Список мертвых

                    Колкие мелкие пузырьки вскипают и искрят в голове, но быстро спускаются, оставляя ее совершенно, одуряюще пустой, оседают внутренней дрожью, смесью страха и предвкушения где-то чуть ниже груди.       Нужно было отказаться еще тогда, до «позовем друга». И уж точно он должен отказаться сейчас.       Это явно не кончится ничем хорошим.       Наранча медленно, уверенно кивает, переводя взгляд с одного мужчины на другого, не в силах решить, кто его притягивает или пугает больше. Гьяччо всплескивает руками и, раздраженно что-то бормоча, удаляется. Иллюзо смотрит не мигая, скорее не с вожделением, а с темным, опасным интересом, - и Наранче все же нравятся его кукольные глаза цвета гранатовых зерен. Мелоне обходит его, остановившись чуть позади, кладет тонкую ладонь на заднюю часть шеи, пробегаясь пальцами вверх по выступающим позвонкам:       - Очень хорошо, - произносит он тихим, ставшим на полтона ниже голосом. – Встань на колени.       Наранча пытается понять, в какой момент его загробная жизнь свернула не туда (то есть еще более не туда, чем обычно), и как так складно получилось, что он соглашается на групповушку посреди пасторальных пейзажей с ныне покойными членами «отряда экзекуций» Пассионе, и не может. Это вышло… само собой. Он покинул промозглое последнее пристанище слишком-любящего-деда странного парня, оказавшегося в равной степени хорошим любовником и непереносимым собеседником, побывал в нескольких скучных домах и бараках со скучными владельцами и, наконец, оказался в более приятном месте и занимательной компании.              Узкая извилистая дорога пролегает по склону поросшего сочной зеленью холма, новехонькое, мелко поблескивающее на солнце, графитно-серое покрытие и свежая белая разметка вьются дальше и дальше, теряясь из виду где-то за очередным поворотом. Слева зеленое полотно спускается, растворяясь в роще пиний, и уходит в отвесный скалистый берег над голубыми водами бухты. С минуту Наранча просто стоит, довольно жмурится, полной грудью вдыхая запахи трав и свежего асфальта, подставляя лицо ласковому ветру. Здесь не в пример замку на острове солнечно, тепло и очень спокойно.       Когда парнишка наконец решил осмотреться, на глаза попалось нечто неожиданное – диван. Чуть поодаль у обочины, в тени раскидистого дерева, обнаружилась старомодная софа с кирпичного цвета обивкой и припаркованный возле нее белоснежный мотоцикл. Растянувшийся на подушках светловолосый человек приветственно помахал рукой, как только понял, что его заметили, и вернулся к чтению книги в мягкой обложке.       - Привет…?       - Я все думал, когда мы наконец пересечемся, Наранча Гирга. Я здесь уже наслышан о тебе, - с ехидным смешком добавил незнакомец, заметив его недоумение, - и пока что говорили только хорошее. Присядешь? Прости, виски предлагать не буду – можешь сходить за ним сам, стакан уже должен был обновиться.       - Это же… - Наранча так и не успел задать свой вопрос, указывая на слишком знакомый круглый стакан с перекатывающимися в медово-коричневой жидкости кубиками льда.       - Да, я иногда заглядываю за новой порцией к Ризотто. Все равно он ничего не пьет, только играется с ним, как дитя малое. По моим часам, - он жестом указал на возникшие откуда-то настенные часы, лежащие теперь в траве у заднего колеса мотоцикла, - на респаунт стакана уходит около семи минут…       - Как ты это делаешь?       - Что я делаю?       - Эм… вещи…?       - О, я бы сказал, что изучение этого пространства не заняло много времени, но, по всей видимости, «снаружи» могло пройти его сколько угодно. По моей теории, после смерти наш несчастный разум вынужден оперировать наиболее доступными воспоминаниями, воссоздавая места и объекты из памяти. Строго говоря, человеческая память гораздо более обширна и подробна, чем может показаться на первый взгляд, но большая часть информации недоступна бодрствующему сознанию, на чем основывается феномен воспроизведения подробностей событий практически любой давности в состоянии гипноза. После смерти мы как будто зависаем в тех из них, что проще извлечь из памяти в виду их привычности и простоты, однако я уверен, что этим потенциал нашего разума после смерти не ограничивается. По каким-то причинам я пока не могу создать стакан с виски самостоятельно… Может быть, потому, что не особо часто его употреблял?.. Так или иначе, именно за ним приходится периодически наведываться к нашему лидеру. Он до сих пор весь в своей затяжной послесмертевой депрессии, так что не обращай внимания, если он попытался вовлечь в нее и тебя. Иногда мне кажется, что ему всего лишь скучно сидеть и угощаться стеклом одному…       - Каким стеклом?       - Ну, знаешь, это чувство, когда тебе так грустно, что почти физически больно, будто жуешь стекло? Нет? Никогда не пробовал жевать стекло или грустить?       - Э-э…       - Забудь. Я всего лишь хотел сказать, что после смерти он стал еще большим занудой, чем был при жизни. И не он один, - парень бросил недовольный взгляд куда-то в сторону рощи. – Вот-вот появится еще один зануда и станет нас выгонять.       - Мы здесь не одни?       - Нет. Ты думал, это мое место? Ха, нет, но мне нравится здесь читать. Правда, из книг я нашел пока одни трактаты по математике и греческие трагедии… Вот, вот, он уже идет сюда рассказать о том, как я его раздражаю, смотри.       Наранча повернул голову в указанном направлении, чтобы увидеть стремительно приближающуюся фигуру в белой одежде.       - Мелоне! Ты опять здесь!       - Я опять здесь! – подтвердил Мелоне с торжественностью объявляющего выход цирковой звезды конферансье.       - Как же ты меня заебал, мудила! Это место должно меня успокаивать! УСПОКАИВАТЬ!       - Успокойся!       - Я не могу успокоиться, пока ты здесь ошиваешься! Ты бесил меня на том свете и бесишь на этом!       - Можно подумать, ты бы по мне не скучал. И у тебя даже дивана своего нет.       - Иди нахуй!       Наранча робко помахал ладошкой, когда метающий молнии взгляд из-за очковых стекол в красной оправе вперился в него.       - И ты иди нахуй!       - Сам иди нахуй!       - Ти-ише, тише, - залепетал с театральной примирительностью Мелоне, - не ссорьтесь раньше времени. Я ведь даже не успел предложить вам секс втроем.       - А? – заинтересованно повернулся в его сторону Наранча.       - А не пошел бы ты?.. Я не хочу секс втроем. Я не хочу секс вдвоем. Я хочу, чтобы меня оставили, мать твою, в покое! Одного! – Гьяччо отдергивает руку, когда Мелоне со смехом пытается потянуть его к себе за рукав. – Не трогай меня!       - Эй, ну чего ты. Не будь таким врединой, - его товарищ с улыбкой наблюдает за новой вспышкой гнева, наклоняя голову то к одному, то к другому плечу, словно огромная птица. – Посмотри-ка лучше сюда…       Наранча ойкает, когда Мелоне резко пересаживает его к себе на колени, и твердые тонкие пальцы тисками смыкаются на подбородке, вздергивая лицо.       - Да-да, посмотри, какой он милашка. Где ты еще такого найдешь?       - Я и не собираюсь никого искать, - цедит сквозь зубы Гьяччо. Он скованно поправляет очки, будто едва удерживаясь от желания швырнуть их на землю или воткнуть дужкой Мелоне в глаз. - Свали наконец. И мальчишку с собой прихвати.       - Ты даже после смерти сли-ишком напряжен, - Мелоне не обращает ни малейшего внимания на вскипающую ярость друга. Его голос все больше напоминает ленивое кошачье мурчание. Со скользким шорохом стягивает с правой руки перчатку, кончиком ногтя давит на нижнюю губу подростка, и тот послушно приоткрывает рот, принимая пальцы, которые Мелоне вталкивает так глубоко, что вскоре становится трудно сглатывать слюну. – Ну? Взгляни на этот ротик. Неужели не хочется заменить мою руку своим членом?.. Да брось, ты ведь уже подумал об этом.       - Нет, не подумал! – вспыхивает Гьяччо.       Если бы Наранча мог рассмеяться, не выпуская изящных пальцев Мелоне изо рта, он бы это сделал, но вместо этого принимается их неспешно, с оттяжкой посасывать, не отрывая взгляда от заливающегося краской лица голубоволосого. «Очень хорошо», - продолжает мурлыкать Мелоне. Сам он кажется Наранче гораздо горячее несговорчивого близорукого товарища, но третий ведь не бывает лишним..?       - Ох, у меня появилась одна идея…       - Ненавижу твои идеи, - сердито перебивает Гьяччо.       - …которая должна тебе понравиться. Один наш с ним общий друг, - Наранча не сразу понимает, что на этот раз обращаются к нему, - тоже может здесь перемещаться. И он не такой зануда, как этот. Что, если нам позвать и его?       - Просто скажи, почему вы не можете взять и исчезнуть?! Никогда не приходить сюда. Все вы!       - Что ты, мы не позволим себе бросить тебя прозябать в одиночестве, - Мелоне ставит Наранчу на ноги и поднимается следом. – Не скучай тут…       - Ты не имеешь права устраивать гей-оргии в моем доме!       - Это, по-твоему, похоже на дом? - Фыркает Мелоне, забираясь на мотоцикл, - это просто участок трассы. Велика вероятность, что это даже не реальное место, а плод случайного синтеза обрывков твоих воспоминаний о различных ландшафтах в пределах одного времени года, о чем свидетельствует излишне густая и яркая трава для прибрежной зоны. Такая больше свойственна местности в центральной части Италии, к примеру, удаленным от моря областям Тосканы… - Он обрывает монотонный поток слов и оборачивается к Наранче: - Прокатишься со мной, крошка?       Мальчик мигом подскакивает, чтобы занять место позади него, не обращая внимания на новую тираду Гьяччо:       - Перестань выебываться и разъезжать на мотоцикле, дорога займет ровно столько же, блять, времени, сколько путь пешком, использование транспорта абсолютно, совершенно, мать его, бессмысленно, и…       Наранча прижимается сзади, крепко обнимает Мелоне поперек торса и, перекинув на другой бок его длинные волосы, кладет подбородок на обнаженное правое плечо:       - А вот мне нравится выебываться и разъезжать на мотоцикле.       Мелоне мелодично, по-женски, смеется и газует, быстро удаляясь от тонущих в рычании двигателя громогласных жалоб на «чертовых пидоров», выхлопные газы и «убогий рыжий диван». От его гладких волос и кожи пахнет странным альдегидным парфюмом, шелковистая синтетическая ткань открытого костюма приятно скользит под руками.       - Пощупаешь меня, когда остановимся, хорошо?       Ветер срывает и уносит слова, едва Наранча успевает их разобрать. Водитель продолжает набирать скорость на извилистой дороге, когда стрелка спидометра взлетает за сотню. Порывы сухого летнего воздуха тупыми иглами искалывают лицо, с силой вторгаются в легкие, не давая выдохнуть. С каждым поворотом мотоцикл накреняется все ближе к сливающемуся в змеистую черную гладь асфальту, пока Мелоне не выкручивает гашетку до упора, набирая все более безумный разгон и заставляя байк выпрямиться, даже не пытаясь свернуть в очередной раз. Наранча слышит радостный смех и машинально впивается в него мертвой хваткой, понимая, что они вот-вот вылетят с трассы прямо к обрыву.       Вместо скрежета металла, хруста сломанных костей, хлопка от взрыва горючего – оглушающий звон стекла, серебра и фарфора, россыпью осколков и винно-красных брызг прокатывающийся по узорчатой каменной плитке.       - Ты дурак? – фыркает мужчина за чудом уцелевшим столиком, едва взглянув на застывшее в дюйме от накрахмаленной скатерти переднее колесо мотоцикла.       - Я обещал, что ты не будешь занудой.       - Да ну?       Осторожно выглянув из-за спины Мелоне, Наранча встречается взглядом с его знакомым.       - Что это за жалкое создание висит на тебе? – кивает в его сторону еще один член отряда убийц и, не дожидаясь ответа, выуживает из внутреннего кармана записную книжку, чтобы начать зачитывать вслух: - «Наранча Гирга, семнадцать лет. Родился в семье садовника. После десяти лет начал воровать. Не закончил даже начальную школу, жил на улице, год провел в колонии для несовершеннолетних по обвинению в разбойном нападении и избиении…». Н-да. Мелоне, где и зачем ты его подобрал?       - Ну, хватит. Посмотри, какой он хорошенький!       - Что может милого в том, кто, повторюсь, жил на улице и жрал мусор?       - Опоссумы тоже милые, - пожимает плечами Мелоне. – И еноты. Еще в мусорных баках иногда роются, ну, знаешь, котики…       - Обычно в мусорных баках роются мерзкие бездомные пьяницы.       - Я не мерзкий! – встревает Наранча. – И не пьяница.       - Вот видишь? Он как… опоссум?       - Я бы лучше побыл енотом.       - Конечно, ты побыл бы енотом, - неожиданно смеется друг Мелоне, - опоссумы же притворяются мертвыми.       Смех у него злой и хлесткий, как удар по лицу. Во взгляде красноватых глаз и изгибе тонких бровей столько презрительной заносчивости, что ему так и хочется врезать – и Наранча находит его если не абсолютно прекрасным, то уж точно чертовски сексуальным.              - Очень хорошо. Встань на колени.       Вопреки ожиданиям, Мелоне присаживается на асфальт рядом, уже знакомым движением открывает его рот:       - А теперь покажи мне, как ты сосешь.       - А? Я…       Так и не сложившиеся в предложение слова обрывает откровенно ткнувшийся в губы едва вставший член. Рука Мелоне, сместившаяся на его затылок, не дает машинально отпрянуть, жестко подталкивает вперед, но уже в следующий миг, как только подросток послушно охватывает влажную розоватую головку губами, с почти материнской нежностью гладит его по волосам. Снова подталкивает, направляя.       - Это тебе не нужно, - шелковисто проговаривает Мелоне, отводя его ладони. – Давай, ты можешь взять его глубже.       Не может. Не может взять глубже – член Иллюзо вовсе не размером с ракетную установку, как у первого друга Наранчи «на этой стороне», но достаточно длинный, чтобы вскоре упереться кончиком в заднюю стенку глотки, преодолевая спазмически сокращающийся зев и вызывая рвотные позывы.       - Тс-с-с… - Мелоне по-прежнему не позволяет отстраниться, будто желая проверить, сколько мальчишка продержится. Наранча чувствует на себе этот острый, изучающий взгляд бирюзовых глаз из-под маски. – Расслабь горло. – Вторая обтянутая гладкой черной перчаткой рука проскальзывает по его подбородку и напряженной шее, возвращается и ложится под углами челюсти, мягко фиксируя. – Просто расслабь. Дыши через нос… Давай, крошка. Вдох… выдох…       Наранча пытается сделать неглубокий вдох, выходящий судорожным и болезненным, но все же дающим небольшое облегчение, жмурится и часто моргает, смахивая с ресниц выступившие слезы. Будто с каждой сорвавшейся прозрачной каплей горячее давление во рту становится крупнее и тверже, наполняется жаром. Кажется, этого парня по-настоящему заводят чужие слезы.       - Признаться, я ожидал от тебя лучшего, - усмешка глядящего сверху вниз Иллюзо размывается мокрой соленой рябью на глазах.       - Ничего, - Мелоне бросает ему короткую улыбку, - вот увидишь, он быстро всему научится. Ведь так? – вновь полушепотом обращается к Наранче. – Ты должен взять глубже. Дыши медленно и глотай.       Продолжает подталкивать, медленно насаживая ртом на член, оттягивает за волосы и вновь нажимает на затылок, заставляя упереться носом в лобок,держит, пока Наранча не начинает задыхаться, и наконец убирает руку.       - Ну? Не так уж трудно, правда? – ласково, почти ободряюще улыбается светловолосый, глядя на его беззвучный, вымученный кашель и рваные попытки успеть вдохнуть побольше воздуха, стереть заливающие лицо слюну и слезы. – Ну все, все… Попробуй теперь сам, деточка.       Наранча пробует. Вновь берет в рот член – уже твердый и набухший, потемневший от переполняющей его крови. Расслабить мышцы… дышать… Медленно и ритмично, он скользит полусомкнутыми губами от корня до головки, размазывая по языку горечь смешивающейся со слюной смазки. Сверху доносится насмешливый голос:       - Двигайся поактивнее, енотик. С таким вялым темпом кончают только по большой любви, - до этого державший руки при себе Иллюзо тянет его за ухо, как нашкодившего ребенка. – Ты же это любишь? Когда в тебя кончают? – Он подается назад, позволяя Наранче выпустить член изо рта и ответить. – Скажи, сколько человек уже это сделало?       - У меня плохо с арифметикой, - пожимает плечами парнишка и под одобрительный смех Мелоне возвращается к своему занятию.       