Антиниколь

— Что они натворили… Что же они натворили… — Мотоми перебегал от одного умирающего к другому, ошеломленно качая головой, надеясь, что все это — один страшный сон. Дети истекали кровью, извивались от жестоких ожогов — к ранам видимым у слабых прибавлялись раны внутренние. Если сильные находили в себе способность рыдать, стонать или просто хрипеть, то слабые только растягивали рты в беззвучном крике, и их сухие посиневшие губы трескались до крови. — А ты зачем убегал, глупый? — Мотоми наскоро перевязывал пробитую ногу какому-то долговязому парню. Зачем? Конечно, у любого слабого больше права ответить на этот вопрос. Но тогда сильные почуяли запах свободы вместе с дымом пожара, вместе с хрипящей сиреной и всеобщей суматохой и паникой. Ворота были пробиты — как можно было остаться на месте! Их переводили с плаца вглубь здания, когда раздался грохот. Все как один обернулись на шум, и синхронно переглянулись два мальчика с разных концов толпы. Рядом шагал Сейширо, обжигая детей своим взглядом. «Даже не думайте» — говорили эти глаза. «Улизнуть, улизнуть незамеченным» — стучала у каждого мысль. Когда же по цепочке стали раздаваться новые взрывы, и во двор здания вдруг хлынули враги, промедление показалось равносильным смерти. Первым бросился Акира. Потом Юки. А следом и вся толпа. Тогда Сейширо выхватил пистолет и, вопя от захлестнувших его бешенства, бессилия и злобы, начал стрелять в спины бегущих. Гуидо не понимал, союзники они сейчас с Nikkoren или нет. Из этого чертового дурдома следовало, что они его предали. Но нужно было и избавиться от детей, вернее, дать им утечь в город… А ублюдки с оружием в них нещадно палили! Причем и с той, и с другой стороны. Так, что заложники в кабинете просиживали штаны вообще бесцельно… Какое дело до Мотоми, когда все вокруг и так перевернулось вверх дном?! Поднимаясь по лестнице в свой кабинет, Гуидо вдруг почуял, что не хватает чего-то. Будто бы потерял вещь… — Кау! Он обернулся, но на него смотрели только серые бетонные плиты ступеней. А ведь до этого мальчик следовал за ним от самого плаца. Лицо мужчины скривилось. — Вздумал в прятки со мной играть? Сделав пару медленных шагов, блондин сорвался с места и побежал вниз по лестнице. Когда Кау выскочил во внутренний двор, задыхаясь от бега и страха погони, здесь уже вовсю развязалась резня. Не различая своих и чужих, он бросился вдоль ограждения отыскивать Акиру. Взгляд метался от одного вопящего человека к другому, от одной драки к другой… И внезапно остановился на Кейске. Тот стоял, вонзив руку в живот солдата, и вдруг дернул ее на себя. — Ке…Кейске… — Кау с ужасом посмотрел на окропленное кровью лицо, не решаясь позвать громче: от страха, но еще не осознав этот страх. Тут же возле Кейске появился Акира и схватил его за плечи. У Кау перехватило дыхание: «Да он же его убьет!». Но едва мальчик открыл рот, чтобы закричать об этом, возле него рухнуло наземь горящее дерево. Жаром опалило ресницы и брови — глаза слиплись, а в горле, вдохнувшем разгоряченный воздух, запершил кашель. Чувство беспомощности… — Я же сказал, что тебе нельзя уходить. Страх поразил Кау в самое нутро, заставляя волосы шевелиться на голове. Этот голос… По ночам он переходил в омерзительное пыхтение и стоны, нашептывал что-то, заставлял себе верить, что было уже невозможно… Кау сразу узнал его. И не смог не оглянуться. Не заглянуть в глаза собственному страху. Не понимая, что заставляет его это делать… Гуидо мрачным призраком выделялся на фоне грязно-серого здания и горящих черных обломков вокруг. Протянул руку, коснулся детского плеча… Взвизгнув от ужаса, мальчик бросился прочь. Сейчас, или никогда. Это чудовище его не отпустит, если сейчас не сбежать. — Кау!! — вне себя вопил позади, в общем гуле и хаосе, Гуидо. Мальчик влился в поток бегущих к выходу детей, которых наперерез атаковали чужие солдаты. — Стоять! За побег расстрел каждому!! Этот военный… Идиот, свобода сейчас для нас ближе, чем его пули, как он не может понять? Раздались выстрелы, все в остервенении рванули вперед, толкаясь, сшибая друг друга. Полубезумные — не разбирая, куда бегут. — К лесу нельзя! Нельзя, там автоматы! — закричал им Кау, пытаясь остановиться, противясь движению потока к H зоне, направляя его в нужное русло. Невесомого, тонкого, лишнего на пути, его выбил из равновесия удар сбоку. Скорее удивленно, чем отчаянно вскрикнув, мальчик распластался под ногами бегущих. Ударило в спину, в плечи, в белокурую голову, оставляя на серебристых прядях комья земли — топча все, что Гуидо называл в нем «бесценным». Силы, откуда-то взявшиеся для