В ожидании быть поглощенным тобой (waiting to be consumed by you)

Джейме знает Кровавых Скоморохов — Бравых Ребят, если кто-то спросит их, не то чтобы кого-то это волновало, — потому что они наёмники его отца. Они настолько же не заслуживают доверия, насколько жестоки, но они любят золото и насилие. За первое его отец насаживает на пики, из-за второго нанимает без размышлений. Есть и худшие охотники, которые могли бы их поймать; эти хотя бы узнают его. — Какая удача посетила нас сегодня, ребята, — кричит их главарь через плечо. — Вампир для наших мечей и шлюха для членов. Джейме чувствует, как женщина под ним замирает, даже её дыхание пропадает. Он скатывается с неё и поднимается на ноги, закрывая её, пока она встаёт. Он молится, чтобы она не заговорила первой. Или хуже — обнажила меч. Джейме сворачивает губы в презрительной ухмылке. — С кем я имею удовольствие говорить? — Урсвик, — отвечает мужчина впереди. — Урсвик Верный, и мой отряд Бравых Ребят. — Ах, — говорит Джейме, принимая вид собственной важности, его отец хорошо этому научил. — Предводитель сменился с нашей последней встречи. — Мы знаем, кто ты, не нужно задаваться, — с усмешкой говорит Урсвик. — Твой отец послал нас выследить тебя, вытащить из лап Старков и вернуть домой. Похоже, в конце концов, нам не придётся марать наше оружие большим количеством северной крови. — Вам не придётся марать себя северной кровью совсем. — Джейме дёргает головой в сторону женщины. — Мой компаньон Бриенна с Тарта. Это южный остров, если вы не знали. Я боюсь, вы опоздали со своей миссией. Леди Бриенна уже выполняет задачу по безопасной переправке меня в Королевскую Гавань. — Да, похоже, ты в безопасности, со стояком и скованными запястьями. — От взгляда Урсвика живот Джейме переворачивается. — Я не думал, что Ланнистеру нравится быть связанным, как теленок. Она тебя и в задницу трахает? Она выглядит так, будто у неё есть для этого член. Так тебе хотя бы не нужно видеть её лицо. Или, может, вы меняетесь, и она будет готова для моих людей. Он может чувствовать, как рука Бриенны двигается к мечу. Если она достанет его, они оба покойники. Глупая женщина должна это знать. Но ведь Джейме никогда не приходилось сталкиваться с угрозой группового изнасилования, и мысль о том, что эти жалкие пародии на людей грубо удерживают её, пробуждает ту давно притуплённую рыцарскую честь внутри него. Он бьёт её локтем. — Она остаётся девой Тарт. — Джейме надеется, седьмое пекло, что она не откроет свой рот. — Я намерен выкупить её, как только мы вернемся в Королевскую Гавань и мой отец арестует её за участие в этом фарсе. Вы слышали о Тарте, я полагаю? Сапфировый остров? Он так называется, потому что каждый сапфир в Вестеросе добывается там. — Он чувствует взгляд женщины на нём, и он знает, что если обернётся, то увидит её, нахмурившуюся и возмущённую его ложью. — Если вы вернёте её нетронутой, я обещаю поделиться с вами четвертью от доли. Ланнистеры всегда… — ...платят свои долги, — заканчивает за него Урсвик. Джейме может видеть, как колёсики крутятся в разуме Урсвика, хоть и вяло. — Половина доли. Джейме сердит его дерзость. — Полностью нетронутая, не только девичество, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — И вы получите свою половину. — — Дни и ночи проходят в неясных очертаниях одинаковых деревьев и однообразии грубых комментариев от их похитителей. Они едут в течение дня. Скоморохи привязали её к вампиру спина к спине. Его поток жалоб и оскорблений в её адрес постепенно прекращается, одна из немногих вещей, отмечающих течение времени. К четвёртому дню пути он почти всё время молчит. Она неловко толкается в седле, её запястья натирает грубая веревка, и слушает, как вампир шипит каждый раз, когда рассеянный луч солнца пробивается сквозь крону деревьев. Когда они останавливаются на пятый день, их оставляют одних у горящего костра. Каждую ночь он наблюдает, как она жуёт черствый хлеб и глотает обгоревшие остатки тушёного