Моя чужая новая жизнь

      POV Вильгельм       Верховное Командование немецких Вооружённых Сил сообщает:       

«Наряду с операциями по окружению советских армий на востоке было начато наступление на столицу Украины — Киев. После отважного прорыва сильных укреплений на западном берегу Днепра наши войска вошли в город. Над цитаделью Киева с сегодняшнего утра развевается немецкое военное знамя».

      

«Наступательные операции на восток от Днепра неудержимо идут вперёд. В боях за укрепления Ленинграда имеем крупные успехи…»

      

«Сотни бомб сброшены на порт Одессы».

      Из радиоточки постоянно доносились ободряющие вести, но с каждым днём мне всё больше не по себе. Всё и по всем фронтам идёт не так, и впервые я не чувствую уверенности в том, что делаю. Схема «получил приказ-выполнил» как-то незаметно перестала работать. Будто мало мне проблем с Фридхельмом, так ещё и этот мальчишка откуда-то взялся на мою голову. С самого начала я хотел вернуть сбежавшего малолетку домой, чувствовал ведь, что фронт — это не для него. И что мы имеем сейчас? От Карла одни проблемы: то самовольно сбежал, преследуя русскую партизанку, то умудрился попасть в плен. Как только русские идут в атаку, Кребс или я чуть ли не на руках его в окопы сносим. Я уж молчу о тех отвратительных слухах, которые ходили о них с моим братом.       Я сам однажды застал их в довольно двусмысленной ситуации — пьяный в дымину Фридхельм обнимал мальчишку и вроде как даже поцеловал. Разнос я брату устроил страшный. До сих пор остаётся под вопросом, действительно ли он по-дружески привязался к Карлу, или он всё же из тех больных, которые предпочитают однополые отношения. Карл правда настолько искренне отрицал такую версию, когда я всё же решился с ним поговорить, что стало немного стыдно. Мальчишка действительно мог даже и не подозревать, что существует такая мерзость. А после того, как он, смущаясь, стал уединяться с ладной русской девицей на сеновале, мои подозрения окончательно развеялись.       Фридхельм всегда был немного не от мира сего. Мне хватает и того, что он ведёт себя на войне, как перепуганная девица, и не следит за языком, болтая лишнего. Я конечно люблю его, но как же надоело следить, чтоб он никуда не встрял в то время, когда должен сосредоточить всё внимание на боевых операциях. Но с другой стороны, что с ним было бы, если бы он попал по распределению в другую часть? Таким как он вообще по-хорошему не стоило отправляться на войну. Но как бы он смог избежать обязательного призыва? Фюреру сейчас нужен каждый солдат, и я всё ещё хочу надеяться, что Фридхельм проникнется своим долгом Родине и перестанет валять дурака.       Что касается Карла, я решил настоятельно добиваться его отправки в Германию. Пусть пройдёт квалифицированную подготовку в каком-нибудь военном училище. Если Кребсу не удаётся обучить его даже правильно держать винтовку, ему здесь нечего делать. Когда-нибудь рядом не окажется никого, кто его прикроет, и мальчишка погибнет бесславной смертью. Я был уверен, что проблем не возникнет, особенно после нехорошей истории с его пленом, но этому мелкому засранцу удалось предстать в глазах Файгля чуть ли не героем. Мальчишка каким-то образом толково ответил на все каверзные вопросы гауптмана и с таким искренним смущением каялся в интрижке с русской, что тот не поддержал моё решение. Тем более Карл, оказывается, неплохо водит машину, спас моих парней. Может с него и будет толк. Мальчишка, если отбросить его отвратительные успехи в стрельбе, довольно выносливый, и я по-прежнему вижу его рвение служить Родине.       