Песнь Испытаний

      Адриану снился сон. Это уже было странно и необычно — усмиренным не снятся сны, ведь покрытый тайной ритуал отнимает у них, вместе со связью с Тенью, сновидения. Он давно забыл о них, каждый вечер проваливаясь в непроглядную тьму чтобы по утру проснуться полным сил для работы на благо Круга. В этот раз все было иначе и ощущения нереальности происходящего вместе с полным осознанием своих действий пугали. Пугали? Адриан вслушался в себя. Он снова чувствовал эмоции и не знал, как к этому отнестись. Решив, что разберется с этим позже, он вгляделся в окружающую его… Тень. Да, именно Тень. Она ему, как и любому магу, была знакома. И он не испытывал перед ней примитивного страха, как испытывает его любой не-маг. Но место, в котором он оказался, не было похоже на обычную Тень. Серое небо над головой, тусклый свет серебристого солнца, освещающий ровную, антрацитово-черную дорогу перед ним, ведущую вдымчатого цвета туман.       Оглядевшись по сторонам, Адриан понял, что именно ему показалось неправильным — он не видел Черный Город. Вдруг по глазам его ударила яркая вспышка, заставив Адриана стиснуть зубы от нахлынувшей боли. С трудом удержавшись на ногах, он, проморгавшись, вновь открыл глаза и вздрогнул — туман перед ним рассеялся, а вдалеке сияли золотом врата. И в этот момент ему показалось очень правильным пойти вперед по дороге, такой безопасной, ровной, дойти до врат и пройти через них. Но в глубине души его терзало сомнение — уроки, намертво вбитые в него во время обучения говорили, что демоны — страшные и безжалостные существа — горазды обманывать смертных, сколь сильными магами они бы не были. Только вот он не был магом и демоны, по идее, не должны были им интересоваться — не более чем бездушным поленом или трупом.       Он сделал первый, нерешительный шаг по дороге. Понимание, что это был верный поступок, разлилось теплом по его телу. Это придало уверенности, и Адриан решительно пошел вперед, не отрывая взгляда от прекрасных золотых ворот.       Время в Тени течет иначе, чем в реальности. Сказать точно, как долго он шел по дороге, было невозможно — может минуту, может час, может год. Ничего не менялось вокруг него — только позади него сгущалась дымка, будто хозяин этого места не желал, чтобы его гость повернул назад. Но до ворот ему дойти было не суждено — прямо перед ними, рукой подать, дорога обрывалась, являя ему разверзшуюся бездну. Встав как вкопанный, обхватив себя руками за плечи от нахлынувшего страха, Адриан беспомощно огляделся по сторонам в поисках обходного пути. И он увидел едва различимую тропинку, совсем не похожую на ровную дорогу, по которой он шел до этого. Узкая, мощеная серым с едва заметным зеленоватым отливом камнем, она вела к неприметной деревянной — на вид — двери. Другого пути не было и Адриан, смахнув выступившие на лбу капли холодного пота, пошел к ней. Потоптавшись перед дверью, он нерешительно толкнул ее — за порогом была непроглядная тьма. Сжав зубы, он шагнул в нее.       Адриан оказался в пустоте. Ничего не было видно, ничего не было слышно. Даже своего дыхания — натужного, рваного, испуганного. Время и то перестало течь.              

Не было слова

      

Для небес и земли, для моря и неба.

      

Была только тишина…

      

      Почему-то именно эти слова из Песни Света пришли ему на ум в этот момент. Едва он закончил проговаривать про себя последнюю строчку, как пространство вокруг стало изменяться. Вспыхнули мириады звезд, а над его головой взошло могучее в своей природной ярости солнце, осветившее ровный каменный шар под ним. Этот шар — пустой и мертвый — вызывал тоску и печаль в его душе. Но в его ли?       Рядом с собой он ощутил появление чего-то. Чего-то невероятного, немыслимо великого и могучего, равного которому он не видел никогда. Сотканная из переливающегося всеми цветами света фигура — одновременно похожая на человека и разительно от него отличающаяся — встала рядом с ним, взирая на мертвый камень, висящий в пустоте.              

Затем Голос Создателя вымолвил

      

Первое Слово,

      

И Слово Его стало всем…

      

