Песнь Испытаний

      Усмирение. Наказание для магов, придуманное сотни лет назад, многих пугающее больше, чем одержимость демонами или смерть. Адриан никогда не думал, что сможет на своей шкуре почувствовать, каково это быть одним из таких бедолаг. Но сейчас, став усмиренным, он не ощутил ни печали, ни ужаса. Он вообще ничего не чувствовал.       Обряд лишил его и магии и любых сильных эмоций, но сохранил память. В приговоре было сказано, что оставшуюся жизнь он проведет в Круге Каринуса. Была в этом какая-то ирония: совсем недавно он слушал рассказ об усмиренных этого города, а теперь сам стал одним из них. Но этот факт вызывал в мужчине лишь равнодушие. Адриана повезли сразу после исполнения приговора, не успела остыть лириумная печать у него на лбу. В сопровождении трех храмовников бывший маг должен был пересечь чуть ли не половину Империи по старым, времен до объединения Тевинтера, дорогам. В отличие от его новых спутников, Адриана путь не утомлял. Он послушно ехал на невысокой, косматой лошадке — одной из тех, что были крайне выносливы и не требовали какого-то из ряда вон ухода — между постоянно спорящими друг с другом воинами. У нормального человека от их разговоров очень скоро бы заболела голова — во всяком случае, их начальник, немолодой уже рыцарь и единственный из них троих настоящий храмовник, частенько приказывал парням заткнуться и ехать молча. Однако все не могло быть так просто, и, наверняка влюбленные в свои голоса, болтуны принимались за свое, будто бы тишина причиняла им неудобство. Иногда пытались заговорить и с Адрианом, но, похоже, слушать монотонный, безэмоциональный голос усмиренного ребятам не нравилось, так что сильно его не донимали, да и командир этого не одобрял.       Так они и ехали. Иногда останавливались на постоялых дворах, которых было не так и много, несмотря на то, что дорога эта была довольно оживленная. Но гораздо чаще путникам приходилось ночевать под открытым небом, пребывая в единении с природой, подобно каким-нибудь эльфам. В другой момент Адриана, несомненно, посетила бы мысль о том, почему древние строители не проложили Имперский тракт по побережью, соединив со столицей береговые города, совсем не маленькие и крайне важные. Но, видимо, в стародавние времена или экономили почем зря, или считали, что морских перевозок достаточно. Насколько он помнил из истории, эта экономия показала себя фатальной, когда с севера прибыли кунари и одним мощным ударом перерубили Империю пополам, отрезав всю восточную часть метрополии от войск и путей снабжения по суше, а на море же безраздельно властвовал вражеский флот.       Дни сменялись днями, молодые храмовники изнывали от скуки и жаловались на натертые седлом задницы, унылый пейзаж и отсутствие нормальной еды. Их командир едва сдерживался, чтоб не восстановить дисциплину через рукоприкладство, хотя даже он признавал, что путь морем занял бы вчетверо меньше времени. Вообще, причину, по которой их направили своим ходом по суше, никто из его охранников назвать не мог. Адриану же подобные мысли в голову вообще не приходили. Его вполне устраивало это скучное путешествие, ночевки в придорожных лесах, дрянная гостиничная еда и удивленно-неприязненные взгляды крестьян, у которых они покупали фураж для лошадей.       В Каринус они приехали на исходе лета. Листья на деревьях начали желтеть, ветра стали немного холоднее, но им, северным жителям, привыкшим к теплу, даже такое изменение погоды было неприятно. Уж сопровождающим Адриана точно — к жалобам на неудобные седла и плохую еду прибавились проклятья в адрес «пробирающего до костей» ветра и «сильных» дождей. Так что когда на горизонте стали видны очертания города, встречено это было радостными возгласами всех трех храмовников — причем главный был счастлив от того факта, что вечное нытье его подчиненных наконец-то исчезнет вместе с его головной болью.       В город въехали поздней ночью, когда жизнь замирала и кроме стражников, несущих караулы на улицах города, да темных личностей, проворачивающих свои дела под покровом ночи, не осталось. Хотя, главная улица жила. Молодые парочки, решившие устроить себе романтический вечер, прогуливались по тротуару; из-за дверей ресторанов доносилась музыка и смех; проезжали экипажи, забирающие, или наоборот, привозящие своих хозяев на отдых. Да, даже ночью Каринус продолжал жить, пусть и съежился до пределов одного проспекта и нескольких улочек, ручейками разбегающихся от него.       У ворот стены, ограждающей Круг от треволнений этого мира, их остановил заспанный часовой. Лениво оглядев пришедших и пустым взглядом просмотрев протянутые ему документы, наверняка не поняв ни одной буквы, он вяло махнул рукой, пропуская их внутрь. Лошадей оставили на конюшне, чем вызвали раздраженное ворчание старика-конюха, вынужденного тащиться из теплой каморки в ночной холод и уводить коней. Повинуясь приказу Адриан, отряхнув мантию и поправив дорожную сумку, пошел следом за храмовниками. Неугомонная парочка (они так и не изволили ему представиться, а сам он их, понятное дело, не расспрашивал) пошла спать, а командир, проводив их злобно-завистливым взглядом, повел его наверх. В столь поздний час все начальники давно спали, поэтому, передав Адриана на руки какому-то молодому магу, храмовник тоже отправился к себе в комнату, решив, что доклады могут подождать утра.       Комнаты усмиренных находились на пятом — из десяти имевшихся — этаже башни. Маг, представившийся Ларием, отчаянно зевая и изредка спотыкаясь о ступеньки, повел его за собой. В другой момент Адриан точно крутил бы головой на все триста шестьдесят градусов и засыпал бы сопровождающего кучей вопросов: каждый Круг Империи был уникален в своем роде и нес на себе отпечаток живших в нем магов. Круги южных провинций были молоды и не несли в себе такого груза традиций, как более древние северные. Но в его состоянии от былой любознательности не осталось и следа.       — Ну, вот мы и пришли, — с плохо скрываемой радостью от того, что скоро можно будет идти спать, сказал Ларий, открыв перед ним дверь одной из комнат. — Кроме тебя здесь еще трое живут, — он указал рукой на кровати, сейчас пустовавшие. — Но их на работы забрали.       — Спасибо, — ответил Адриан, проходя в затемненное помещение без окон.       Комната была достаточно просторной, чтобы поселить тут не четверых, а даже десятерых людей. Под потолком тусклым зеленым светом горел одинокий магический светильник, всех сил которого хватало только на то, чтоб вошедший не переломал себе ноги в темноте. Кровати — узкие, явно неудобные, пусть и крепкие на вид — стояли у стен. Рядом с каждой расположилась тумбочка из темного дерева. В центре комнаты был поставлен широкий стол с одиноким, украшенным незатейливым орнаментом, подсвечником. Никаких украшений, картин, гобеленов — ничего подобного здесь не предполагалось. Логика в этом была — усмиренным все равно на красоту.       — Вот твоя койка, — Ларий указал на свободную кровать, на которой лежал свернутый матрас, пара подушек и серое шерстяное одеяло, — Ложись спать. Завтра за тобой зайдут — либо я, либо Аллирия, — при упоминании этой девушки голос парня потеплел. — Одежду сложи тут, — он указал на тумбочку. — С утра ее постирают, а пока возьмешь в шкафу смену. Заодно получишь свои инструкции для работы. Доброй ночи, что ли.       Дверь за Ларием закрылась. Адриан подошел к кровати, развернул матрас, набросил на него простыню. Видимо, пока они поднимались сюда, кто-то из усмиренных приготовил ему постель. Наверно, ему тоже придется заниматься чем-то подобным. Несколько месяцев назад это возмутило и разозлило бы его — потомка древней фамилии, мага и моряка. Сняв одежду и положив ее на указанное Ларием место, Адриан лег на кровать, с головой укрыв себя одеялом. Пускай сны ему уже не будут сниться, телу, так или иначе, требовался отдых.              ***              Жизнь в круге шла своим чередом. Дни и недели слились в серый поток, несущий Адриана по реке времени. В установленный для него порядок он вошел с легкостью, будто бы всегда жил именно по таким правилам. Правила были просты: не мешать магам и храмовникам, следить за порядком в Круге, выполнять приказы старших магов и храмовников в первую очередь, соблюдать распорядок дня, не забывать принимать пищу и справлять иные естественные надобности. День Адриана начинался в шесть утра, за час до подъема остальных магов и их учеников, как тех, что только-только начали познавать магическую науку, так и готовящихся сдать положенные экзамены и пройти Истязания. Умывшись и приведя себя в порядок, он, вместе с еще тремя усмиренными — его соседями — шел на кухню, где завтракал, после чего за ними приходили и забирали на работу. Вообще, вся жизнь в башне держалась на усмиренных, и их было куда больше, чем нормальных магов. Уборка многочисленных помещений, мытье коридоров и стен, перетаскивание грузов — в том случае, если те были особо ценны или магически активны. Дежурство по кухне и приготовление еды — и это лежало на плечах бывших магах. Сложно сказать, чем усмиренные не занимались — подобных дел просто не было. И это было правильно — маги должны познавать свою науку, а не отвлекаться на всякую ерунду вроде штопки прохудившихся мантий или протирки полок от пыли. Иногда к усмиренным в их работе присоединялись некоторые ученики, которых в качестве наказания за какой-нибудь проступок заставляли заниматься тем же самым. Но они, непривычные к такому труду и к таким нагрузкам, справлялись с делами плохо, из-за чего Адриану и его усмиренным товарищам по частенько приходилось исправлять все то, что наворотили неумелые ученики. Но никто из них, понятное дело, не роптал.       Вообще, со стороны монотонная работа усмиренных могла и напугать неподготовленного человека. Иногда их сравнивали с гномьими големами — такими же безэмоциональными и молчаливыми. Но ощущение это было ложным — они все так же сохраняли рассудок и понимание окружающей ситуации, просто бессмысленные вещи вроде желаний и страстей заменила бытовая целесообразность и четкое следование приказам стоящих над ними магов. К примеру, мытье длинного коридора на этаже, вызывающее у провинившихся магов-учеников священный ужас, никоим образом не напрягало усмиренных. Как не напрягало их и отношение некоторых магов и храмовников. Пока окружающая усмиренных жизнь не шла в разрез с установленными правилами, они следовали им дословно, не испытывая дискомфорта и не сообщая о нарушениях старшим магам. Разумеется, перегибов, как в южных Кругах не было — за этим следили строго, да и власть была в руках магов, а не рыцарей Церкви. Увы, но презрение и насмешки к не способным ответить бывшим магам — это было, и было часто. Особенно доставалось тем, кого усмирили не по своей воле — были в кругах и такие — а за совершенное преступление. Патриоты Империи не отказывали себе в удовольствии как-нибудь испортить жизнь такому человеку, не способному дать отпор. Понимая, что слова никакого воздействия не окажут, любители справедливости, когда никого из начальства не было рядом, распускали руки. Разумеется, синяки и кровоподтеки на телах усмиренных наверняка вызвали бы вопросы, поэтому хитроумные и особо патриотично настроенные ученики — взрослым магам всегда есть чем заняться, кроме как третировать безропотно сносящих все усмиренных — придумывали различные способы, как отвести свою душу.       