В ожидании быть поглощенным тобой (waiting to be consumed by you)

Бриенна ощущает его, словно призрака внутри. Нет, он не как призрак. Более осязаемый, чем призрак. Его кровь в её венах, его мысли, словно шёпот возле её собственных, тяжесть между её бедер, где… она краснеет, просто вспоминая ощущение его движения внутри неё. Голод, и ярость, и похоть затмевают всё остальное. Всё, о чём она могла думать, это лишь — взять. Она бы хотела обвинить во всём его, что похоть была лишь от него одного, но она знает себя, знает жар, что поселился в ней прежде, чем она бросилась на него, укусила его и взяла. Не говоря ни слова, он сооружает что-то вроде палатки, развешивая плащи, которые, должно быть, забрал у Скоморохов, между деревьев, и связывает их вместе. Только увидев, как он завязывает верёвку, она понимает: — Что случилось с твоими наручниками? Он вздрагивает от звука её голоса и оборачивается через плечо. — Ключ был у одного из Скоморохов. — Он пожимает плечами. — У меня было много времени, чтобы поработать над тем, как их открыть. — Он ухмыляется. Это мелочь, которая больше не имеет значения, но дающая осторожную надежду. Она может чувствовать нервозность, почти страх, щекочущий её, как перышко. — У меня есть вопросы, — нерешительно говорит она. Он кивает, заканчивая с веревкой, и медленно проходит, чтобы сесть перед ней. Когда он оказывается напротив, то смотрит пристально, с осторожностью, что она прежде не видела на его лице — как будто между ними всё перевернулось. Там, где была если не ненависть, то по крайней мере неприязнь, сейчас остается лишь неуверенность. Принесённая им лиса едва ли утолила яростный голод, но что-то ещё поселилось между ними. Стена рухнула, лежала обломками на той самой земле, где она превратилась из честной леди в обесчещенное существо. — Это чувство уйдёт? — наконец спрашивает она, отказываясь сдаваться и разрывать зрительный контакт. — Голод или… — он, кажется, сомневается, и она снова краснеет, даже со все ещё заживающими царапинами на спине. — Оба. — Голод — нет. — Он смотрит с сожалением, но без раскаяния. — Кровь животных сохранит тебе жизнь, если не силу, в отличии от человеческой, но она так же не подавит голод. В ней пульсирует страх. Мысль, что она сломается, не сможет игнорировать отчаянное ощущение в каждой клеточке тела. — Как ты это делаешь? — Она может чувствовать мелкую дрожь в конечностях. — Я хочу… — Ты хочешь разорвать кого-нибудь или пить до тех пор, пока они не станут ничем? Ей хочется плакать. Каждая эмоция ощущается ураганом внутри, вспыхивает молниями, раздаётся громом. Всё, что она может, лишь кивнуть. — Становится легче игнорировать это, — говорит он неуверенно. — Я все ещё чувствую это, но… я не хочу делать это. Моё тело хочет, но не мой разум. — Он, должно быть, ощущает её непонимание, потому что продолжает: — Я скучаю по вкусу и силе, но… это выбор, Бриенна. Это всегда выбор. Она ощущает веру, уверенность внутри него, что она тоже может сделать этот выбор, не сдаваться, даже если она не совсем верит в это сейчас. — Большинство вампиров сдаются, — вздыхает он и отворачивается от неё ненадолго. — Это проще всего — сдаться. Пить тебя было всё равно, что найти оазис в песках Дорна. Я забыл, какого это. Это делает тебя сильнее, быстрее. Это заставляет чувствовать, что ты способен на что угодно. — Но ты не сдаешься. Это не совсем вопрос, но он всё равно отвечает. — Нет, не сдаюсь. У меня не было выбора. Я не хотел умирать, и если бы я превратился в то же, что и остальные, меня бы обезглавили, и по праву, вообще-то. Я больше волновался о том, чтобы продолжать существовать и быть среди любимых людей. Тень боли падает на его лицо, но мгновенно исчезает. Она