побега в измученном маленьком теле, разом иссякли, и сознание застлал туман. — Вся жизнь человека состоит из стремления получить удовольствие. Как можно большего и, по возможности, дольшего. У каждого человека своя мера. У многих она схожа. Например, низшие люди находят удовольствие в стадности. По сути, никто не хочет испытывать одиночество. И они сливаются в стадо. Тебе хочется быть среди них? — Нет… Кау с замиранием сердца следил за движениями губ Гуидо, за каждым мускулом на его точеном лице с гладкой кожей. — Правильно, мой хороший. Если ты не в толпе, ты либо идешь против нее, либо заставляешь толпу себе подражать. Оба варианта по сути своей смертоносны. Толпа раздавит тебя, чтобы почувствовать свою значимость. Она только и делает, что ищет, как бы себе эту значимость доказать. В этом ее удовольствие. Все что нужно, чтобы не дать себя раздавить — это давать толпе обмануться. Понимаешь, мой мальчик? Холеные пальцы скользят по кромке шелкового халата, медленно обнажая плечо. — Не… понимаю… — сдавленно шепчет Кау. — Для этого нужно находить удовольствие в том, что толпа не видит в упор. Изворачиваться, находя удовлетворение в самом непостижимом… Губы, эти проклятые мягкие губы! Зачем он целует изгиб его шеи? Зачем… — Как другие не могут увидеть твоей красоты? — одна рука проскальзывает за пояс, другая полностью обнажает худое бледное тело. Багровыми дорожками алеют на животе порезы. С такими идеальными краями. — Ты прекрасен, мой мальчик… Но я могу сделать тебя еще прекраснее. Ты сам увидишь потом… Сам найдешь в этом… счастье… Дрожа от мягких вкрадчивых движений хозяина, предвещающих пытку, Кау снова перевел взгляд на камин. Конец металлического прута, опущенный в пламя, загорался пугающе красным. — Не хочу… — в отчаянии прошептал мальчик. — Не хочешь найти удовольствие? — Гуидо искривил губы в улыбке. — Не выйдет. Ты слишком прекрасен, чтобы находить счастье в том, что нравится любому из стада. Я подарю тебе удовольствие избранных. Мы будем такие одни. Мой прекраснейший мальчик… Пляшущее в глазах избранного пламя было последним, что видел Кау, прежде чем его ослепила адская боль. — Что с ним! Закусив губу, Гуидо нетерпеливо ждал приговора врача. Тот присел возле Кау, прощупывая тело под кое-где порванной грязной одеждой. — По-крайней мере, все кости целы, — хмуро пробормотал Мотоми. — Надо проверить на сотрясение мозга… Неси его в здание. Исполнив свой врачебный долг, мужчина быстро поднялся и направился искать других пострадавших. Неужели мальчик — единственное, чем дорожит эта тварь? В голове промелькнула мысль о мести… Мотоми обернулся. В негодовании ломая руки, блондин пытался понять, как же дотронуться до паренька, сплошь покрытого сажей и пылью. Мог испачкаться новый костюм. Короткий разряд электрошока, резкий треск — Акира, поперхнувшись, замер на месте. Только тогда солдаты решились вырвать Кейске из рук лучшего друга — для верности выпустив разряд и в шею раненого. Парализованные мышцы забило мелкой дрожью. Не пошевелиться… Проклиная все на этом чертовом, столь несчастливом свете, парень напряженно всматривался в удаляющиеся силуэты солдат, уносящих Кейске за пределы его досягаемости. — Мы с тобой уже встречались. А, крыса? Парень не сразу понял, что обращаются к нему. Он поднял глаза: сверху вниз на него с презрением глядел Сейширо. Губы не слушались. А ведь так хотелось высказать этому подонку все, что он о нем думает… — Да, точно. Ты тогда посмел дерзить мне в столовой. И ты первый бросился из лагеря, несмотря на мой приказ. Военный говорил почему-то сквозь зубы, с трудом. Что, тоже больно? Пусть помучается, мразь, как мучались мы. Как мучался Кейске. Хотя этому подполковнику и не снилось подобное… Неуязвимый, недосягаемый, весь из строгих прямых линий, он камень, который никак нельзя задеть. — ...Но больше ты меня не ослушаешься. На Акиру смотрело дуло пистолета, но военный не спускал курок. Еще продолжая дрожать, парень поднялся и через силу поплелся в сторону тоскливых бетонных стен детской тюрьмы, украшенных витками колючей проволоки. Когда они вошли в обугленное здание, туда уже стеклась большая часть сбежавших подопытных. Тех, кто мог ходить, гнали сильные, которые всего часом ранее струсили сражаться за свою свободу и остались на месте, когда другие решили рискнуть. Все это происходило под надзором редких солдат, которые то и дело нацеливались на кого-то из сбежавших или «правильных» сильных, напоминая о возможной недалекой смерти. Сейширо уже был внутри корпуса, а перед ним продолжал медленно идти Акира. — Стоять. Смирно. Пошатнувшись, парень исполнил