Развлечения были разные — от вполне безобидных толчков в спину или пинков (особенно весело было подставить подножку усмиренному, несущему кипу свитков или книг, а потом веселиться, глядя на то, как тот собирает раскиданные по всему коридору вещи) до избиения и даже изнасилований. Впрочем, последнее случалось очень редко. Виновного в этом, в лучшем случае, приговаривали к работам на благо Круга, а в худшем (если тот не был из семейки альтусов, решивших отправить сынка познавать мир, и способных, в случае чего, прикрыть набедокурившего отпрыска) могли и изгнать. Последнее наказание было особенно суровым — кому нужны маги-недоучки в магократическом государстве? А все магистры, заведующие Кругами, держали между собой тесную связь, поэтому о происшествии быстро становилось известно во всей Империи, и виновник частенько был вынужден покинуть страну, понимая, что дорога в приличное общество для него закрыта.       Адриана издевательства, к счастью, еще не коснулись. Чаще доставалось бывшим венатори, причина ненависти к которым была вполне объяснима. Не столько из-за того, что те были политическими преступниками. И даже не из-за того, что сторонники древнего магистра собирались как-то изменить Империю — многие, вполне себе авторитетные семьи, так или иначе поддерживали деятельность этих радикалов, без которой, какой бы силой не обладал Корифей, они бы ничего не добились. Причина была в другом — все эти люди попались. И бросили тень на Империю, без того служившую пугалом для всего остального Тедаса. Недаром архонт Радонис вошел в контакт с Инквизицией, едва только дело запахло жареным — дело было не только в том, что Корифей, добившись своего, скинул бы старика с трона. Торговля, внешняя политика — все бы крайне осложнилось, что в свете вечных стычек с Пар Волленом привело бы к краху страны. Поэтому к усмиренным венатори относились плохо, назначая их на самые грязные работы, давая меньше отдыха, хуже кормя и прочее, и прочее, и прочее. Даже на применение физической силы в их отношении частенько закрывали глаза.       Адриан разбирал ученические свитки в библиотеке, когда в примыкающем к ней коридоре раздался грохот. Он не обратил на это внимания, поскольку его работа была далека от завершения — вчера и позавчера проходили очередные экзамены, призванные определить наклонности того или иного ученика. Маг-наставник приказал часть свитков спалить, а часть — тех учеников, что набрали необходимый балл — отложить для последующего присоединения к личному делу. Несмотря на то, что самих учеников в Круге было чуть больше полусотни, свитков они извели преизрядно — хватит, чтобы костер, сложенный из работ, мог гореть несколько часов. За грохотом последовал звук сильного удара и приглушенное: «Замри, тварь!». Адриан помнил, что ругаться рядом с библиотекой было запрещено, как и вообще шуметь. Сие нарушение нужно было, по возможности, пресечь и доложить обо всем одному из старших магов, несших дежурство.       Когда усмиренный вышел из зала библиотеки, его взгляду предстала картина, что вызвала бы у любого нормального человека гнев и презрение: над полулежавшей у стены усмиренной завис молодой храмовник, державшей ее одной рукой за волосы, не давая жертве упасть на пол. Другой рукой он, с методичностью работающего в кузнице мастера, наносил ей удары, целясь в лицо, не утратившее красоты даже после столь жесткой расправы. Кровь девушки из не единожды сломанного носа и разбитых губ залила верх мантии и пол вокруг. После каждого нового удара девушка вздрагивала, но не пыталась позвать на помощь или защититься.       — Чего встал, урод? — заметив, что за ним наблюдают, спросил храмовник. — Иди куда шел!       — Вы нарушаете порядок, — Адриан замер у дверей.       Усмиренными попал в непростое положение, которое сталкивало в нем две высшие воли — с одной стороны, храмовник приказывал уйти, с другой — правила поведения в Круге, только что нарушенные этим храмовником, были важнее. Тем временем вояка, сплюнув, отпустил свою жертву — усмиренная сползла по стене и свернулась калачиком, как котенок — и подошел к Адриану. Он был немного ниже бывшего мага, чуть уже в плечах — из тех молодцев, что никогда не были в настоящем бою и мечи носят только для вида. От него несло спиртным; дурные глаза, налитые кровью, лихорадочно блестели.       — Сейчас я его еще раз нарушу, — прошипел он, хватая Адриана за плечи и с силой бросая на пол.       Усмиренный не успел толком осознать, что происходит, как храмовник с силой ударил его ногой в грудь, выбив весь воздух из легких. Нанеся несколько беспорядочных ударов, не очень болезненных и не сильно метких, пьяный солдат повернулся к своей прежней жертве, так и не сделавшей попытки куда-либо убежать или позвать на помощь. Спутавшиеся золотистые волосы закрывали ее лицо, не давая увидеть его выражение.       Кряхтя, Адриан поднялся на ноги. В прежней жизни он бы не раздумывая ударил в ответ гораздо сильнее, дабы прекратить конфликт. Но сейчас в усмиренном сознании боролись два высших указа о покорности — покорность храмовникам и покорность правилам. Храмовник перестал обращать на впавшего в задумчивость Адриана внимание — он знал, что тот ничего ему не сделает, а так и будет маячить где-то на периферии зрения. Поэтому пьяный сосредоточился на прерванном занятии — наклонился над беззащитной жертвой и принялся наносить беспорядочные удары, уже не целясь толком. Адриан, раздираемый противоречиями, моргнул и, с трудом пересиливая себя, подошел к храмовнику, хватая его за руку и не давая нанести удар.       — Ваше поведение недостойно и нарушает правила. Я буду вынужден сообщить об этом руководству. — Ровный тон усмиренного подействовал на пьяного храмовника словно удар плетью, от чего тот окончательно взъярился.       — Тебе что, так хочется защитить эту девку?! Ну тогда ты сам напросился, кусок дерьма! — проревел храмовник и обрушил беспорядочные удары уже на Адриана. Усмиренный оказался готов к этому и сразу же попытался ухватить пьяного за руки, стараясь прижать их к телу дебошира.       — Вы не должны применять силу к усмиренным без санкции вышестоящих начальников Круга, — пропыхтел Адриан, стараясь удержать пьяного храмовника от продолжения противоправных деяний.       Тот, не смотря на яростные рывки, не мог вырваться из хватки бывшего военного. Казалось, установилось шаткое равновесие, и любая мелочь грозилась его нарушить. И эта мелочь нашлась.       Забытая мужчинами девушка, что смотрела на них странным взглядом, внезапно завопила и вскочила на ноги. Схватив стоящую в углу декоративную вазу, она с силой обрушила ее на голову храмовника. Он потерял сознание и повалился на пол, а, еще мгновение назад злобно сверкавшая глазами, девушка дернулась и произнесла безжизненным тоном, обычным для всех усмиренных.       — Я просто выполняла поручение. Я не хотела нарушать правила и нападать на него.       — Что здесь происходит? — застал присутствующих врасплох командный голос вышедшего из-за поворота Аппия Кафекса, командира храмовников Круга Каринуса.       Средних лет мужчина, потерявший во время боя с одержимыми левый глаз и кончик носа. Потеря столь важных частей тела не испортила его характер, из-за чего он оставался одним из немногих людей, с которыми можно было общаться дольше пяти минут в день — во всяком случае, так говорил Ларий, и оснований не верить молодому магу не было. Кроме того, Кафекс был из настоящих храмовников, тех самых борцов с магами и с зависимостью от лириума. Последняя им тщательно скрывалась, поэтому все обитатели башни знали о ней.       Посмотрев на бессознательно лежащего воина, а так же на избитых усмиренных, что смотрели на него ничего не выражающими лицами, Аппий замысловато выругался и подошел к своему подчиненному. Пнув его, он, дождавшись более-менее осмысленного мычания, за шиворот, рывком, поднял полубессознательное тело на ноги, сразу же скривившись от вони дешевой водки, которой в том было не меньше бутылки.       — Ты что устроил тут?! — Аппий рявкнул прямо в красное лицо бойца, который держался за набухающую на затылке изрядных размеров шишку.       — Я… меня эти! — поняв, кто именно его расспрашивает, солдат попытался свалить все с больной головы на здоровую. — Ударили! Этот держал, а девка ударила!       — Усмиренные? Тебя? — Аппий тряхнул его сильнее, как нашкодившего кота. — А лицо себе девчонка тоже сама разбила, да? Или, скажешь, второй усмиренный постарался, а ты их героически разнял?       — Никак нет, но это… Она же венатори! И этот небось тоже! — заплетающимся языком выдал оправдание себе солдат.       — Та-ак, — понизил голос его командир, сощурив глаза. — Сейчас я с тобой отдельно поговорю, сопляк. Ты, — повернулся он к Адриану, придерживающему едва стоящую на подрагивающих ногах девушку. — Отведи ее к Келлону, — так звали мага-целителя, долгие годы исправляющего последствия особо «удачных» экспериментов учеников и не только. — И возвращайся к своей работе.       — Слушаюсь, — кивнул Адриан.       — А ты, скотина, шагай! — толчком посылая виновника переполоха вперед, прорычал Аппий.       Кабинет Келлона Нокена располагался на шестом этаже, рядом с тренировочным залом. Место выбрали не случайно — частенько прямо из зала к целителю тащили особо уработавшихся учеников, чьим жизням действительно угрожала опасность. Конечно, подобное случалось редко — учителя были профессионалами и все держали под контролем, но изощренное сознание обучающихся иногда могло придумать такое, с чем бывало тяжело справиться даже магам-наставникам.       В кабинете остро пахло целебными настойками, мазями и зельями. В любое время дня и ночи на небольшой, покрытой рунными цепочками, плите булькал котелок с очередным снадобьем. Нокен был фанатом, даже фанатиком, предпочитая разговорам с людьми алхимию. Сейчас он как раз творил, с вдохновленным видом нависнув над разделочной доской. Услышав скрип открывшейся двери, целитель недовольно положил нож рядом с доской и повернулся к вошедшим, приготовившись высказать все, что думает, тем, кто решил помешать его работе. Но увидев Адриана, уже не поддерживающего, а просто несущего на руках потерявшую сознание девушку, Нокен по-бабьи всплеснул руками и спешно, насколько позволял ему возраст, подбежал к нему. Уложив пострадавшую на койку, он выругался, оценив то кровавое месиво, в которое превратилось девичье лицо.       — Принеси воду, — приказал целителя Адриану, роясь тем временем на полках, забитых склянками и банками, содержимое которых у неподготовленного к подобному зрелищу человека могла бы вызвать если не страх, то отвращение.       Уж больно неаппетитные вещи хранились там — от цельным образом заспиртованных существ до отдельных органов, иногда вполне себе двигающихся внутри толстостенных банок. Зачем все это было нужно целителю, равно как и зачем ему нужен был стоявший в углу скелет кунари, чьи отполированные до блеска рога служили вешалкой для нескольких кожаных передников, никто не знал. Но для Нокена, вероятно, это все имело смысл, и он отстаивал хранение всех этих неаппетитных экспонатов с усердием оберегающей кладку высшей драконицы.       Принеся воды, Адриан застыл перед койкой, ожидая дальнейших приказов. Келлон вытер подсохшую кровь с лица усмиренной, открыв взгляду багровые кровоподтеки и трещины на коже в местах, куда пришлись особо сильные удары. Свернутый в сторону нос он вправил легким движением руки, после чего положил ладонь на лоб девушки. Мягкое золотистое свечение окатило ее лицо, раны начали затягиваться на глазах.       — Кто ее так? — без особого интереса в голосе спросил маг, вытирая девичье лицо полотенцем, пахнущим мятой и еще какими-то травами.       — Храмовник, — ответил Адриан.       — Варвар, — покачал головой Келлон, осматривая результат своей работы.       