А вообще давно пора уже выяснить, кто он такой. Парни болтают, что он сирота, и ведь действительно за столько времени ему не приходило ни одного письма. Да собственно, и он не писал никому. И вот ещё что странно — откуда такое рвение досрочно идти в армию, если он боится каждой атаки? Можно было бы конечно заподозрить, что он подосланный шпион, но уж слишком мал по возрасту. Чтобы грамотно маскироваться и незаметно передавать данные нужен, как ни крути, опыт, а он всего лишь подросток. Может, я и неоправданно снисходителен к нему. К чему отрицать — за это время по-своему к нему привязался. Карл с таким искренним восхищением всегда смотрит на меня. Да и опять же, действительно старается всему учиться. По крайней мере, если даже и боится идти на передовую, то в отличие от Фридхельма борется со своими страхами. И постоять за себя может, это я тоже понял.       Я нашёл взглядом Карла, сидевшего на бревне, словно нахохлившийся воробышек. Сегодня, когда увидел его связанного под прицелом у русских, думал только об одном — успеть перестрелять этих чёртовых партизан до того, как они убьют мальчишку. Он вообще чудом не погиб в этой перестрелке. Что же мне с тобой делать, Карл? Домой бы я его отправил охотно, но вот передать в другую часть? Не уверен, что какой-нибудь суровый командир будет снисходителен к слабенькому пареньку. Мне же не привыкать — вон за Фридхельмом глаз да глаз нужен. Ну что ж, буду присматривать за обоими. По крайней мере, хотя бы что-то полезное на войне делать он умеет. Пойду, пожалуй, обрадую Кребса, что он получает своего подопечного на усиленное обучение. — Разве можно вот так расстреливать гражданских? — Я слышал, евреи должны жить в специальных гетто… — Сначала мы расстреливаем военнопленных, теперь уже и детей…       Каждое слово тяжёлым ударом отзывалось внутри меня, но я не мог подойти к парням и заставить их молчать. Ведь они правы — эта война перестала подчиняться любым правилам и законам. Что я должен сказать им? Что не смог сегодня остановить более высокого по званию командира, который расстрелял десятилетнюю девочку? Что я снова и снова отправлю их выполнять гнусные приказы? Я даже не мог обсудить это с Файглем. Подозреваю, что это бесполезно. Помнится, именно он приказал расстрелять пленного комиссара. Поэтому я молча слушал обсуждения наших дальнейших передвижений. — До Москвы осталось пятьсот километров. Русские предпринимают последнюю попытку остановить атаку армии «Центр». Сейчас затишье, и у вас есть время подготовиться к наступлению.       Офицеры, отдав честь, начали расходиться. Я тоже повернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал спокойное: — Лейтенант Винтер, задержитесь ненадолго. Вы с ума сошли? — укоризненно спросил гауптман. — Разве можно говорить такое штурмбаннфюреру СС? — Он на моих глазах расстрелял ребёнка, — вряд ли Файгль поймёт меня, но всё же я до последнего отказывался верить, что офицеры могут позволить себе подобную бесчеловечность. — Все евреи — партизаны, и мы сейчас на войне, — вкрадчиво сказал он, подходя ближе. — Это уже нельзя назвать войной, если убиваешь всех без разбора. — Вы не правы, это война. И притом очень важная для фюрера. — Если мы её проиграем, то никогда не сможем оправдать всё, что совершили.       Теперь он стоял совсем близко, глядя мне в глаза, словно пытаясь прощупать насколько далеко я зайду в своих выводах. Я решился продолжить: — От нас отвернётся даже Бог. И тем более нас не спасёт фюрер.       Лёгкое смятение промелькнуло в его спокойном взгляде, и после небольшой паузы он ответил: — Значит, мы не должны её проиграть. Вы мой лучший командир. У вас есть все возможности пойти дальше. Не портите свою карьеру.       Что ж, всё предельно ясно — ещё одну промашку мне не простят. Я кивнул и повернулся, чтобы окончательно уйти. Мне в спину донеслось: — Вильгельм, того мира, который вы знали, больше нет. Теперь всё будет по-другому. Не все народы имеют право на будущее. Евреев в новом мире быть не должно.       Я вышел из штаба, испытывая бессильную горечь. Против существующего режима нельзя выступать — я конечно понимал это, но впервые столкнулся с необходимостью ломать усвоенные принципы. А ведь на мне лежит ответственность за солдат. Я должен как-то донести до парней, что им придётся забыть законы военного Кодекса и стать убийцами. Одно дело, когда сражаешься с равным врагом, другое — расстреливать беззащитных.       