хочет спросить о его прошлом, о семье. Но прежде, чем у неё появляется такая возможность, он поднимает бровь, прячется за маской недомолвок. — Что касается второго, — продолжает он многозначительно. Она чувствует, как жар воспламеняется внутри. Это мало чем отличается от унижения, кроме того, что это течёт между её ног. Её соски напрягаются от воспоминаний о его рте и языке, лёгкая колкость его бороды все ещё щекочет чувствительную кожу. Она смотрит, как он сглатывает, и чувствует, как что-то тяжелое пульсирует в нём. — И да, и нет. — Как это возможно? — Я чувствовал связь со своим создателем, — объясняет он. — Мы сражались вместе. Связь позволяла узнать, где каждый из нас находился, когда нуждался в помощи. Но "этого" не было. — Чего "этого"? — отчаянно спрашивает она. Она никогда не ощущала подобного. Она заботилась о Ренли. Любила Ренли, но это пульсирующее желание… эта жажда никогда не была частью тех чувств. — Желания, — говорит он, будто это просто. Они желают друг друга, вот и всё. — Я никогда… — начинает она, но у неё не хватает слов. — Как и я. Она чувствует головокружение. Она знает, что сейчас должна выглядеть как рыба, её рот открывается и закрывается, пытаясь найти слова. — Не так, — говорит он. — Я бы никогда не… — Он смотрит на неё с раскаянием. Она резко отходит от него. Тошнота накатывает в груди. Она знает, как выглядит. Он не будет первым, кто смотрит на неё и чувствует отвращение. Но когда она встречает его взгляд снова, в его глазах блеск, не злой, а тот же, что был, когда он был внутри неё: голод, нужда, похоть. Её сердце замерло и упало в груди. — Я бы не взял тебя так. Не в первый раз. Но ты желала меня, а я тебя. — Он почти рычит, пока говорит: — Ты моя, а я твой. Моя кровь — твоя кровь, твоя кровь — моя кровь. Она ощущает закипающее между ними напряжение, рискующее перелиться через край. Она снова ощущает влажность между бедер, может видеть угрозу в его глазах, заставляющую кровь в венах петь. Она облизывает губу, и его глаза захватывают движение её языка. Это угрожает снова поглотить её. Тело жаждет этого, чувствовать его, его вес, как волосы на его груди щекочут её чувствительные соски, как его борода царапает мягкую кожу её бедра. Он моргает и отворачивается. Солнце поднимается, отгоняя тьму в сумерки, заливая светом их маленькую поляну. Она вымотана, но её тело умоляет, вопреки здравому смыслу, прийти к нему. Она знает, он чувствует то же. Он встаёт. По сердцебиению она может предположить, что он сдаётся, и она не ощущает ничего, кроме облегчения. Её глаза прикованы к его штанам, где твёрдый член оттягивает ткань. Во рту сухо, пульс зашкаливает. — Нам надо отдохнуть, — говорит он, удивляя её. — Солнце скоро встанет, а вечером мы должны двигаться. Теперь, когда ты исцелена. Молча, она проходит мимо него к его самодельному жилищу. У них два спальных мешка напротив друг друга. Она знает, что это сделано для удобства, без намека на ожидания, но она не может сдержать разочарования: она не сможет случайно коснуться его, оправдываясь сном. Когда он ложится на свой спальник, то поворачивается и смотрит на неё. Она ждёт чего-то, что прячется в его глазах, какого-то невысказанного признания. Но всё, что он говорит, это: — Мы поохотимся. Вместе. Когда проснёмся. Я возьму тебя с собой. — Спасибо, — бормочет она. Позже, потому что ей это нужно, потому что это слово скручивает её живот, горит в груди, она шепчет: — Джейме, — и ощущает шок, такой сильный, что почти становится её собственным. Она поворачивается к нему спиной и слушает, как замедляется его сердцебиение, позволяя мерным ударам усыпить её. — — Джейме наблюдает за ней осторожно. За тем, как она узнаёт заново собственное