Werewolf

Старк уехал сразу же после завтрака, дав мальчику полную свободу действий и попросив Пеппер за ним присмотреть. Наверно, Питеру впервые за все годы рабства дали нормальную еду — горячую, сытную, а не объедки и корки со стола, которыми никак не получилось бы насытиться. В желудке так давно не ощущалась эта приятная тяжесть, а живот не поедал сам себя от голода, что это чувство почти стерлось из головы, словно старая порванная пленка. Когда-то он вспоминал сытость, мамину еду, приготовленную из лесных ягод и ароматных трав, и живот сдавливало ещё сильнее. И боль возвращалась вместе с сожалением и чувством вины. — Ты поел? Хочешь чего-нибудь ещё? — Пеппер заметила, что тарелка мальчика опустела, и с улыбкой села напротив. — Кажется, в холодильнике оставались пирожные. Хочешь? — Н-нет, госпожа, — Питер сжался, как-то виновато и побито опустил взгляд, его уши, ранее торчащие от удовольствия, снова жалобно прижались к голове. — Называй меня Пеппер, — Пеппер тяжело вздохнула, ожидая подобной реакции, встала и взяла грязную тарелку мальчика. — Я... я должен помыть? — тихо спросил Питер, проследив путь посудины в её руках от стола до раковины. — Я-я... я могу... — Как ты смотришь на прогулку в саду? — Пеппер обернулась к мальчику, игнорируя его глупый вопрос. — Там очень красиво. — Я... н-нет... Снова надевать ошейник не хотелось — от него кожа неприятно чесалась и раздражалась. Питер неосознанно провёл по до сих пор покрасневшей шее ладонью, чем и привлёк внимание девушки: — Малыш, никто не собирается надевать на тебя ошейник, — она снова отвернулась, включая воду и выдавливая на губку моющее средство. — Просто выйди, подыши свежим воздухом. Мягкий голос, ни грамма приказа в нем, но думать так было бы проще. Мальчик замялся — в саду росли красивые цветы, названия некоторых он и не знал и, вообще, никогда не видел. В лесу росли ромашки и фиалки, они тоже были красивые, фиолетовые и белые, но не такие — не как те, что были за большим чистим окном в гостиной в этом коттедже. Посидев в тишине, прерываемой только ударами воды об кафель, ещё несколько минут, Питер поднялся, любопытно двигая ушами в разные стороны; с улицы доносились чьи-то тихие разговоры, звуки редко проезжающих машин, пение птиц и шум ветра, который виртуозно запутывался с каждым новым порывом в ветвях густых деревьев. Он подошёл к незакрытой двери, стараясь боковым зрением улавливать движения Пеппер на кухне. Чуть приоткрыл — опасливым осторожным движением — и замер. В лицо тут же ударил прохладный воздух с еле заметным сладким ароматом цветов. Хорошо... на улице всегда было страшно, потому что улица — обозначала нового хозяина, а новый хозяин — новую боль и новые извращённые пытки. Питер вышел, встал на белом каменном крыльце, движимый только диким желанием сбежать — желанием, затмевающим здравый смысл и отголоски той боли, что осталась от прошлого побега. Еле сдерживаясь, он прошёл немного глубже в сад по аккуратно проложенной дорожке и, только убедившись, что его больше не видно, сорвался к высокому забору. Адреналин, основанный на страхе и надежде, ударили в голову лучше самого сильного наркотика. Сердце забилось быстрее, отчаянней, пробивая собой грудную клетку. У Питера дрожали руки, когда он шарил ими по стене в надежде найти хоть какую-то лазейку — хоть что-то, что поможет перелезть через неё, туда, на свободу. Чуть поодаль росло дерево — массивное, покрытое мхом и какой-то другой зеленью, с темным стволом и густыми листьями, прижатое к стене. По нему можно было бы забраться — да, определено. Питер боязливо огляделся, проверяя, нет ли лишних глаз, снова повернулся и неуверенно подошёл к дереву. Поставил босую ногу на торчащий сучок, подтянулся — мышцы под кожей неприятно потянулись от неожиданной физической нагрузки — и перехватил ладонью ветку выше. Сосредоточенный и отвлеченный, он не сразу заметил, как сзади раздались аккуратные шаги. — Сбегаешь? От голоса — спокойного, даже какого-то умиротворенного — тело предало своего хозяина, крупно вздрагивая от ужаса. Мальчик не удержался дрожащими побелевшими руками на ветке и упал, тут же сжимаясь маленьким калачиком на траве. — П-простите... п-пожалуйста... — он вздрагивал от каждого шороха, боясь поднять взгляд и посмотреть на обладателя мягкого голоса. Относительная тишина длилась недолго, и паника снова захлестнула с головой, когда на его плечи опустились чьи-то руки. — Н-не надо... нет... не трогайте... я не... м-могу... умоляю... — Хэй, малыш, тише, я тебя не обижу, — глаза застилали слезы, но