Я направился к ним, собираясь с мыслями, продумывая, что сейчас скажу. Многие потрясены бесчеловечным поступком штурмбаннфюрера. Если не переменить этот настрой, там и до бунта недалеко. Как бы ни было тяжело признавать, но для солдат лучшее — поменьше думать о приказах. Я должен убедить их исполнять без колебаний всё, что приведёт нас к победе. Мимо меня медленно проехала машина, и остановилась у штаба. И что здесь делает этот ублюдок? Да ещё и явно желает со мной пообщаться. — Лейтенант, извините за вчерашнее.       В ледяных глазах штурмбаннфюрера я не видел ни капли раскаяния. Скорее всего, Файгль постарался заочно пригасить конфликт между нами. Продолжать бунт я естественно не собирался, поэтому молча продолжал слушать. — Это было лишним. Видите, какая коварная еврейская кровь? Она распространяется быстро, как зараза. Поэтому евреи так опасны.       Намёк был более чем ясен. Если я позволю себе ещё раз обсуждать решения Вермахта, разделю участь тех, кому посочувствовал. Я развернулся, не в силах больше смотреть на этого самодовольного козла. Краем глаза увидел, что Фридхельм, бросив недоеденный суп, резко поднялся. Как бы ни было сейчас мне тошно, я должен в первую очередь поговорить с ним, убедиться, что он не собирается наделать глупостей. — Стой, — я едва успел перехватить его. — Ты куда? — Я что, не имею права шагу ступить без твоего разрешения? — неожиданно огрызнулся он, посмотрел мне в глаза и нехотя добавил: — Пойду пройдусь. Я не могу спокойно слушать дерьмо, которое несёт Шнайдер. — Нравится нам это или нет, но фюрер поставил цель очистить пространство от неугодных народов и политических режимов, угрожающих Германии. — То есть ты спокойно позволил убедить себя в том, что произошедшее сегодня — это абсолютно нормально? — с горечью спросил он, продолжая укоряюще смотреть на меня. — Ты тоже готов стрелять в женщин и детей? — Да! — рявкнул я, понимая, что не могу ответить по-другому, и чуть не отшатнулся от пронзительной боли в родных глазах. — Если мы начнём оспаривать приказы, станем предателями. Этого я точно не допущу ни для себя, ни для тебя. — Пусти, — как-то сник он и сбросил с плеча мою руку, невесело усмехнувшись. — Не бойся, я не собираюсь дезертировать.       Я отступил. Пусть пройдётся, придёт в себя. Меня ждала другая задача — я так и не поговорил со своими солдатами. Они как раз закончили обедать и пока были все в сборе. Я не стал тянуть и подошёл к ним: — Внимание.

* * *

      Нет, он меня точно сведёт раньше времени в могилу своими выходками! Сначала я даже не понял, в чём дело. Когда русский бомбардировщик открыл огонь, я был занят тем, как отбить атаку. Благо Каспер и Шнайдер не зря учились обращаться с пулемётом. В этот раз никто не пострадал, русские лишь разнесли пару своих же изб. В суете, отдавая приказы усилить наблюдение, максимально быстро потушить пожар, я не сразу понял, на кого так возмущённо орут парни. — Ты, сволочь, едва нас всех не угробил! — Если выйдешь после такого сухим из воды, я лично врежу тебе и не один раз! — Тебе не место в нашей роте!       Что за чертовщина происходит? Почему они обвиняют Фридхельма?       Ко мне подошёл Кребс, докладывая, что Фридхельм был в карауле и, как утверждает Каспер, специально не потушил сигарету, когда они заметили кружащий в небе самолёт. Каждое слово фельдфебеля каменной тяжестью ложилось на сердце. Если бы брат сделал такое по дурости, ещё ладно, я бы пережил. Но он что, действительно решил погибнуть? Не думал, что тянет за собой и остальных? И как я должен на это реагировать? Разговоры бесполезны — ничего нового я сказать ему не мог. Всё было сказано днём, да и не дурак он, всё ведь понимает. Какого же тогда чёрта вытворяет такие идиотские поступки? Если мозги не встанут на место, что будет следующим? Сорвётся и перестреляет своих же? И как я должен его защищать? Пока что знал одно — трибунала я допустить не могу. — Этот инцидент не должен отразиться ни в одном рапорте, — я понимал, что Кребс может сейчас много чего мне возразить. — Я приму меры, и такого больше не повторится.       