команду, достигнув толпы подростков. Мышцы все так же сводило судорогой, в раскалывающейся голове роились бредовые мысли. — …на построение, быстро! Распределение по группам! Слабые напротив сильных! Среди них были и раненые, и здоровые ребята: боялись они тоже по-разному. Те, кому успели сделать перевязки, были сбежавшие сильные, что последовали за Акирой и Юки в погоне за свободой только после чужого примера. Они боялись больше всего. Потом были слабые, которым удалось выжить или остаться почти невредимыми. Они боялись меньше. Наконец, тяжело раненые дети, уже не обладающие трезвым рассудком, не боялись вообще. Их глаза не видели света, у некоторых губы что-то неслышно шептали. Кейске тоже был среди них, поддерживаемый под руки соседними слабыми. — Живой… — Акира сглотнул, осматривая слабое, в заляпанной кровью одежде, тело. Кейске не видел его. Обреченно опустив голову, он почти не дышал, находясь на грани беспамятства. — …мне плевать даже на исход эксперимента. Если вы, твари, не подчиняетесь приказам, в вас нет смысла. Не так ли, НК — 141а? Отстукивая сапогами в тягучей тишине, разреженной стонами раненых, Сейширо приблизился к Акире. Несколько десятков глаз украдкой следили за его пугающим перемещением. Военный остановился возле 141-го. — Я задал вопрос. Акира никак не реагировал, пряча взгляд за отросшей за время пребывания в лагере челкой. Конец продолговатого черного хлыста уперся в подборок парня, запрокидывая его голову вверх. Волосы соскользнули с лица, открывая темно-голубые глаза. Они смотрели на Сейширо с презрением и глубинной, непреодолимой ненавистью. «Хлыст?». Память сразу предоставила картины исполосованной спины Кейске. «Так это был ты, подполковник…». С этой мыслью лицо парня будто разгладилось и приобрело странно спокойное выражение. — Как думаешь, я предпочитаю получать ответы на заданные вопросы, или же даю вытирать об себя ноги? Сейширо резко развернулся и встал полубоком к Кейске, так, чтобы не заслонить его перед Акирой. — Не слышу, 141ый. Одним четким движением он ударил Кейске прямо под дых. Неестественно дернувшись, раненый мальчик повис на чужих руках. Слабые, страшась гнева военного, разжали пальцы, и Кейске как мешок повалился на землю. «Так больнее, верно?» — одними глазами сказал Сейширо. — Тварь… Акира рванулся вперед, но кожу тут же обожгло болью. Плеть с размаха опустилась ему на лицо, прежде чем он успел что-то сделать. «Кейске…» Едва он шагнул вперед, хлыст с щелчком рассек губы. Еще раз — и снова, и снова. Солдатам-охранникам, пожелавшим было помочь, Сейширо дал знак оставаться на месте. Сильные, прежде стоявшие возле 141ого, отшатнулись, с ужасом и недоумением наблюдая за неравным боем. Военный обрушивал на подопытного удар за ударом, с идеальной выдержкой застыв на своем месте, хотя Акира подходил все ближе и ближе. Тихо рыча, глотая кровь, парень не сдавался. Последний инстинкт, как смертельная хватка — достигнуть врага, отомстить… — Да прекратите же! Они оглянулись: в начале коридора, в ужасе глядя на брата, стояла Эмма. — Ты вообще в своем уме?! — девушка быстрым, стремительным шагом направилась к ним и вырвала из руки Сейширо хлыст. Акира же воспользовался промедлением и, с силой оттолкнувшись от земли, вцепился в шею врага. Они рухнули наземь, солдаты тут же кинулись спасать подполковника. Но им не потребовалось применять силу — изможденный, с иссеченным до крови лицом, Акира уже терял сознание. Тело мальчика опустилось на тело мужчины, голова упала на его широкую грудь. Несколько мгновений они пробыли в таком положении, пока Сейширо откашливался. Едва он пришел в себя, подопытный был скинут с груди, а сам военный живо поднялся на ноги и огляделся. — Я же приказал оставаться на месте… — раздраженно обратился Сейширо к солдатам, поправляя воротник формы. Следом он перебил сестру, которая успела подойти совсем близко и уже собиралась что-то сказать. — Эту повстанческую дурь можно выбить только силой. А если будешь отвлекаться — тебя тут же задушат. «И я не могу их за это осуждать» — в негодовании подумала Эмма. 141ые распластались на грязном полу. Из носа и разбитых губ первого на кирпичного цвета плитку по каплям стекала кровь. Лицо второго было мертвенно бледным, контрастируя с окровавленным лицом напарника. — Распределить всех по степени повреждений! — отдал приказ военный. «У этого ада есть цель. Я делаю это... Ради чего я делаю это?» В голове снова узлом свилась боль, выворачивая сознание. Стиснув зубы, Сейширо зашагал прочь из коридора, мимо насторожившихся и объединенных одним общим чувством сестры, детей и солдат.