проводит нетвердыми ладонями по влажной от пота истерзанной спине.       — Ты все-таки умеешь разговаривать, как человек, — проговаривает сквозь усталый смех он. — Слезай с меня, ты тяжелый!       — Mamma mia! Откуда столько энергии?       Цезарь отступает, давая ему сесть и размять спину.       — А ты так уж устал? — Наранча недоверчиво вздергивает бровь: парень не выглядит даже запыхавшимся. — И нет смысла предлагать повторить?..       — Всегда к вашим услугам, — мигом возвращает растерянный было пыл Цезарь.       — Хватит уже разговаривать со мной, как с пенсионеркой. Еще раз спизданешь что-то подобное — будешь дрочить в одиночестве до конца мироздания, понял?       — Понял, — серьезно кивнул Цеппели. — А что ты все-таки считал, когда…       — Недавно встречал здесь одного странного чувака, может быть, твоего дедулю…       — Извини, но почему ты вспомнил о нем в такой момент? Ты что, совратил моего деда, маленький засранец?       — Нет, конечно! У него были усы! Это ужасно!       — Ты посмел назвать моего деда непривлекательным мужчиной? Да что ты себе позволяешь?!