Кребс молчал. Сейчас всё зависит от того, смогу ли я убедить его. — Он ещё глупый мальчишка. Он не осмелится по-настоящему устроить бунт. Это был срыв. — Вы же понимаете, герр лейтенант, даже если я буду молчать, в роте будут недовольны тем, что он останется безнаказанным, — веско ответил фельдфебель.       Теперь молчал я. Понимая, к чему он клонит, я не решался прямо озвучить свой ответ. — Вам придётся закрыть глаза ещё на один инцидент, — уточнил Кребс.       Я смог только кивнуть. Ведь выхода другого-то и нет. Или я официально дам делу ход, или закрою глаза на то, что парни по-свойски проучат брата. Фридхельм никогда не умел особо драться, значит, получит пару тычков и затрещин. Может, тогда поймёт, что не всегда старший брат сможет прикрывать последствия его идиотских поступков.

***

      Как же я пожалел, что пошёл на эту сделку с совестью! Лучше бы унизился и просил снисхождения у гауптмана. Я думал, парни пару раз врежут и припугнут Фридхельма, но всё зашло намного дальше. Никто не признаётся, что там вышло, но они словно с цепи сорвались. Особенно Шнайдер. И неизвестно, чем бы закончилось эта драка, точнее избиение, если бы не Карл. Я всё же решил вмешаться после того, как испуганный мальчишка нашёл меня, наивно полагая, что я накажу виновных. Когда я увидел Фридхельма — без сознания лежащим на полу, в крови, — почувствовал себя предателем. Я же годами привык защищать его от всех, а сегодня позволил сделать такое. Карл, который имел все основания злиться, — ведь он тоже мог погибнуть вчера ночью — и то, не раздумывая, бросился на помощь. А я, родной брат тянул до последнего. Но что сделано, то сделано.       Фридхельма надо отправить в госпиталь, и в первую очередь я распорядился отнести его в машину. Со злостью посмотрел на Шнайдера. Как боец он хорош, но никогда не может вовремя остановиться. Ведь Фридхельм вряд ли бил в ответ, а у него руки чуть ли не по локоть в его крови. И я даже не могу никак его привлечь, если не хочу дальнейших ненужных разбирательств. Перехватил красноречивые взгляды, которыми обменялись Карл со Шнайдером и почувствовал новую волну злости. О драке этих двоих я тоже слышал, хотя Карл и не стал жаловаться. Я не допущу, чтобы взрослый мужчина избивал мальчишку. — Чтоб я больше не слышал о подобных инцидентах, ясно? — я выразительно смотрел на Шнайдера, давая понять, что больше послаблений не будет.       Немного успокаивало одно — Фридхельм скорее всего в том госпитале, где работает Чарли. Она проследит, чтобы с ним всё было в порядке. Но всё равно ночью я спал плохо. Да и утро было не лучше — поступил приказ снова ехать в город для помощи СС. Как же не хочется опять сталкиваться с этим штурмбаннфюрером. Я даже удосужился выяснить его имя — Химмельштос. Очень надеюсь, в дальнейшем наши пути больше не пересекутся.       Я уже примерно знал, как будет проходить операция. От нас требуется заблокировать переулки, не давая евреям ускользнуть. Но видно судьбе нравится посылать мне испытания в виде своенравных мальчишек. На этот раз отличился Карл. Попытался возражать, увидев, как украинский полицай тащит какого-то мальчишку, и конечно же привлёк внимание этого куска дерьма при погонах. Химмельштос с показной заинтересованностью уточнил, действительно ли мальчик является евреем. Узнав же, что он каким-то чудом спасся после вчерашней бойни, с изощрённой жестокостью приказал его расстрелять. Мы вынуждены были смотреть, как шестеро эсэсовцев изрешетили ребёнка. Будто мало было убить его одним выстрелом. Штурмбаннфюрер невозмутимо приказал доставить пленных за город к оврагу и отправил своих солдат обыскивать квартиры евреев. Интересно получается, пока они ищут ценности, мы должны выполнять за них грязную работу? Меньше всего я хотел, чтобы моих парней привлекали к массовым расстрелам, но связываться с этим козлом себе дороже. Так что придётся перетерпеть, стиснув зубы. Со дня на день я жду приказа выдвигаться на Смоленск. Вот там уже придётся сражаться с настоящим врагом.       