Он старается «двигаться активнее», но это лишь сбивает и без того поверхностное дыхание, мышцы не успевают расслабляться и растягиваться, по горлу растекается скребущая спастическая боль, накатывает тошнота. Наранча инстинктивно пытается высвободиться, почувствовав чужие жесткие ладони на темени, но те слишком крепко удерживают его голову, пока Иллюзо толкается в его рот – все быстрее и жестче, вгоняя член глубоко в глотку. Парнишка сдавленно мычит, не успевая дышать и сглатывать вязко хлюпающую жидкость. Не покинувшие его шеи пальцы Мелоне начинают слегка сжиматься – медленно, но неуклонно.       - Так занятно: я почти могу чувствовать твой член в его горле. Чувствовать, как ты трахаешь его. Ха-ха, - Мелоне гладит ребристые хрящи трахеи, подающиеся навстречу его руке каждый раз, когда ствол вталкивается достаточно глубоко, чтобы оттеснить их, перекрывая доступ кислороду.       - Я всегда догадывался, что ты конченный извращенец, - откликается Иллюзо прежде, чем ненадолго освободить рот подростка: - Эй! Если тебя вырвет – будешь слизывать!       Наранча почти не слышит его, заходясь в новом приступе мучительного кашля.       - Ну зачем ты с ним так строго? – в голосе Мелоне снова пляшут елейно-материнские нотки. Он невесомо обнимает Наранчу и поворачивает к себе его заплаканное лицо: - Детка, ты как?       Наранча оседает на землю, мотает головой, не в силах произнести ни слова. Стоило бы сказать, что детке очень хуево, она сама не знает, какого блядского черта здесь делает и почему позволяет трахать себя в рот, будто самую дешевую шалаву с трассы, но выходит лишь очередной прерывистый вздох.       - Все хорошо? – просияв, будто в самом деле получив утвердительный ответ, Мелоне целует его в уголок рта, предварительно вытерев перчаткой, и поднимается на ноги. –Ты ведь не забыл обо мне?       Парнишка не может понять, откуда вдруг взялась в нем эта странная, противоречащая всему, что он сам о себе знает, тяга к подчинению, но он вновь привстает на коленях и раскрывает рот, принимая другой член – к счастью, размером меньше предыдущего.       - Эй, енотик! – почти беззлобно зовет его, щелкая пальцами над ухом, Иллюзо. - Ты, может, и безмозглый, но не безрукий. Лапки есть?       Наранча вздрагивает от его голоса, словно опомнившись, и принимается старательно ласкать его член рукой, дрочить в том же бешеном темпе, в котором Иллюзо только что вдалбливался в его податливый рот. Он изредка поднимает глаза, пытаясь прочитать что-либо на наполовину скрытом маской и длинными волосами лице Мелоне, но натыкается на одну и ту же полуулыбку, что то и дело появляется на нем с самой их встречи. Интересно, значит ли она что-нибудь в действительности, или просто однажды приклеилась к губам и никак не желает отстать?.. Возвращаясь к их встрече: любопытно, где теперь тот неуравновешенный очкарик? Сидит на диване, листая томик греческих трагедий? Сбежал подальше? Наблюдает со стороны?..       Словно в ответ на его мысли, один из мужчин зовет Гьяччо, но остатка слов Наранча не успевает разобрать – его оттягивают за волосы, поворачивая вбок, растраханную глотку вновь заполняет более массивный, липкий от растертой ладонью подсыхающей слюны, член, и покидает после нескольких грубых толчков.       - … я сказал «нет»! Я не собираюсь в этом участвовать! Да пошли вы все нахуй! – доносится откуда-то сзади возглас Гьяччо.       Иллюзо хохочет, запрокинув голову, будто услышал самую остроумную шутку в своей жизни:       - Так для тебя ничего не беречь?       - Поберегли бы мои нервы!       Он снова смеется, обходит Наранчу и опускается на землю позади него.       - У енотика же есть смазка? – прежде, чем Наранча успевает ответить, он начинает ощупывать его карманы. – Ага… Настоящие шлюшки не умирают без смазки в кармане, да?       Огрызнуться на «шлюшку» оказывается трудно из-за члена во рту, которым Наранча едва не давится, когда его резко тянут вверх, заставляя приподнять зад, и с треском рвущейся ткани сдергивают штаны, не заботясь о возне с застежками.       - А что… неплохо, - Иллюзо до боли сжимает и разводит смуглые ягодицы, скользя налитым членом в ложбинке меж ними. Посмеивается, ощутив его напряжение: - Не бойся, я помню, что ты не девчонка. Даже удивительно, что не забыл.       