мяса, в его взгляде сильный голод. Он умирает. Бриенна определяет это точно. По впалым бледным щекам, волдырям, повредившим открытую кожу, он теряет силы на её глазах. — Они не кормят тебя, — тихо говорит она. Его выражение лица меняется с голодного на озлобленное в мгновение ока. Это было бы более пугающим, не будь он столь изнурен. — Прошли дни, и мне они дают хотя бы объедки. Если они ведут тебя к отцу ради награды, почему они морят тебя голодом? — Они надеются, что я устрою представление, — говорит он с усталой версией его обычной насмешки, — надеются, что оправдаю репутацию и разорву твою милую маленькую глотку. Бриенна чувствует холод, бегущий по позвоночнику, правда поражает её. — Почему ты ещё этого не сделал? Она наблюдает, как что-то меняет в его лице, ухмылка вздрагивает, взгляд смягчается. — Это не, — начинает он, но останавливает себя. — Я не позволю им победить. — Что если у тебя нет выбора? Его взгляд скользит по её лицу до шеи. Он останавливается там, где пульс бьётся в бешеном ритме на её горле. Она наблюдает, как его язык касается нижней губы прежде, чем он снова поднимает взгляд. — Выбор есть всегда. Она понятия не имеет, как далеко они от Королевской Гавани, но, судя по его взгляду, ещё несколько часов доведут его до отчаяния. Без него у неё нет шансов. Есть только одно решение. Он не прав, иногда выбора нет. Она перемещается к нему, наблюдая одним глазом за их похитителями. Он осторожно смотрит, когда она встаёт перед ним на колени. Когда она поднимает руки, он вздрагивает. Она без понятия, чего он может опасаться, когда она связана. На мгновенье ей хочется успокоить его, как напуганное животное, но она знает, он не поблагодарит её за это и за то, что она намерена сделать. Её руки дрожат, когда она зубами стягивает один из рукавов вниз, оставляя обнажённое запястье. Бриенна видит, как его ноздри раздуваются. Он смущённо смотрит на неё, его шея напрягается в попытке удержаться подальше. Она глубоко вздыхает. — Ты можешь поесть из моей руки? — спрашивает она, её голос низкий и вибрирующий от страха и нервного предвкушения. — Что, по-твоему, ты делаешь? — Он выглядит злым, говоря это. Она не ожидала злости, не такой холодной и отстраненной. — Можешь или нет? — Она не откажется от того, что нужно сделать. Он не запугает её, как ни один мужчина или существо до него. Он пристально смотрит на неё, глядя в глаза, как если бы хотел заставить моргнуть первой. — Да, — наконец выплёвывает он. — Тогда сделай это, — говорит она твердо. Она прижимает руку к его рту и надеется, что он не почувствует дрожь, которую она не в состоянии контролировать. Он смотрит на неё в течение длинного момента, испуганный и голодный, прежде чем медленно открыть рот. Его губы словно ласкают её тонкую кожу. Она задыхается от острой, внезапной боли, когда его клыки резко проникают в её плоть. Он закрывает глаза, как при наслаждении. Когда он пьет из неё, чувство не похоже на что-либо, что она испытывала прежде. Это должно тревожить и ужасать. И это тревожит её, но есть что-то в том, как нежно его губы обвиваются вокруг неё, контрастируя с острой болью от его клыков, и то, что кровь вытекает из её вен — это прекрасно, а не отвратительно. Он отстраняется без подсказки. Жар течёт по её телу, оседает внизу её живота, когда его язык скользит по руке в погоне за струйкой крови, согревающей её бледную плоть. Она стонет, её руки дрожат. Его глаза снова смотрят в её, зрачки расширены, отставившие только тонкое кольцо ярко-зелёной радужки, и невозможно ни с чем перепутать горящий в них огонь. Чистое желание. Бриенна никогда не видела, чтобы оно было направлено на неё, и это бьёт по ней сильным ударом. Во рту сухо, язык тяжел от желания, которое зажигается в её собственном теле. Бриенна облизывает нижнюю губу и он стонет, следя за движением. В мгновение ока он хватает её и притягивает к своему телу. Она наполовину растянута на его коленях, тяжело дышит рядом с ним. Он выглядит как