тело. Он помнит те первые дни после обращения, силу, что приходит вместе с гиперчувствительностью, ощущением, будто к каждой клеточке твоей кожи прикоснулись одновременно. Он может чувствовать шок, когда она узнаёт, что может видеть в тени так, как не способен ни один человек. Он подходит достаточно близко, чтобы прошептать прямо ей на ухо: — Слушай. — Он смотрит на дрожь, что бежит по её спине из-за его дыхания на её коже. — Что ты слышишь? — Всё, — шепчет она, восторг окрашивает её голос. — Я знаю. — Он кладёт руки на её талию. Она подпрыгивает от прикосновения, но не отодвигается. — Найди одну вещь, сосредоточься на ней, даже если это твоё собственное сердцебиение. Мышцы Бриенны медленно расслабляются под его прикосновением. — Сейчас, — шепчет он, — ты слышишь животных? Их сердцебиения? То, что быстрее, может быть лисой или кроликом. Медленное и тяжёлое — это олень, может быть, лось. Вот, что нам и надо, но мне нужна твоя помощь. Она кивает. Он двигается вперёд, ведёт её, зная, что она последует. Он двигается на звук сердцебиения, треск веток под копытами. Они шагают сквозь небольшую рощицу, лось там, не ожидающий их, жующий и расслабленный. Джейме слышит, как сердцебиение Бриенны учащается от волнения и предвкушения. Он бежит и слышит, как она следует за ним. Его руки обвивают шею животного, он поворачивается, Бриенна замирает на месте, используя каждую унцию новообретённой силы для борьбы с паникой. Шея трещит, и животное тут же обмякает. Сердце Джейме колотится от возбуждения. Он видит, как зрачки Бриенны расширяются, в её глазах жажда, граничащая с жутким голодом. — Ты первая. — Он указывает на лося. Она колеблется лишь мгновение, прежде чем опуститься на колени, укусить шею животного с рыком, что эхом отражается в его ушах. Он не должен возбуждаться, смотря за ней, но нетерпение, смешанное с её ощутимым облегчением, заставляет его жаждать её напряжённого тела напротив его собственного. Она останавливается. Её пульс ускоряется, словно биение кроличьего сердца. Она смотрит на него, облизывает кровь с губ, и он видит собственную похоть, отражённую в этих невозможных голубых глазах. Он тянет её вверх и резко дёргает к себе, отчаянно припадая к её рту. К вкусу несвежей крови, едва уловимому вкусу травы и земли. Бриенна отклоняется от поцелуя, но не от рук. Она поднимает руку к его лицу, потирая его подбородок. Она скользит большим пальцем, окрашенным его багровой кровью, между своими губами. Он чувствует рану на своей губе, где её зубы порезали его. Джейме рычит, поворачивается и прижимает её к дереву своим весом, размещая бедра между её ногами так, чтобы её тепло касалось его члена. Он думал, что будет скучать по вкусу её крови, но здесь, ощущая возбуждение, текущее по её венам, скользящее между её бедер, он не может представить, что желает чего-то кроме того, чтобы оказаться вновь внутри неё. Он рывком развязывает шнурки на её штанах, неотрывно смотря ей в глаза, выискивая сомнение или отказ. Всё, что он видит, собственное желание, отражённое в них. Он снова целует её, опуская руки в её штаны, находя её уже тёплой и влажной, готовой к нему. Он дёргает собственные шнурки другой рукой и почти рвёт их, когда она опускается, чтобы помочь. Пальцы путаются из-за нетерпения и отсутствия практики. Когда он наконец освобождён, она обхватывает его рукой, смотря на него широкими глазами, неуверенная, и это заставляет его хотеть её ещё больше. Джейме стягивает с неё штаны. Она раздражённо извивается, пытаясь сбросить обувь, и он встаёт перед ней на колени, чтобы сделать это. Когда он стягивает один, то поднимает ступню, чтобы освободить её ногу от штанов. Он смотрит вверх, закидывает её ногу на плечо и склоняется