Первыми внутри все же оказываются пальцы – жесткие, растягивающие слишком быстро и грубо, но тем не менее растягивающие. Вскоре их заменяет ощутимо более крупный орган, с трудом преодолевающий все еще неподатливое кольцо мышц:       - Ну, расслабься. – С какой-то раздраженной усталостью, почти шепотом произносит Иллюзо. Одной рукой бегло оглаживает оголившуюся часть его бедра, второй перехватывает под грудью, забираясь под липнущую к телу майку. Должно быть, от контраста и неожиданности, тело Наранчи отзывается даже на эту нехитрую ласку. – Вот так… Не бойся, я ведь трахнуть тебя собираюсь, а не пытать.       Ответить вновь не удается.       Наранча осторожно, почти медленно, опасаясь, что его просто дернут на себя, разом засаживая по самые яйца, оседает, вновь приподнимается и наконец опускается на член до конца. «Бывали и побольше», - хотел бы он сказать вслух, но это наверняка грозило лишними повреждениями на теле. Тем не менее, от первого толчка он тонко, тщетно стараясь быть тише, стонет, когда жгучая боль сливается с таким же жгучим удовольствием – стоя на коленях позади, но не давая наклониться, Иллюзо входит в него ровно под тем углом, чтобы с каждым движением твердая, истекающая внутри прозрачной смазкой головка проезжалась по простате. Мелоне просит его не сдерживать голос – прокатывающаяся по его погружаемому глубоко в горло члену вибрация голосовых связок и воздуха, должно быть, сводит с ума. Наранча пытается замолчать назло, но не может сдержать приглушенного крика, когда Иллюзо становится быстрее и жестче. Скомканные стоны сливаются в бесстыдное, почти жалобное поскуливание, с которым он подставляет зад и продолжает отсасывать, судорожно цепляясь за бедра Мелоне в попытке удержаться на месте: любое движение заставляет его снова и снова скользить коленями по асфальту. Он смутно понимает, что вслед за тканью штанов уже давно сдирается и кровоточит его кожа, но пока что эта боль лишь трепещет, едва заметная, вытесненная на задворки сознания. Практически онемевшим языком мальчишка чувствует, как нарастает пульсация, и не успевает отстраниться: цепко удерживая за волосы, Мелоне в последний раз вбивается до упора, пережав собственный член у основания, выходит из него и отпускает, кончая не вглубь глотки, а на лицо и в открытый рот, оставляя густую белую сперму стекать по распухшим губам. Его безликая улыбка вспыхивает ярче: он явно наслаждается картиной.       - Не трогай себя, - он садится напротив, берет руки Наранчи за запястья в свои. – Я хочу, чтобы ты кончил без рук.       - Я… я не могу… пожалуйста…       С минуту наблюдает, склонив голову набок, так близко, что слышит и чувствует кожей каждый бессильный вздох и стон, вырывающийся из часто вздымающейся узкой груди.       - Так и быть. Я тебе помогу. – На долю секунды Наранча верит, что убийца собирается позаботиться о его изнывающем без разрядки члене, но затянутые в глянец пальцы смыкаются вовсе не вокруг него, а на шее. – Ты слышал что-нибудь об эротической асфиксии?       - Чт… что…       - Когда наш мозг умирает, - Мелоне придвигается ближе, склоняясь к его уху, - выбрасывается так много медиаторов удовольствия, что из них впору делать наркотик…       Бесплодные попытки дышать, хватая ртом воздух. Сердце бьется отчаянно, быстро-быстро, стучит, с шумом разгоняя по слабеющему телу такую бесполезную кровь.       Рука продолжает сжиматься, аккуратным ровным полукольцом охватывая шею и сдавливая трахею, не пережимая сосудов.       Мерцающая красноватая темнота застилает глаза. В какой-то момент сердце будто устает биться – замедляется и выравнивается вместе с дыханием, смирившимся со своей никчемностью. В смутном, но всеобъемлющем ощущении провала возникает острое, пьяное чувство эйфории, поначалу растущее и заполняющее собой заслонивший зрение туман, а затем растворяющееся в нем без следа.       - Ох-ох! Бедные наши коленочки!       Наранча с трудом приходит в себя, будто и правда побывав на грани смерти, и последнее, о чем он может сейчас думать – насколько сильно ободрал коленки.       - Ну, ну! Сиди смирно. Сейчас я навспоминаю какой-нибудь антисептик и пластырь.       Мальчишка в звенящем оглушенном состоянии сидит, привалившись спиной к переднему колесу ослепительно-белого байка, и наблюдает, как Мелоне суетливо осматривает пропитавшиеся кровью лоскуты черной ткани и ссадины на коже.       - Как же так, ничего не выходит…       Перед все еще мутным зрением показывается стеганый рукав Иллюзо – тот протягивает бутылку с прозрачной жидкостью:       - Не могу предложить даме чистый спирт – это водка. Полей, если хочешь.       - Ай-ай! – верещит Наранча от первых же капель. – Само! Само пройдет!       - Ну, хочешь, я подую?       - Подуй!              Он обещал себе больше не соглашаться ни на какие затеи и предложения Мелоне, но вскоре снова устроился позади него на мотоцикле: тот обещал показать некое «замечательное место», где есть «неиссякаемое количество всякого добра», и как будто бы никого нет. Во всяком случае, за все разы, что Мелоне выбирался туда в поисках чего-то полезного, никто так и не показался ему на глаза.       - Кстати, - абсолютно некстати начал Мелоне, едва они прибыли, - в действительности я, конечно, предпочитаю женщин, но здесь их поразительно сложно найти. Тебе попадалось много женщин после смерти, Наранча?       - Одна, и ей было лень даже смотреть на меня.       - Не самый худший вариант. Я видел двоих. Одна из них была старой леди в очках Леона, которая, признаться, умеет быть устрашающей, а вторая оказалась гендернонейтральной колонией ракообразных.       Наранча не успел задуматься над вопросом неоднородности популяции, как наступил на какое-то здоровенное блюдо из желтого металла, с грохотом съехавшее с очередной груды хлама на усыпанный разномастными монетами пол и взметнувшее тучу пыли. Сокровищ здесь было в разы, в десятки, а то и сотни раз больше, чем в крохотном тайничке Польпо – целый утопающий в непроглядной темноте зал, казалось, был забит всевозможной посудой и вазами, картинными рамами, женскими украшениями, сувенирным оружием и бог знает, чем еще. Вдоль той стены, что им удалось нашарить в свете здесь же найденных спичек, сплошь тянулись книжные стеллажи:       - И вот здесь-то одни трагедии и математика? – скептически поинтересовался Наранча, поднимая голову в попытке разглядеть потолок, но видя одни лишь ряды книг, где-то наверху окончательно теряющиеся в тенях и слоях паутины.       - Ха, не все так просто. – Мелоне вытянул за корешок первую попавшуюся книгу и продемонстрировал пустой разворот: - Кто бы ни создал это место, он, очевидно, прочитал далеко не все книги, что здесь стоят. Он просто помнит внешний вид помещения. Присмотрись – на многих даже не видно названия.       И правда – большая часть томов на полках оказалась некой бутафорской частью антуража. Однако, здесь по-прежнему было, чем поживиться: за несколько минут разгребания гор дорогих, но бесполезных вещиц, они нашли зеркало (Наранче отчего-то было важно удостовериться, что он выглядит ровно так же, как в последние дни жизни), несколько свертков странной, тонкой и шероховатой бумаги (помнится, был один рыжий молодой человек, жаловавшийся на невозможность рисовать?...), расческу (волосы в любом случае вернутся в прежнее состояние от силы за четверть часа, но иногда приятно бывает изобразить, что от тебя хоть что-то зависит), веер из настоящих птичьих перьев, инкрустированную драгоценными камнями медную чашу (Мелоне заявил, что отныне будет поглощать виски лидера только из нее), спички, Коран, масляные ручки, не работающий, но солидно выглядящий телефон и смешные башмаки.       - Они все равно тебе не по размеру, маленький жадный хоббит! Посмотри на них!       - Тебе тоже! Они просто здоровенные!       - Но они мне нравятся! Вернешься еще раз, заберешь такие же!       - Вот ты и вернешься!       - Хорошо, хорошо. Постой. Давай заберем по одному?       - Зачем нам по одному башмаку?       - Зачем нам по два башмака? Они слишком большие, чтобы их носить, они просто прикольные. Давай разделим добычу пополам, это же честно, ведь так?       - Как пираты?       - Как пираты.       - По рукам.       Наранча не знал, сможет ли когда-нибудь найти применение одной, но большой и классной туфле, так что просто забрал ее. В конце концов, не каждый день попадаются ножные рогалики. Ее можно, например, носить с собой на счастье или собирать в нее сладости.