хищник, которым и является. — Почему? — спрашивает он, его голос низкий и грубый, и не просто из-за нескольких дней неиспользования. — Я не могла позволить тебе умереть, — шепчет она в ответ. — Ты мне нужен. — Он начинает удивляться. Она наклоняется, пока её рот не прижимается к его уху. — Мы не можем сбежать друг без друга. — — Ослепительное удовольствие от человеческой крови не похоже ни на что другое. Джейме провел так долго даже не ощущая вкуса, что сила, сейчас бегущая по венам, делает его легкомысленным. Даже ожоги от солнечного света, горящие на его обнажённой плоти, не могут полностью заглушить это чувство. — Тебя нравится ощущать его кулак, бьющий между ног при каждом шаге? — спрашивает один из Скоморохов, проезжая мимо и улыбаясь ртом полным сломанных, гниющих зубов. Она не говорит ничего, уставившись прямо над плечом Джейме. Этот взгляд он узнает слишком хорошо — это лицо человека, ушедшего внутрь себя, спрятавшего ужас, которому он не в состоянии противостоять. Кровавые Скоморохи на этот раз связали их лицом к лицу, смеясь, потому что знали, это лишь вопрос времени, когда он сделает её своей шлюхой. Их сжали вместе, его ноги перекинуты через её, бедро к бедру, так близко, что было удобнее бы уткнуться лбом в место, где её шея соединяется с плечом. Её руки обвязаны вокруг его спины, держа их близко; его — в ловушке между ними. Его всё ещё закованные руки между её бёдер, потирают их обоих с каждым движением лошади. В этом всё дело. Они пытают их обоих. Его — соблазняющим пульсом, бьющимся под тонкой кожей, а её — ожиданием момента, когда он вопьётся клыками и разорвёт её шею также, как разорвал её своему королю. И если они могут унижать их обоих одновременно, то это ещё приятнее. Он не подарит им удовольствия увидеть его голод или похоть. Он откланяется так далеко, насколько позволяют верёвки, пока единственное, что он может видеть, — это её невзрачное лицо. Она действительно некрасива: челюсть шире его и такая же квадратная, рот слишком широкий, губы слишком толстые, нос такой изогнутый, что, должно быть, был сломан минимум дважды. Всё же, каким-то образом, вкус её крови ещё свеж в его памяти, и единственное, на чём он может сосредоточиться — это бурный румянец, окрашивающий её кожу, и потрясающие голубые глаза. В какой-то момент вновь заснув он испуганно просыпается и отстраняет лицо от изгиба её шеи, куда он уткнулся, пока они ехали. Он может взглянуть на её лицо, но не имеет понятия, бледность и узко сжатые губы вызваны страхом от его близости или тем, что случилось, пока он спал. Они дают ей объедки, смеясь, что это нужно, чтобы при случае стать откормленным теленком для него. Это короткая отсрочка. Они, должно быть, наблюдают, потому что как только она суёт последний кусочек хлеба в рот, Скоморохи снова связывают их лицом к лицу, так же, как они ехали весь день. Он знает, что её ноги, должно быть, онемели от его веса, а если нет, то это скоро произойдёт. Женщина может быть больше, но Джейме немаленький мужчина даже недоедающий. Скоморохи покидают их, в последний раз рассмеявшись. Джейме перемещается вперёд, стараясь снять часть веса с её ног. — Что ты делаешь? — Пытаюсь убрать вес с твоих ног, — огрызается он. Она не говорит и слова благодарности, но также перестаёт двигаться. — Ты потерял сознание сегодня, — бормочет она, её глаза прикованы к отдалённой точке над его плечом. — Я спал, — поправляет он. Она недоверчиво фыркает. Её глаза резко встречаются с его и он впервые видит в них уязвимость. — Как часто тебе нужно есть, чтобы восстановиться? Джейме моргает, пытаясь понять, почему она спрашивает. Чтобы узнать, когда достигнет желаемого результата, или убедиться, что он остаётся достаточно слабым для контроля? — Из твоей руки? Никогда. — Он даёт ей усвоить это, наблюдая, как она осознаёт его ответ. — Мне нужно больше. Вот почему мой вид пьёт из шеи, — он позволяет ухмылке растянуться на губах, — или из того сладкого места на внутренней стороне