Стоп, что же делает этот мелкий засранец? Карл демонстративно не сдвинулся с места, игнорируя полученный приказ. Ответил на мой окрик презрительно-вызывающим взглядом, а потом и вовсе развернулся и пошёл к ближайшему переулку. Не заботясь о том, как это выглядит со стороны — офицер, гоняющийся за мальчишкой, — я быстро нагнал его. — Ты что творишь? Как смеешь игнорировать приказ? — чтобы его остановить, пришлось крепко перехватить за руку.       Да что случилось с покладистым мальчишкой, у которого горели глаза от перспективы участвовать в войне? Смотрит чужим колючим взглядом в ответ на мои уговоры, хотя я смело мог сразу тащить его в штаб и писать рапорт. А затем вообще швырнул винтовку мне под ноги: — Это без меня. — Ты вообще соображаешь, что несёшь? — я поверить не мог такой разительной перемене.       Карл криво усмехнулся и грубо ответил: — Ещё как. Повторяю, вытворяйте эту хероту без меня.       Чувствуя, что бунт Карла становится последней каплей в чаше моего терпения, я крепче стиснул его руку, припечатав: — А ну живо поднял винтовку и вернулся назад, иначе… — Что? — в его глазах плескалось презрение.       Я совсем не узнавал прежнего подростка. Сейчас он выглядел на добрый десяток лет старше. Не по внешности, нет. Какой-то слишком взрослый, жёсткий взгляд. — Ударишь меня? — ярость начинала потихоньку нарастать.       Как он смеет «тыкать» своему командиру? Ну нет, я не позволю ему так с собой разговаривать. С меня хватило угодливого молчания в последние дни. — А-а-а, нет, ты же у нас не станешь пачкать руки, прикажешь избить своим бойцам.       Прежде, чем я успел остановить себя, рука взметнулась, отвесив ему увесистую пощёчину. Он заслужил и не одну, но я всё же постарался взять себя в руки. Меня немного пугала собственная ярость, да ещё и Карл продолжал смотреть волчонком. Похоже, затрещина не отрезвила, а лишь подогрела его злость. — Да кто ты такой, чтобы судить мои действия? — рыкнул я, припечатывая упёртого мальчишку к стене. — Я забочусь о нём, как могу. Может, теперь он поймёт, что пора взяться за ум.       И вообще, почему я перед ним оправдываюсь? Бросить мальчишку под замок и отдать под трибунал за открытое неповиновение командиру. На этот раз я не стану проявлять снисхождение. — Если бы у меня был брат, который по жизни пацифист и вообще нежная ромашка, я бы в жизнь не позволил ему попасть на фронт, — со злостью процедил Карл. — Напоминаю, если ты вдруг забыл, что уклонение от службы в армии карается законом. Думаешь, в тюрьме ему бы было лучше? Или надо было его искалечить, чтобы оставить дома? — Да лучше бы ты переломал ему ноги, чем сейчас ломаешь морально. Кости, если что, срастаются намного быстрее.       Циничная жестокая правда из уст почти ребёнка звучала как-то дико. Я сгрёб Карла за шиворот и потащил к ближайшей машине. Потом разберусь с ним, сейчас важно закончить операцию. Но почему-то всё, что он сейчас сказал, никак не выходило из головы. Самое ужасное, что в глубине души я был с ним согласен. Немного остыв, я понял, что не могу судить Карла, раз признаю его правоту, но и совсем уж закрывать глаза на неподобающее поведение тоже не буду.       Я прикинул, что никто особо не понял, что там произошло между нами в том переулке. Поэтому сказал Кребсу, чтобы запер Карла в наказание, мол он опять растерялся в ответственный момент и задавал лишние вопросы. Вечером прошёл в сарай, глядя, как сразу же воинственно вскинулся Карл. Несмотря на его напускную браваду, я видел в глазах страх. Правильно боишься, мальчик, здесь тебе не школьный класс, где можно спорить и дерзить учителям. — Пока не извинишься за неподобающий тон и неповиновение, будешь сидеть здесь под замком, ясно? — с должной строгостью в голосе сказал я. — Мне не за что извиняться, — Карл упрямо смотрел мне в глаза. — Я добровольно пришёл сюда и готов служить, но не палачом. И вам я сказал правду. Будете отрицать?       