Синяки прямо на глазах начали менять свой цвет с красного на фиолетовый, потом желтый и, вскоре, вовсе исчезли. Припухлость так же пропала, нос вернул былую форму и размер — небольшой и слегка курносый. Бледная кожа порозовела, скрывая выделявшиеся прежде веснушки.       — Ну, вот и все, Юния, — тепло улыбнулся он пришедшей в себя девушке. — Полежи немного.       — Как скажете, господин Нокен, — ответила она, неподвижно замерев на кровати, глядя пустыми серыми глазами в потолок.       — Умница. Молодец, — обратился он к Адриану. — Иди, продолжай заниматься… чем ты там был занят.       Адриан почтительно поклонился и вышел из кабинета. Еще до вечера ему следовало закончить разбирать свитки, ведь уже через пару дней начнется практическая часть занятий, и работы у всех усмиренных будет выше головы. И лишь единственная деталь, что отложилась в идеальной памяти усмиренного, вызывала у Адриана странный дискомфорт.       «Почему она его ударила?»              ***              Произошедшее никак не отразилось на жизни в Круге. Конечно, первое время от усмиренных-венатори отстали, но очень скоро все вернулось на круги своя. Единственное — того солдата выгнали со службы. Он не был человеком, имеющим хоть какое-то значение для этого мира, и потеря его не была важна — работа в Круге Магов была довольно почетна для сопорати — не обладающих даром. Особенно для тех, кто не смог добиться чего-то в других областях: торговле или ремеслах.       Адриан продолжал выполнять свои обязанности. Дни шли за днями, неделя за неделями — ничего не менялось, кроме видов работ, приходящихся на его долю. В один момент он помогал в библиотеке, в другой — стоял на выдаче артефактов из хранилища, в третий — занимался уборкой кладовых. Иногда с ним ставили Юнию — ту самую девушку, пострадавшую от стражника-пьяницы. Но это никак между ними не обсуждалось и работа с ней ничем не отличалась от работы совместно с другим усмиренным.       Новости из внешнего мира, пусть Круг и не был столь закрыт, как в южных странах, доходили сюда с некоторым опозданием. Разумеется, самые важные вести доводились до магистра как можно скорее, иногда даже раньше, чем до губернатора. Сплетни же проникали сквозь толстые стены с трудом и их разносчиками были храмовники, служители часовни и, разумеется, сами маги. Адриана новости, понятное дело, не интересовали, да и никто не стал бы их с ним обсуждать. Но и таиться от усмиренного, беседуя о какой-нибудь внутрибашенной интрижке, интересном событии в жизни города (театральная постановка, открытие ресторана или прибытие важного гостя) или просто о погоде вместо работы, никто и не думал.       Адриан стал молчаливым хранителем десятков сплетен. Он узнал про то, что старшие маги вместе с магистром активно разворовывают бюджет Круга; про то, что старик-целитель варит не только зелья, но и самогон, продавая его храмовникам втридорога используя различные угрозы; про то, что преподобный местной часовни развлекается с молодыми послушниками и послушницами; про то, что половина храмовников — из настоящих — скоро окончательно сойдут с ума из-за лириума. А сколько подробностей об интимной жизни магов он узнал… Казалось, обитателей башни больше интересовал противоположный (и то не всегда) пол, чем магические практики. Если бы у Адриана было желание, он мог бы сколотить целое состояние на одном только шантаже.       Последняя сплетня, самая активная, стала муссироваться только несколько дней назад. И маги, обсуждавшие ее, были скорее напуганы, чем взволнованы. Не было в их глазах обычного лихорадочного блеска, говорившего о желании скорее сообщить интересную новость своему другу или подруге. А вот страх — страх был.       — Пламя погасло, — услышал он голос Лария.       Сам Адриан занимался еженедельной уборкой на третьем этаже — казармах храмовников. По идее, наводить чистоту тут должны были сами воины церкви, но из-за малого числа храмовников почетный труд достался усмиренным, которых, по словам Аппия, было «как собак не резаных».       — Какое пламя? Где погасло? — собеседник Лария, парень примерно его возраста, отличавшийся поразительной способностью поджигать даже то, что и в теории-то гореть не должно (сколько раз Адриану приходилось ремонтировать и чистить комнаты после экспериментов этого любознательного молодого человека!), недоуменно посмотрел на друга.       — Ты в часовне когда последний раз был? — с издевкой в голосе спросил Ларий.       — Ну… дня три назад, неделю — точно.       — Вот, а я утром зашел. Аллирия что-то хотела у преподобного отца узнать, да не смогла, вот я и…       — Ага, ты мне про огонь расскажи, — нетерпеливо прервал его собеседник.       — Да, точно. Вот, захожу я в часовню — а там переполох, будто демона желания вызвали, да только не того пола и активного, — усмехнулся собственной немудреной шутке Ларий. — Я служку поймал и спрашиваю, мол, что случилось — разрыв завесы, кунари напали или проверка из Серебряного Шпиля едет?       — Ты не проект защищаешь, хватит воду лить!       — Не перебивай, — оскорбился в лучших чувствах Ларий, но дуться на товарища долго не стал, — в общем, Вечное Пламя не горит больше.       — Как это не горит? А они его пробовали?..       — Да они там уже все перепробовали. Даже магистра позвали, чтоб он поколдовал над ним — ни в какую! Вспыхнет, задымится и все. И горным маслом поливали, и спирт у Нокена вытрясли — бесполезно.       — И чем оно грозит? — не на шутку встревожился его друг, с озабоченным видом потирая подбородок.       — Понятия не имею. Но старики говорят — плохой это знак. Никогда такого не было…       Болтуны ушли. Адриан продолжал намывать коридор — какая ему, в сущности, разница? Умное начальство сможет решить проблему, на то оно и начальство. Однако в следующие три дня напряжение в Башне стало почти ощутимым. Верующих было довольно много, пускай половина из них почти не помнила Песнь, а вторая путала Маферата с Гессарианом, за что их нещадно клеймил позором преподобный отец. Но сейчас дело было совсем не в этом — Пламя должно было гореть, что бы ни происходило! И вот уже скоро неделю как весь Круг стоит из-за этого на ушах.       