к отчаянно зовущему его влажному месту. Бриенна кричит, вздрагивая от ощущений. Её руки касаются его плеч, а потом его голову, тряся. Он отступает достаточно надолго, чтобы сказать: — Можешь тянуть. Ты не причинишь мне боль. Что она и делает, зарываясь пальцами в его волосах, удерживаясь, словно от этого зависит её жизнь, пока он пробует её между ног, сосёт чувствительную точку, давит языком внутрь и почти горит нетерпением оказаться внутри этого жара вновь. Она кончает со стоном, и он поднимается. Его штаны сняты достаточно, чтобы освободить его член. Он входит без предупреждения, она все ещё сжимается внутри, обхватывая его, втягивая глубже. Он трахает её без нежности, его бедра бьются о её. Она не протестует, вместо этого она сжимает его крепче, ногой притягивает ближе. Бриенна не всхлипывает мягко, не охает, как хрупкая леди. Она стонет и вздыхает, и когда ей всё лучше и лучше, когда она достигает этого переломного момента, она рычит, как зверь, которым он её когда-то считал. Сейчас эти звуки удовольствия вспыхивают в его теле, ударяют в пах. С криком, который мог бы распугать всю добычу на мили, она кончает. Джейме толкается в неё сильнее, прикованный взглядом к её удивлённым глазам. Это доверие и открытое добродушие так противоречит практически насильственному соединению их плоти, что ударяет его под дых и он кончает, яростно дрожа и теряя силы. Кажется, он не может оторваться от неё, потный и удовлетворённый, всё ещё глубоко в ней. Она тоже дрожит, её руки и бёдра слегка трепещут. — Это всегда так? — спрашивает она, её голос колеблется под влиянием от произошедшего. — Нет, — говорит он, думая только о своём прошлом сексе. Он отступает достаточно далеко, чтобы посмотреть ей в глаза и он понимает, что он может чувствовать эхо собственного замешательства в ней. — Я никогда не испытывал такого. Я вижу тебя и мне нужно быть внутри тебя также сильно, как при любом испытываемом прежде голоде. — Он целует её жёстоко, посасывая нижнюю губу, царапая её и кусая тупыми зубами. — Я не знаю, когда это ослабнет. Я не знаю, случится ли это вообще. Он выскальзывает из неё, натягивает штаны и завязывает шнуровку. И снова опускается на колени, чтобы помочь ей одеться, зашнуровывая ботинки, пока она занимается штанами. — Я хотел, чтобы это повторилось, — говорит он, поднимаясь. — Но не так. Бриенна мотает головой. — Это было… — Она затихает, удивлённо приоткрывая рот. — Ты хотел, чтобы это случилось опять? — Она ошеломлённо смотрит на него. — Я надеялся. — Он поднимает руку к её щеке, нежно, как он и хотел прикасаться к ней прежде. — Я в основном думаю лишь о том, как пробую тебя, как ты хватаешься за меня и кричишь от удовольствия. Я не могу представить что-то более приятное, чем твоё влагалище, стискивающее мой член. Она краснеет, и он чувствует текущее через неё пьянящее возбуждение. Он осмеливается поцеловать её мягко, и это каким-то образом пугает его больше, чем когда он трахает её с дикой страстью. Она нерешительно двигает своими губами напротив его, неуверенная из-за мягкости. Он отклоняется и говорит: — Я слышу ручей рядом. Нам надо помыться. — — Бриенна следует за ним через заросли, ноги всё ещё трясутся, а между ними остаётся странное чувство. Они раздеваются в тишине возле ручья. Его, кажется, зачаровывает жемчужный блеск спермы на внутренней стороне её бедер, пока она приседает и смывает липкую жидкость. Запах секса окружает её, собственный мускус смешивается с запахом его спермы. Она смотрит, как вода бежит по его телу, струится по мышцам его живота. Ей надо отвлечься до того, как она сделает что-нибудь безрассудное, например, обернёт рот вокруг его члена, все ещё хранящий их смешанный вкус. Стремление