Питер, набравшись смелости и подняв напуганный взгляд, сумел разглядеть общие черты лица — это был мужчина со светлыми, почти белыми волосами и голубыми глазами. Его лицо не выражало злости, но страх внушало другое — крепкое телосложение. Такие работали на уже бывшего хозяина Питера, такие и «наказывали» его за тот побег. От воспоминаний тело снова содрогнулось — нет, этот человек здесь, чтобы снова сделать больно — паника жгутом скрутила горло, не позволяя выдавить ни слова. Только дышать поверхностно и часто. Мужчина говорил что-то ещё — Питеру мешала услышать кровь, бурлящая где-то в голове, в висках и ушных раковинах — а потом неожиданно подхватил его под колени и шею и поднял на руки. Питер тут же сжался, заскулил тихо, испуганно прижимая дрожащие уши к голове. Страх почти полностью парализовал, он мешал говорить, мешал мыслить и двигаться. Даже в глазах от него темнело. — Хэй, Пеп, — вдруг солнечный свет пропал с плотно сжатых век, хлопнула дверь, и Питер снова вздрогнул. — О, боже, бедный мальчик, — Пеппер ласково провела ладонью по лохматым волосам, прямо между ушей, и этот жест был настолько приятным, что неосознанно захотелось потянуться вслед за рукой. — Я что, правда такой страшный, что меня все Оборотни боятся? — Нет, конечно, Стив, ты же все понимаешь. — Да, но, знаешь, даже обидно, что мужчин они боятся больше, чем женщин. Стив прошёл к дивану, осторожно положил мальчика и укрыл его пледом, лежащим рядом; Питер тут же сжался, утыкаясь носом в колени. — Ну что делать, если мужчины принесли ему больше страданий? — Пеппер улыбнулась и заключила подошедшего Стива в объятия. — Привет, Стив. — Привет, Пеппер. — Как дела? Отвёз Томаса к новой семье? — Да, мальчик все ещё боится, но с ним работали самые лучшие психологи, какие только были у нас, да и семья должна помочь освоиться. Думаю, все будет хорошо, — Стив снова посмотрел на Питера. — А это... — Питер. Тони хочет, чтобы он жил здесь. Поэтому мы тебе не позвонили, — ответила Пеппер, не ожидая окончания фразы. — Леопардовый. Впервые вижу, кстати, — Стив внимательно осмотрел уши мальчика ещё в саду, и ещё тогда удивился их необычному окрасу. Сейчас такие действительно редкость — остались, в основном, кошачьи и собачьи уши различных пород, бывают ещё волчьи, но такие... Он вдруг помрачнел, опустив голову: — Знаешь, к этому невозможно привыкнуть. К этому страху... я видел стольких детей, и все они только боялись. Меня. — Стив, они боятся всего, и винить их за это нельзя, — тяжело вздохнула Пеппер, кладя ладонь на напряженное предплечье. — Просто им нужно доказывать, что теперь все будет хорошо. — Да, но от этого лучше не становится, — Стив, мрачный и задумчивый, огляделся. — Где Тони? — По работе уехал. Должен скоро вернуться. Что-то случилось? — По наводке моего приятеля тут на окраине города обосновались настоящие садисты, — Стив резко понизил голос, вспомнив о мальчике. — Мучают Оборотней так, что те забывают свои имена, а потом и убить могут... — Господи, бедные дети, — Пеппер опустила голову с прислонённой ко рту рукой. — Что же люди творят? — Мне от этого тоже страшно, Пеп, я не это ожидал увидеть, проснувшись от комы... Я хотел лучшего будущего для человечества. Девушка сочувственно положила ладонь на сжатые в замок руки Стива и ободряюще улыбнулась. — Хочешь чего-нибудь? Кофе? Чай? — Хм... не откажусь от чая. Стив снова посмотрел на мальчика; глаза их на секунду встретились, и в ту же секунду Питер опустил взгляд. Страшно было, почти до невозможности, парализовало полностью, и оставалось теперь только ждать. Хозяин придёт и накажет его — они все расскажут, и снова будет больно, противно и гадко. Снова неприятное чувство наполненности, снова укусы на шее и выпирающих лопатках. От воспоминаний снова содрогнулось все тело, стало резко холодно — захотелось объятий, просто невыносимо, с мамой — её руки всегда были тёплыми, нежными и ласковыми; с тётей — она всегда поддерживала тихими словами, заглаживала раны и стирала слезы с грязных мальчишечьих щёк; и где-то в глубине хотелось объятий со Старком — почему-то в кольце сильных рук создавалось тёплое ощущение безопасности, несмотря на страх и ужас, какое-то подсознательное чувство защиты. Но... ... нет. Нельзя! Нельзя даже думать о таком! Не смей! Не имеешь права! Мысли путались, противоречия больно били по грудной клетке, и от этого слезы беспомощно текли по щекам. Питер спрятал голову в плед от страха быть замеченным, задрожал сильнее и начал всхлипывать тише, заглушая отчаянный жалобный звук своей слабости в мягкой ткани.