В один из дней, когда Адриан должен был работать в хранилище — магистр приказал перерыть все, чтобы найти решение для проблемы Пламени — его вызвал к себе один из старших чародеев. Усмиренных нередко использовали для оказания каких-либо персональных услуг, таких как стенографиста или корректора — их усидчивость и внимательность должным образом оценивалась теми, кому по долгу службы приходилось изводить кучи свитков и галлоны чернил. Правда, это не поощрялось руководством Круга, но глаза на это, как правило, закрывали. Но в этот раз Адриана вызвали для выполнения курьерского задания — сходить в городскую церковь и пригласить тамошнего преподобного.       Башню он не покидал с того момента, как его сюда привезли отбывать наказание. Погода стояла неплохая для середины осени — летняя жара окончательно прошла, скоро должен будет прийти сезон дождей, который, однако, не так суров, как на северных островах. Но жителям портового города от этого не легче — с дождями приходят шторма, и перевозки грузов морем заметно сокращаются, так как купцы побаиваются потерять свой товар во время разгула стихии. Да и дорогам тоже достается — как их не ремонтируй и не поддерживай в должном состоянии, за зиму их размывает и на них выгоняют работников, которые за пару серебряков горбатятся на ней аж до лета. Чтоб в следующую весну вновь выйти и обнаружить, что вся их работа пала под натиском природы.       Дорогу к Церкви Адриан помнил, пусть и был в ней всего один раз, да и шел от нее к башне, а не наоборот, ибо как справедливо утверждал древний тевинтерский ученый, чей трактат когда-то был им прочитан, одним из положительных свойств Усмирения являлось общее улучшение памяти. Уже на подходе к искомому зданию можно было почуять неладное — такие толпы просто не должны собираться в разгар рабочего дня. А людей перед воротами, да и за воротами тоже, было очень много. И они совсем не выглядели добропорядочными прихожанами, решившими — по неясной причине — посетить церковь. Гул, издаваемый толпой, был слышен издалека. Подойдя ближе можно было расслышать отдельные, самые громкие крики:       — …не горит?!       — Создатель отвернулся от нас!       — И кто ведет себя неправедно?!       — Смилуйся над нами…       Звучали обвинения и в адрес церковников, и в адрес самого Преподобного — в толпе ведь не узнать, кто именно выкрикнул ту или иную фразу, вот народ и орал, вдохновенно, всяческие оскорбления. О, какова фантазия тевинтерцев. Решительно все извращения, которые даже в Орлее были, если не под запретом, так точно не афишировались и, прилюдно, осуждались, были перечислены. Доставалось и архонту с магистрами, но гораздо меньше и без должного пыла.       Прорваться через толпу желающих лично убедиться в том, что Вечное Пламя погасло, было тяжело. Но все же, через полчаса, потраченных на то, чтоб каждому, кто стоял на его пути, убедительно доказать необходимость пройти в церковь, Адриан смог зайти внутрь. Пустили его без особой охоты, но, узнав, зачем именно усмиренный покинул башню, предложили посидеть на лавочке и подождать, пока преподобный закончит свои дела.       Церковь почти не изменилась с того момента, как он последний раз здесь был. Но ощущение какой-то беды так и висело в воздухе. Хватало снующих туда-сюда послушников и послушниц, в чьих глазах читалась паника. Да только и старшие церковные чины так же не были спокойны, переговариваясь между собой, и, то и дело, бросая опасливые взгляды на огромную чашу, в которой должен был гореть огонь. Но Вечное Пламя потухло, невзирая на все попытки его возжечь вновь. А они, наверняка, предпринимались — вонь различных средств для розжига, смешанных в диких пропорциях, определенно были для церкви лишними. Помимо масла и ладана чувствовался неприятный запах сгоревшего жира, каких-то смесей, используемых в гранатах, и еще Создатель ведает чего именно. Даже усмиренному казалось, что с утратой Пламени, церковь потеряла что-то еще, что-то очень важное. Щедро развешанные светильники, горящие на стенах, были не в силах осветить весь немаленький зал. Тени собрались в углах, навевая тоску на тех, кто пришел сюда молиться — поэтому, наверно, никого внутрь и не пускали. Похоже, что даже полы перестали мыть, а гобелены — чистить. Во всяком случае, опытный глаз Адриана без труда различил тонкий слой пыли на лавках, грязь на полу и закрывающих стену полотнах с самыми важными событиями в истории андарстианства.       Мимо него пробежала одна из послушниц, несущая в руках кипу каких-то книг, чуть ли не рассыпающихся от времени. Мельком глянув на него, она уже было собралась продолжить свой путь, как вдруг встала как вкопанная, едва не выронив ношу.       — Адриан? — с удивлением спросила она, положив книги на лавку и подходя к нему.       — Здравствуйте, — Адриан поднялся и склонил голову. Вежливая улыбка в полумраке помещения казалась искусственной. — Разве мы раньше встречались?       — Конечно! Ты что, уже все забыл? — девушка недоуменно подошла ближе к мужчине и вгляделась в его лицо. — Почему у тебя такой голос? Ты похож на… — приблизилась Кассия вплотную и, наконец, увидела успевшее зажить уже клеймо и испуганно прижала ладошку ко рту. — Что… Почему? Зачем?!       — Мною было совершено преступление, и я понес заслуженное наказание, — слишком спокойный, присущий любому усмиренному, тон голоса, пугал девушку до дрожи. — И да, я вспомнил нашу встречу. Вы, послушница Кассия, и преподобный отец попросил вас показать мне город.       — Да, но… — девушка говорила так, как будто ей не хватало воздуха, — Что ты такого мог совершить, что тебя…       — Преступлением с моей стороны являлась «измена Родине и совершение действий, ослабивших Империю», — процитировал Адриан вынесенный ему приговор голосом, выражающим полное равнодушие к собственной участи.       — Ты — предал Империю? Не верю… — бледная Кассия определенно хотела засыпать его кучей вопросов и добиться от усмиренного полного ответа, но к ним подошел Преподобный Отец.       С того момента, как они виделись последний раз, мужчина постарел лет на двадцать. Глубокие морщины избороздили его лицо подобно руслам высохших ручьев. Глаза, прежде смотревшие живо и мудро, запали, в них была видна тоска пополам с горем. Даже осанка его выдавала усталость от всего, что произошло с ним за последнее время.       — Кассия, девочка, отнеси книги брату Маттиасу, — попросил-повелел он, мягким подталкиванием в спину направляя ее к лавке.       Когда девушка ушла, поминутно оглядываясь на бывшего капитана, он присел на лавку, взмахом руки предложив опуститься и Адриану. Жрец долго изучал его лицо, шевеля губами, будто читая молитву. Покачав головой, он провел рукой по бороде, давно требовавшей ухода и больше похожей на половую щетку, чем украшением пребывающего в годах старца.       — Я не буду спрашивать, что с вами случилось, Адриан, — сказал он после долгого молчания. — Знаю, вы все мне расскажете, если, конечно, вам не запретили это говорить, но оставьте старику иллюзии. Если есть за вами какая-то вина, то на земле кара законная вас настигла, а Создатель по справедливости нас на небесах рассудит.       В словах жреца сквозила тоска. Говоря о Создателе, он оглянулся на потухшую чашу и покачал головой.       — Если только Он не отвернулся от нас окончательно, — добавил он. — Но зачем вы пришли? Мне сказали, что у вас какое-то послание для меня, верно?       — Да, Ваше Преподобие. Старший чародей Сотрий попросил, чтобы вы пришли в Круг Магов.       — Зачем он не сказал?       — Нет, Ваше Преподобие.       — Ну, негоже отказываться, коль тебя приглашают… — скорее самому себе, чем Адриану, сказал старик, не без труда поднимаясь на ноги. — Пройдем со мной, надо забрать пару вещей, а годы уже не те, чтобы таскать тяжести, — пошутил он, но усилия его пропали втуне — Адриан послушно встал с все тем же выражением абсолютного спокойствия на лице.       Проходя мимо чаши, жрец резко остановился, не веря своим глазам — среди как попало наваленных паникующими служками поленьев трепетал едва-едва видимый огонек. Преподобный с неприсущей для его возраста и положения в обществе прытью подбежал к чаше, но чуть он приблизился, как огонек издевательски мигнул и погас.       — Создатель милостивый… — пробормотал он, отступая на шаг, на два, на три — до тех пор, пока не врезался в стоявшего поодаль Адриана.       Резко обернувшись, он указал рукой на жаровню и спросил:       — Ты видел?! Пламя ведь загорелось?       — Прошу простить, Ваше Преподобие, не обратил внимания.       — Ладно, ладно… Показалось, просто показалось, — успокаивая сам себя произнес жрец подходя к жаровне и протянул руку, касаясь ладонью того места, где несколько секунд играло пламя.       Дрова были холодны, как лед, остатки золы испачкали пальцы старика. Глубоко вздохнув и несколько мгновений постояв возле чаши, будто бы надеясь на то, что чудо случится, и огонь вновь вспыхнет, он пошел дальше, поманив Адриана рукой. Проходя мимо жаровни, Адриан краем глаза все же заметил, как между поленьями на миг вспыхнуло огонек — слабый, почти незаметный среди сваленных в кучу деревяшек разной степени пригодности. Но, так как ему никто не давал задания следить за огнем и докладывать о его появлении, усмиренный продолжал выполнять указание идти следом за жрецом.       Нагруженный кипой книг — священнослужитель догадывался о причине, по которой его могли бы вызвать в Круг и поэтому прихватил с собой некоторую литературу, посвященную вопросу Вечного Пламени которой, по понятным причинам, у магов не было — Адриан вышел вместе со жрецом из церкви. Людей снаружи ни капли не убавилось, даже наоборот, толпа стала больше и плотнее. Со стороны могло показаться, что тут собрался едва ли не весь город. Кроме карманников, страсть как любящих подобные сборища, по периметру людского моря вышагивали лоточники, предлагающие проголодавшимся от долгого ожидания прихожанам перекусить и выпить горячего чая или кофе. Цены они задирали в несколько раз выше, чем в ближайшем кафетерии — так начали в Империи называть чайные дома, на орлесианский манер.       Появление Преподобного Отца произвело настоящий фурор среди людей. Сначала ему просто задавали вопросы, причем сводились они к одному: почему никого не пускают в церковь. Не дождавшись внятного ответа, люди стали вести себя агрессивнее — не давали прохода, хватали за рукава или полы одеяния, удерживали за плечи. Старик, лишенный возможности разогнать мешавших ему людей (во-первых, он был все же жрецом и не мог вразумлять паству посохом и магией, а во-вторых, для вразумления посохом и магией ему банально не хватало места в человечьем море), покорно сносил тычки, отвечая, что как раз идет разбираться с вопросом и что церковь непременно откроется. Завтра. Или через день. Или на той неделе. В общем, прилагал все усилия для того, чтобы горожане спокойно разошлись по домам. В воздухе витал запах, страшащий любого облеченного властью человека — запах зреющего бунта. Люди могли снести многое — долгую войну, периодический голод, отвратительную погоду, с которой маги ничего не могут сделать. Но отсутствие ставшего таким привычным за сотни лет ритуала похода в церковь всей семьей, давило на жителей сильнее любой угрозы вторжения.       