к такому дикому действию шокирует её. — Кто был твоим создателем? — спрашивает она, отворачиваясь, чтобы умыться. — Сир Артур Дейн, — говорит он безразлично. Она смотрит, удивлённая его ровным тоном, неспособная представить, что можно так равнодушно относиться к связи, что она чувствует с ним сейчас. — Он посвятил меня в рыцари, так что для него было честью быть моим создателем. — Почему Эйерис сделал это? — Она все ещё не могла понять, зачем ему было так рисковать? Как он мог обратить Королевскую гвардию, самых доверенных лиц, в монстров, наивно полагая, что они продолжат защищать его? — Почему он выбрал вампиров? Джейме молчит, его мысли — рассеянная какофония, что трещит в задней части её шеи. Она ждёт, терпелива, даже когда ей нужно знать, иметь хоть какое-то объяснение этому безумию. — Он был болен, — наконец объясняет он, его голос звучит отстранёно, как будто пойманный в неприятном воспоминании. — Не физически, поначалу. Но он терял рассудок. Сначала медленно, почти незаметно для тех, кто не был с ним близок. Он стал более жестоким с Элией и её детьми. Бешеный. Злобный. Он стал параноиком. Он хотел защитить себя от невидимых угроз. — Мейстер рассказал ему о существах в Асшае. — Джейме взглянул на неё, в его взгляде была сильная боль. — Они были бессмертными: сильные, быстрые, защищающие свою территорию. Он потребовал привести к нему одного. Когда ему наконец представили одного из этих монстров, он слишком рьяно желал стать одним из них, веря, что лишь огонь убьёт его, и что, если это произойдёт, он станет драконом из легенд. — Но почему он обратил свою стражу? — Он хотел, чтобы его боялись. Он хотел быть окружённым людьми достаточно озверевшими, чтобы разорвать любого, кто приблизится к нему, это бы отбило желание у всякого бросать вызов его власти. Он обратил сира Герольда Хайтауэра сам, потому что знал о связи, он чувствовал её с вампиром, что его обратил. Своего создателя он уничтожил, чтобы разорвать связь, но он жаждал той же верности и навязал её сиру Герольду. Он думал, что так будет лучше для Королевской гвардии, сформировать связи между ними, чтобы они сражались вместе, и ни один солдат не мог их превзойти. — Но, что насчёт дневного света? — спрашивает Бриенна. Она всегда удивлялась, почему Эйерис так рисковал, наделяя их слабостью перед чем-то настолько неизбежным. — К тому времени, как он нас обратил, — говорит Джейме, отворачиваясь и натягивая рубашку через голову, — он перестал покидать замок. Он, Элия, дети, за исключением Рейгара, мы все были заперты в Красном Замке. Он недостаточно доверял своим людям, чтобы осмелиться покидать его стены. Это имело какой-то странный смысл. Зыбкий, возможно, но по-своему логичный. — Как мы могли не узнать, что он был так замкнут в самом конце? Джейме пожал плечами. — Я могу лишь догадываться. Народ слишком боялся последствий сплетен, особенно когда те доходят до него. Он без колебаний убивал людей для утоления своей жажды. Бриенна замирает. Ужасное подозрение закрадывается в животе. — Ты сказал, что не пил человеческую кровь после Эйериса и до меня, но до этого… — она не была способна закончить вопрос. — Да. — Джейме дёргается, возможно, из-за ярого отвращения в своём голосе. — Эйерис хотел, чтобы мы были настолько сильны, насколько это возможно. Нас кормили заключёнными. Малейший проступок, и тобой кормят его людей. Я ненавидел это каждый раз. Неважно, как хорош был вкус, или каким могущественным это заставляло ощущать себя, это было против моей воли. Я презирал себя, но мой Король приказывал, а я подчинялся. — Мне жаль, — шепчет она. Это всё, что ей приходит в голову. Он смотрит на неё с мягкостью, грустная улыбка падает на его губы. — Мне тоже.