бедра. Женщина наклоняет голову в сторону, обнажая шею. Это единственная её часть, которую можно считать элегантной, даже изящной. Её кожа чисто белая, ещё более неземная в лунном свете, выглядывающем из-за древесных крон. — Сделай это, — говорит она. — Почему? — При виде её бьющегося пульса у Джейме бегут слюнки. — Ты должен вернуть свою силу. Он наблюдает, как её горло сжимается и разжимается, когда она сглатывает. Страх такой сильный, что он почти чувствует его вкус, исходящий от неё. — Я мог бы убить тебя. — Он переводит взгляд с трепещущей вены на шее к её лицу. Её глаза крепко зажмурены, розовый румянец заливает щёки. — Я мог бы убить тебя так легко. Она делает глубокий вздох, тело содрогается, плотно прижимая её грудь к его собственной. — Я тебе доверяю. Он замирает, слова ощущаются как пощёчина. Её веки поднимаются, глаза широко раскрыты и честны, более синие, чем любое море, ярче любой звезды. В них есть страх, но и что-то ещё — это правда. Она доверяет ему. Она так же глупа, как уродлива. Когда он не отвечает, даже не двигается, она продолжает: — Ты остановился прошлой ночью, — говорит она. — Ты остановишься снова. Она говорит это так уверенно, с такой наивной невинностью, что, кажется, это вонзается в его кожу, достигает его рыцарской чести, которую он так усердно прятал глубоко внутри. Джейме рычит и погружает клыки в её кремовую кожу. Её кровь стекает в его рот, пронизывая язык сладчайшим вкусом, который он когда-либо знал. Кровь — это кровь; но как вино, некоторая лучше другой. Кровь из её запястья — винный уксус, по сравнению с пряным медовым вином из её горла. Она задыхается под ним, его руки напрягаются, её тело поднимается к его. На мгновение ему кажется, она пытается его оттолкнуть, но затем вздох превращается в стон. Он узнает этот стон. Это не стон умирающего человека и не ребёнка в ловушке ночного кошмара. Это стон, который говорит ему, что если он сможет дотянуться, то найдет её горячей и возбуждённой, влажной от нарастающей потребности. Он такой твёрдый, что это почти болезненно. Он давит на её живот, толкая член к жёстким мышцам. — О, Боги, — она сдерживает плач, но наклоняет голову дальше, открывая ему больше горла. Джейме отрывает лицо, наблюдая, как кровь стекает из проколов, сделанных его зубами. — Дай им услышать. — Он облизывает её челюсть, просто чтобы увидеть дрожь, прежде чем прошептать прямо напротив её нежного уха. — Они уже думают, что ты моя шлюха. Дай им поверить, что кроме этого ничего нет. Она трясет головой. До того, как у неё появляется шанс протестовать, он кусает её за ухо, предупреждая: — Если они подумают, что ты борешься, — яростно шепчет он, гнев на её, будь оно проклято Богами, упрямство, растёт в его груди, — они не поймут, что ты на самом деле делаешь. Он погружает свои зубы обратно в её горло. Она плачет, так как он сосёт сильнее, чем раньше, вытягивая кровь из неё сильными толчками. Её дыхание вырывается из неё, бедра беспокойно двигаются под его собственными. Он не может удержаться, чтобы не потереться об неё, отчаянно жаждущий прикосновения к ноющей плоти. Крики Бриенны всё громче, и он всё больше возбуждается, словно чудовище, которым и является. Когда её дыхание прерывается, он отрывается от неё. Она смотрит на него тяжело дыша, на лице отражается изумление, словно у девушки, впервые достигшей кульминации. Он слизывает кровь со своих губ. Её глаза следят за движением; он смотрит, как капля течёт от места укуса вниз по шее, обагряя рубашку, расцветая кровавым цветком. Что-то меняется в нём. Она с трепетом смотрит на него, эта наивная сдержанность всё ещё ярко светится в её глазах. Он ничего так не хочет, как войти в неё — членом между её бедрами, зубами в её шею — разрушить эту чистоту, сделать её своей, своей, своей. Желание горит в его венах сильнее любого физического голода, который он испытывал. Он знает, что потерян, но её вкус на его губах и тепло её тела напротив него заставляют наплевать на всё остальное.