Вот оно значит как. Ну хотя бы сменил тон и снова обращается, как и положено подчинённому. Ладно, дам мальчишке последний шанс. Пусть посидит, подумает и если предпочтёт отправиться в штрафбат, так тому и быть.       Но отправился Карл не в штрафбат, а в госпиталь. Мальчишка просто ходячая катастрофа. Я-то со спокойной душой полагал, что в заключении он не натворит новых глупостей. Где он умудрился поранить руку в сарае с сеном, ума не приложу. Да ещё и молчал, как русский партизан. Естественно рана воспалилась. Через несколько дней Кох в тревоге позвал меня в сарай, и я понял, что дело плохо. Карл весь горел, воспалённая рана на ладони налилась гноем. Я подхватил лёгкого, как пёрышко, мальчишку и отнёс в машину. Лично отвезу его в госпиталь, заодно и узнаю, как там Фридхельм. А если повезёт, то увижу Чарли. Карл неразборчиво что-то пробормотал, и я нахмурился. На какой-то момент мне показалось, что говорит он не по-немецки. — Карл? — обернувшись, я коснулся горячего, как печка, лба. — Чего? — не сразу отозвался он, открывая блестящие от жара глаза. — Держись, мы едем в госпиталь, — сейчас я помнил, что он прежде всего напуганный, больной подросток. Отложим на время наши конфликты. — И что толку? — с каким-то отчаянием глухо ответил он. — Заражение крови ещё не умеют лечить. — Даже не думай о плохом, — а это уже интересно, откуда он соображает в медицине. — Тебе помогут.       Сдав мальчишку на руки санитарам, я спросил у медсестры, где находится Фридхельм. Войдя в палату, почувствовал, как сжалось сердце. Брат до сих пор выглядел не лучшим образом. Багровый шрам на разбитой брови, жуткие синяки под глазами, припухшая губа, но хуже всего был его взгляд — потухший, равнодушный ко всему. Сразу вспомнились обвинения Карла, и тягостное чувство вины стянуло что-то глубоко внутри. — Как ты? — глупый вопрос, но ничего более путного сказать сейчас я не мог. — Нормально, — он отвёл взгляд и сжал губы, явно не собираясь продолжать разговор.       Я потянулся привычным жестом погладить его по голове, но Фридхельм упрямо увернулся. Я почувствовал горький ком в горле. Неужели нашей дружбе конец? Я ведь ни разу не предавал его с того дня, как мама осторожно вручила мне спеленутый свёрток с крошечным братом и сказала: — Это твой братик. Смотри, какой он маленький и слабый. Ты теперь старший и должен всегда защищать его. — Я буду, — пообещал я.       И держал своё слово. Сколько раз приходилось колотить мальчишек во дворе после того, как Фридхельм приходил с синяками или разбитым носом. Когда он подрос, приходилось заступаться перед отцом, который вечно был им недоволен. Да и став студентом, брат умудрялся всё время куда-нибудь влипнуть.       Свежим упрёком вспомнились прощальные слова матери: «Возврати мне его живым». И вот по моей вине он лежит сейчас избитый и, кажется, теперь меня ненавидит. — Поправляйся, — я слегка коснулся его плеча и, так и не дождавшись ответа, вышел. — Вильгельм! — послышался знакомый голос. Обернувшись, я увидел Чарли и почувствовал как сердце радостно забилось от её теплой улыбки . — Как же я рада тебя видеть. — Тебе очень идёт медицинская форма. — я улыбнулся ей в ответ. — Ты, наверное, приехал к Фридхельму, — Чарли чуть нахмурилась. — Его страшно избили. Надеюсь, ты наказал виновных? Доктор Йен сказал, у него сотрясение и сильные ушибы, но он поправится, не переживай. — Хорошо, — кивнул я. — Ты присмотри за ним. — Мог бы и не говорить, — с мягким упрёком посмотрела на меня Чарли. — И ещё за одним пациентом тоже, — я тревожился и за Карла. — Мальчик из моей роты, Майер. У него загноилась рана. — Шарлот, нам нужно идти в операционную, — какая-то девушка тоже в форме медсестры подошла, с интересом поглядывая на нас. — Иду, — Чарли мило улыбнулась и обняла меня. — Береги себя.

