Отражение.

Арка 1. Глава 1. Начало всего.

***

С неба капают слёзы, слезы ночного дождя, Ветер куда-то уносит, куда-то зовёт меня; А я стою на крыше и сверху смотрю на жизнь, Которую я так ненавижу, которую я так люблю.

На крыше давно позабытого и заброшенного людьми здания стоял подросток. Его длинные карамельные волосы запутывал ветер, а глаза его были пусты. И хоть на вид он был спокоен, это всего лишь последствие недавней бури. Он просто устал. Перегорел. Ему уже всё равно на то, что происходит вокруг. Его уже ничего не волнует, даже то, что он промок до нитки. Он просто хочет сделать то, о чём его давно посещали мысли, хоть он и старался гнать их. Но не то время и не то место поставили точку в его метаниях. Он решился это сделать. Нет, даже не так. Если не он убьет себя — это сделает кто-нибудь другой, тем более желающих сделать это предостаточно. А он желает хотя бы умереть так, как хочет он, а не другие.

Вечер, лишь сигареты тихо гаснет уголёк, Согревая своим светом, свет, — который так жесток, И выходит дым из лёгких, превращаясь в капли дождя; В этот вечер никто не укроет тебя от дождя.

Он решил закурить последнюю сигарету, хоть многие вокруг него и говорили, что это вредно, не солидно и вообще наследнику не подобает, он клал на это с высокой колокольни. Это единственное, что может его быстро успокоить, кроме музыки, да и просто ему нравится курить. Нравится вдыхать дым, смотреть на него и на то, как он рассеивается. Он делает затяжку за затяжкой и невольно вспоминает свою недолгую жизнь. И начинает понимать, с какого момента его жизнь пошла под откос. Приезд Тимотео и Емицу. Да. Именно с этого чертового момента всё и полетело под откос. Именно с этого момента его жизнь превратилась в ад. Тренировки (а точнее — выживание под натиском) Емицу. Не отец. Он потерял это право уже давно. Именно с этого момента и началась ненависть его брата. Зависть к тому, что у него, Ёши, есть всё, а у Тсуны ничего. Ха, наивный. Именно с этого момента началась его зависть к брату, хотя и недолгая, она перегорела очень быстро. Ведь Тсуне Емицу не уделяет внимание, так что обязанности поделены. Нана-Тсуна, Емицу-Ёши. Какой же он недалёкий дурак. Не папа. Он тоже потерял это право из-за безразличия и слепоты. Именно с этого момента он потерял шанс на социализацию в обществе и шанс научиться выражать свой эмоции. Друзей он так и не завёл — не научился. А вечный покер фейс стал его проклятием и одновременно спасением. Именно с этого момента его руки потеряли белоснежный цвет. Ведь убийство в восемь лет — это нормально, да, Емицу? А то, что психика ребенка покалечена, и он постоянно ходит в перчатках, нормально? Воспоминания прокручиваются в голове как кинолента. И вот последнее воспоминание. Предательство. Причём двойное. Хотя, можно ли назвать это предательством, если одна сторона изначально не собиралась с тобой дружить? Сначала бой с Рокудо. Они отвернулись и ушли. Потом больница. Он просто хотел выйти на крышу и покурить. И плевать, что у него темнеет в глазах и сломана рука. Но он так и не зашел на неё. Услышал знакомые голоса, а интуиция подсказала замереть и не шевелиться. Разговор по телефону. Голос Емицу и указание продолжить «дружить». Услышать много про себя «хорошего» от «друзей». Развернуться и тихо уйти. Покинуть больницу и прийти в заброшенное здание.

"Прыгай вниз, прыгай вниз, не бойся", —

тихо шепчет мне в душу дождь, Прыгай вниз и не беспокойся о том, куда ты попадёшь. Прыгай вниз, прыгай вниз, не бойся —

твоя жизнь сплошная ложь, Прыгай вниз и ни о чём не беспокойся —

всё равно когда-нибудь умрёшь.

А он ведь знал, что что то не так. Нет, он просто не хотел замечать. Обрадовался, что у него появились друзья, и просто не хотел замечать странности и несостыковки. Что же, всё вышло как вышло. Ему всё равно. Докурить и выбросить окурок. Развернуться и упасть. Падение — это хорошо. Падение — это Свобода. Кровь растекается по старому асфальту и заполняет трещины в нём. Парень улыбается. А дождь оплакивает его.