Жреца от избиения, а город от бунта спасли солдаты. Молодцы в тяжелых доспехах и с мрачными лицами быстро навели порядок, дав некоторым из особо упорных и наглых, для острастки, тумаков. Вразумившись, толпа быстро разошлась, не уставая при этом проклинать вслух губернатора, магистра, жреца и вообще всех, кто имел хоть какую-то власть в городе. Даже держательнице местного — самого крупного на востоке Империи! — борделя досталось по первое число. Решать проблему Вечного Пламени требовалось как можно скорее — поэтому жрец быстро, насколько ему позволял возраст, шагал по главной улице к башне, за ним следом шел Адриан. Сопровождало их несколько солдат, которых отрядил с ними начальник местного гарнизона, всерьез опасаясь за жизнь священнослужителя.       Пока они шли, жрец отчего-то решил объяснить никак не выказавшему своего интереса к происходящему усмиренному, зачем ему нужны были книги и что он надеется там найти:       — Понимаешь, — старик уже тяжело дышал, но даже не думал сбавить шаг. — В библиотеке Круга литература древняя. Литература редкая. Литература сложная к прочтению и пониманию — уж мне ли не знать, я в нем учился почти полвека назад. Но церковной литературы там почти нет. И если они, — он ткнул посохом в виднеющуюся впереди громаду здания Круга, — Не нашли причины в своих текстах, то могут помочь тексты церкви.       Адриан вежливо кивал и молчал, идя рядом со жрецом и стараясь сделать так, чтобы кипа книг в его руках не разлетелась в разные стороны. Больно уж ветхими были фолианты — рассохшиеся, пострадавшие от времени — они разваливались от одного взгляда и очень плохо переносили прогулки на свежем воздухе.       — Разумеется, я их уже просмотрел, но мало ли что — лучше проверить еще раз. Упоминания о том, что Вечное Пламя гасло, были — как правило, из-за нерадивых служителей. На юге, кстати, подобное случалось гораздо чаще, иногда даже во время служб. Ну да оно и понятно — забыли дров подложить или налить нужное количество масла. Но что бы огонь вовсе не загорался — о таком я слышу впервые.       То, что собеседник его был молчалив, Преподобного вовсе не смущало. Адриан помнил любовь старика к разговорам еще в прошлое его посещение Каринуса. И если тогда это его раздражало, то сейчас все было в порядке.       — И если бы дело было только в нашей церкви… — покачал головой Преподобный. — Пришли новости из Неромениана, Карастеса, Перивантиума. И везде одна и та же ситуация — Пламя погасло и возжечь его вновь не получается никакими силами. Из Минратоса вестей не было, но чует мое сердце, что и там все плохо, просто Черный Жрец не хочет сообщать об этом. Можно понять старика — начнутся волнения по всей Империи, ведь если даже в нашем тихом городке нас едва на части не разорвали…       Так и шли — жрец рассказывал, Адриан слушал и следил за тем, чтобы книги не разлетелись по всей улице. Зайдя в башню, Преподобного сразу же перехватил Ларий, которого начальство уже собиралось послать за невесть куда пропавшими усмиренным и священнослужителем. Выслушав причину задержки, парень покачал головой и, со всем уважением, повел старца по лестнице в кабинет магистра, где уже собралось все руководство Круга. Выполнившего задание Адриана отправили отдыхать, посчитав, что произошедшее у церкви могло на него как-то негативно повлиять. С чего маги так решили было непонятно, но спорить он, понятное дело, не стал.       Преподобный Отец провел весь оставшийся день в башне. Адриан не знал, чем именно он там занимался в компании магистра и нескольких старших магов, но беседы между магами помладше прояснили ситуацию — ничего не изменилось. Пламя все так же не желало гореть и причины этого не смог найти весь коллектив самых умных людей города. Жрец покинул башню так ничего и не решив, а магистр, посовещавшись со своим помощниками, отдал приказание о потухшем Пламени молчать и в письмах за пределы Круга об этом не упоминать, сославшись на то, что это дело Церкви и вообще не стоит лишний раз нервировать людей. Обитатели побухтели, просклоняли руководство различными словесными оборотами резкого содержания, но с доводами, в конечном итоге, согласились, принявшись обсуждать это событие между собой с утроенной силой. По итогу в умах сложилась версия о том, что Создатель отвернулся от своих детей из-за того, что Империя не обуздала Амладриса сама, скинув эту обязанность на Инквизицию. Так же упоминалось воровство власть имущих, в том числе и церковников, распутство, пьянство и так далее — и именно из-за этого Творец и решил покарать их. Редкие тихие голоса задавали неудобные вопросы: почему Создатель решил проявить свою волю спустя четыре года после победы над древним магистром? Почему до того он спокойно смотрел на казнокрадов и прелюбодеев? Ответов, понятное дело, ни у кого не было и в итоге все свелось к пространному: на все воля Создателя. С этим спорить никто не пробовал.       Скоро к тому, что в часовне Вечное Пламя не горит, привыкли. Посетителей в ней стало меньше, многие, особенно кто истово верил в Создателя, молились у себя, а те, кто прежде тягой к проповедям и многочасовым молитвам не страдал, вовсе забыли дорогу к часовне. Преподобный Круга, и до того исполнявший свои обязанности по настроению, окончательно махнул на них рукой и за все отдувались несколько послушников. Несмотря на то, что жизнь в Круге не изменилась — занятия проводились по распорядку, повара все так же хлопотали на кухне, усмиренные все так же занимались почти всем, а храмовники слонялись по площади перед входом, называя эти прогулки «боевой подготовкой», все чувствовали, что что-то грядет. Кому как не им, жителям прибрежного города Каринуса, одного из крупнейших в Империи, не знать, как напряжен воздух перед грозой и как тяжелы тучи, несущие в себе ливни. Все затихли, ожидая первых сполохов молний и раскатов грома. Все ждали, когда грянет буря.