* * *

      Наконец-то Файгль дал отмашку выступать на Смоленск. Заодно объявил, что наша часть будет сопровождать при переезде госпиталь. Про себя я радовался, что всё так удачно складывается. Мы наконец будем честно воевать на передовой, а не выполнять грязные приказы СС. К тому же я снова увижу Чарли. В тот раз мы толком и не поговорили. Как же я соскучился за эти месяцы. Ведь дома мы все постоянно встречались, ходили в кино, веселились в баре, где работала Грета. Мы с Чарли вроде как пока не были официальной парой, но это дело поправимое. Я уверен, что нравлюсь ей, и, когда мы все вернёмся домой, рискну предложить ей стать моей девушкой. — Гауптман Файгль, лейтенант Винтер, как хорошо, что я застал вас обоих, — в избу уверенно прошел Химмельштос. — Мы как раз обсуждали дальнейшие перемещения пехоты лейтенанта, — любезно пояснил Файгль. — Они отправляются на Смоленск. — Не так быстро, — штурмбаннфюрер протянул ему какую-то бумагу. — Я слышал, лейтенант, у вас солдаты пачками попадают в госпиталь и причём не с поля боя.       Я молчал, в душе похолодев при мысли, что сейчас разом откроется вся скрываемая мной правда. — Ваши парни хороши в бою, не спорю, но могут стать ещё лучше, — коварно улыбнулся Химмельштос. — В сорока километрах отсюда находится лагерь дивизии «Великая Германия». Я настоятельно рекомендую вашим солдатам пройти переподготовку. — Но а как же приказ взять Смоленск? — Через неделю присоединитесь к артиллерии гауптмана, — невозмутимо ответил штурмбаннфюрер.       Более униженным я наверное ещё никогда себя не чувствовал. Ткнули носом, как мальчишку, мол пора навести в моей роте порядок. Конечно же возражать бессмысленно. Машинально я отдал честь и проводил Химмельштоса тяжёлым взглядом. — Не принимайте близко к сердцу, Вильгельм, — примирительно сказал Файгль. — «Великая Германия» — элитная дивизия. Фельдфебель Гальс выбьет лишнюю дурь из ваших солдат. После переподготовки они станут сражаться ещё лучше, — он подозрительно прищурился: — И всё-таки что там у вас случилось? Я слышал, в госпиталь попали ваш брат и этот паренёк, Карл.       Я напряжённо застыл, уверенно солгав: — Фридхельм пострадал при авианалёте, его контузило, а Карл вовремя не обратился с пустяковой раной, и она загноилась.       Вот чёрт, и не скажешь, что там на уме у этого гауптмана. Умеет же держать абсолютно непроницаемое лицо. — Хорошо. Тогда встретимся на подступах к Смоленску.       В госпитале была суматоха — медсёстры и санитары грузили вещи по машинам, помогали переносить раненых. Я обратил внимание на военного врача, который торопливо шёл к машине. — Мы будем сопровождать вас. В последнее время участились нападения партизан.       Мужчина обернулся и резко ответил: — Второсортные расы только и могут нападать, прячась, как крысы, исподтишка. В последнее время я боюсь отправлять раненых. Слышали, недавно эти твари взорвали железную дорогу?       Несмотря на то, что мы уверенно продвигались к Москве и захватили много стратегически важных городов, а русские сотнями сдавались в плен, до окончательной победы было ещё далеко. Партизан было сложно поймать в основном из-за того, что им мог оказаться кто угодно. Девушка, старик, мальчишка — приходилось всегда быть начеку. Может, в чём-то Файль и прав — это другая война. — Чарли!       