***

Мужчина устало вздохнул и откинулся на спинку кресла, в котором сидел. Те, кто его не знают, дали бы ему лет тридцать и очень удивились, узнав, что ему пятьдесят. Мужчина прикрыл глаза, в которых читалась усталость. Невольно он начал блуждать в своих мыслях, ещё немного и его сморил бы Морфей. Но этому решили помешать. В кабинет влетел маленький вихрь и забрался на его колени. — Деда, деда, пошли гулять, ты мне обещал! — маленькие щёчки надулись в возмущении. Мужчина улыбнулся и взъерошил такие же тёмные волосы, как у её матери и деда. Только, он хотел ответить, как его отвлёк приход темноволосой девушки. — Каяо, не мешай дедушке работать. Прости, пап, я ей говорила, что погуляете, как только ты закончишь, — она с извинением посмотрела на мужчину и остановилась около его стола. — Ничего, Карино, я всё равно хотел отвлечься, да и я же обещал. — Ура! — прокричала девочка, поднимая руки вверх. Женщина же покачала на это головой. — Беги собираться, чудо. Малышка убежала собираться, а то вдруг любимый дедушка передумает! Так что надо быстрее собираться! Мужчина и женщина лишь тихо смеялись, глядя на прыть малышки. — Кстати, чуть не забыла: звонил Кохэку, сказал, что скоро приедет. — Это хорошо, я соскучился по нему. Мне всегда было трудно вас отпускать. — Знаю, пап, — Карино подошла к креслу сзади и обняла его за шею, — но ты ведь всегда знал, что мы вернёмся к тебе. — Да. И вы возвращались. Они молчали, оставаясь в таком же положении, пока дверь не открылась. — Мне начинать ревновать? — высокий брюнет смотрел на открывшуюся картину, облокотившись на косяк входной двери и приподняв бровь. Выпрямившись, она начала чуть ли не повседневную мини пикировку с отцом: — Эх, не была бы я твоей дочерью, пап, то вышла бы за тебя замуж. Но увы и ах. Кровь себе не поменяешь, да и этот ревнивец не подпустил бы меня к тебе, — театрально смахнув слезу, она сделала печальное лицо. — У тебя не было бы ни шанса, — мужчина у двери сначала оскалился, а потом заливисто рассмеялся. — Ладно, оставлю я вас, голубки. Пойду собираться и прослежу, чтобы Каяо ничего не натворила. Мужчина же посмеялся с отца и дочери: они втроем — его муж, дочь и сын — всегда соперничали за его внимание. Но эта была игра одного против двоих, ведь близнецы никогда не ревновали папу друг к другу. Но все они безбожно начали проигрывать с момента рождения внучки. Ведь стоило только маленькому небу с глазами её любимого дедушки сделать умилительную мордочку, все трое капитулировали и поднимали белый флаг. — Вроде взрослые люди, а до сих пор продолжаете свою маленькую войну, — он покачал головой и поднялся с кресла, чтобы подойти и обнять мужчину. — С возвращением, Занзас. — Я дома. — Он прижал мальчишку к себе. И пусть этому мальчишке уже пятьдесят и волосы его с редкой, еле заметной сединой. Для него он всё тот же мальчишка, что, сам того не зная, украл его сердце. — Слышал, ты решил погулять с нашим маленьким небом? — Да, я ей обещал, что сегодня мы погуляем. — Может останетесь дома и… — он не успел договорить, как мужчина начал падать и хватать ртом воздух. — Тсуна! Живо зовите врача! — последние слова он рявкнул подчинённому, заглянувшему внутрь. Но было поздно. Даже если и нет, врач не помог бы в любом случае. Позже, на похоронах, глядя на чёрный гроб и ласково улыбающееся лицо, до всей мафии наконец дойдёт смысл происходящего. И позже все будут говорить следующему поколению: В обычный и солнечный день ушёл из жизни Великий Дон. А на вопрос: «как его звали?» будут отвечать с уважением и благоговением: «Нео Примо Вонгола, Дечимо Вонголы. Тсунаеши Савада, самое великое небо Королевской семьи». А близкие будут его помнить как просто Тсунаеши Саваду. Любимого папу двух детей, любимого деда, любимого мужа и просто прекрасного друга. В день похорон был дождь.