Она передала санитару коробки и подошла ко мне. — Я так и не успел тебя толком ни о чём расспросить в тот раз. Ну как ты? Что слышно от Виктора и Греты? — У меня всё хорошо, ты же знаешь, я мечтала стать фронтовой медсестрой. Грета мне часто пишет. Она теперь поёт на радио, так что не удивлюсь, если действительно прославится как Марлен Дитрих.       Мы оба понимающе улыбнулись. Грета всегда мечтала о славе и была пожалуй самой амбициозной из нас. — Ты расцвела, — никогда ещё Чарли не казалась мне такой красивой, как в этой скромной форме медсестры. — Наверное, у тебя здесь много поклонников?       Она замялась, как-то странно посмотрев на меня, и кивнула: — Ну… Да.       Задавая вроде бы в шутку этот вопрос, я ожидал немного не такого ответа. С другой стороны, она красивая и пока что свободная девушка. Конечно же за ней многие будут ухаживать. — Сигаретки не найдётся? — неожиданно возникла рядом с нами медсестра, заинтересованно окидывая меня взглядом соблазнительницы.       Я достал портсигар и зажигалку, попутно отметив, что такие самоуверенные девушки меня никогда не привлекали. Краем глаза я заметил, что по ступенькам спускаются Карл и Фридхельм. Оба бледные, осунувшиеся, у брата до сих пор под глазом темнеет синяк. — Фридхельм, как ты? — я не решился его обнять, слишком много вокруг крутится народу. — Хорошо, — спокойно ответил он.       Я заметил, что взгляд больше не пугает равнодушной пустотой. Интересно, что так повлияло на его настрой? Уж не Карл ли? Тот, кстати, тоже выглядит успокоившимся, но по-другому. Если от брата веет каким-то умиротворением, то у Карла спокойствие похоже на обречённую усталость. Сейчас я должен окончательно решить, остаётся ли он в моей части или нет. Конечно под трибунал я его не сдам, но если он так ничего и не понял, оставлю Файглю. Пусть он добивается послушания мальчишки своими методами, а я умываю руки. — Ну что, до встречи в Берлине? — ободряюще улыбнулась Чарли, а я опять не успел сказать и малой части всего, что хотел. — Береги себя, — она обняла Фридхельма. — А ты, Карл, больше не скрывай, если поранишься, — она потрепала его по щеке и наконец обернулась ко мне. — Я буду очень ждать этого Рождества, Вильгельм.       От её объятий веяло теплотой, лаской, и я решился поцеловать её. Конечно же в щёку. — Мы обязательно соберёмся на Рождество в Берлине. И мне наверное придётся воевать ещё не раз. С твоими поклонниками.       Чарли покраснела и хихикнула: — Я уверена, ты одержишь победу.       Я проводил взглядом её стройную фигурку, проследив, как она села в машину, и обернулся к брату: — Мы тоже уезжаем. — Идём? — Фридхельм кивнул Карлу. — Иди в машину, мы чуть задержимся, — спокойно ответил я, отметив лёгкое беспокойство в глазах брата.       Карл же смотрел на меня, с насмешливым пониманием, мол, давай, сдавай меня, кому собрался. Не знаю, буду ли я жалеть о своём решении, слишком уж неоднозначные чувства вызывает этот мальчишка. Я заметил, что мы сейчас стоим, оба напряжённо подобравшись, как противники перед сражением. — Поговорим?