      «Создатель?!» — вспыхнуло в его мозгу. Миг создания мира — то, о чем так любят петь в Церкви, не представляя даже как именно все было на самом деле. Или это ложь? Выдумка хитрого демона, который решил овладеть его телом, но перед этим еще и потоптаться по тому, во что он верит? А верит ли?       От стоявшей рядом фигуры отделилась искра — яркая, переливающаяся всеми цветами радуги, источающая жизнь. Она ринулась вниз, к шару, но не коснулась его, зависнув над самой землей, после чего начала расти, расти, пока не стала похожа на отдаленно напоминающую ему человека — или эльфа — призрачную фигуру. Они начали множиться, и были одновременно похожими друг на друга, и самую малость разными. Создатель — а у Адриана уже не было никаких сомнений, рядом с кем он стоит — чего-то ждал. И вот тишину развеяла чарующая, невероятно прекрасная песнь, заставившая Адриана вздрогнуть и вытереть выступившие на глазах слезы. Мелодия возносила хвалу тому, кто создал их, духов, первых детей Его. И все было в ней: горе и радость, тоска и веселье, страх и покой. Все, кроме жизни.       Еще одна искра — синяя, как летнее небо, устремилась от груди Создателя к земле. И земля стала меняться. Ввысь рванулись горы, вглубь — ущелья. Деревья и трава, спокойные воды морей и океанов и неутомимые в своем течении реки и ручьи. Следом за ними появились и первые живые существа: величественные олени, горделивые кони, быстроногие волки, тяжеловесные бронто, пугливые наги и сотни и сотни других. Это было по-настоящему прекрасно — жизнь расцвела в лучах солнца. Духи продолжали свою песнь, вплетая в нее все больше и больше эмоций. Адриану хотелось остаться здесь навсегда. Ходить по этим полям и лесам, не познавшим еще всеразрушающую руку человека. Слушать песнь духов и чувствовать себя свободным от всяческих тревог. Но так же он понимал, что это еще не конец — едва он сделал шаг, как перед глазами все померкло и, через мгновение, он вновь оказался на той самой дороге, ведущей к золотым воротам.              ***              Сейчас Адриан уже не боялся. Он верил в то, что именно Создатель привел его сюда и именно Он показывает ему картины прошлого. Зачем? Адриан не знал, но, признаваясь самому себе, считал это неважным. Идя по дороге, он думал, что же сокрыто за теми воротами. Он знал про Черный Город — оскверненный магистрами больше тысячи лет назад. Но так же он знал про Золотой Город, что был до того. Быть может, эта дорога приведет его именно туда? Внезапно на него накатила паника — он вспомнил, что говорили отцы Церкви во время похорон — «душа его теперь у престола Создателя». Неужели он… умер? И все показанное ему не более чем удовлетворение любопытства смертного существа, которое не сможет уже никому ничего рассказать? Что ж, это было даже неплохо — если ему, грешнику, предателю и убийце, позволено войти в Золотой Город, то и Левия должна быть там. Он вновь увидит ее и никогда с ней не расстанется. Но вновь, когда до ворот оставалось совсем немного, путь ему преградил обрыв. На этот раз дорогу в обход он нашел куда быстрее — поросшую травой тропинку было заметить куда легче, чем предыдущую, каменную. Адриан с готовностью пошел по ней. Как и в прошлый раз, она привела его к двери. Открыв ее, он перешагнул порог и ступил на лесную поляну.       В центре нее пылал огонь, бивший из самой земли, а вокруг него стояли статуи. Адриан подошел к одной из них и, присмотревшись, отпрянул, едва не споткнувшись и не упав — это была не просто статуя, а окаменевшая фигура эльфа. Невысокий рост, нескладная фигура, острые уши — все как у настоящих. Оглядевшись, Адриан отметил, что и все остальные статуи — а было их тут великое множество, сразу и не сосчитать — так же изображали эльфов. Он удивился — кому бы пришло в голову создавать столь точные копии — но не успела эта мысль оформиться окончательно, как до того ровно горевшее пламя вспыхнуло ярче, от него отделились сгустки огня, в тот же миг ринувшиеся к истуканам.       Как только последний огонек коснулся каменного изваяния, как-то ожило. Перед ним стоял вполне себе живой эльф — каким он привык их видеть. Тот недоуменно озирался по сторонам, потом, заметив, что он тут не один, обратился к своему собрату на непонятном языке. Мгновенно поляну заполонил гомон сотен голосов и, пускай то, о чем говорили они, Адриан не знал, их удивление и радость он ощутить мог. Его же эльфы не видели, что, в принципе, не особо расстроило Адриана и в очередной раз подтвердило его мысль о том, что он не более, чем наблюдатель. Он сделал, было, шаг, что бы получше рассмотреть почти потухшее пламя, как мир вокруг него изменился.       Глаза долго не могли привыкнуть к темноте — не той, абсолютной тьме, что окружала мир до сотворения, а более реальной, земной. Никаких звуков, кроме шума, похожего на биение огромного сердца, слышно не было. Адриан протянул руку и нащупал стену, после чего сделал шаг вперед — под ногами была ровная поверхность, ни кочки, ни ямки. Держась одной рукой за теплый камень, а вторую вытянув вперед, чтобы избежать неожиданного столкновения, Адриан пошел вперед на шум. Чувство времени вновь ему изменило, и невозможно было сказать, сколь долго он шел, пока не увидел бледно-голубое сияние впереди. Адриан зашагал уверенней, рвясь к свету, как рвался бы к появившейся на горизонте земле после годового плавания в открытом океане. Путь его окончился в просторном зале, где единственным источником света был гигантский, то слегка увеличивающийся, то так же слегка уменьшающийся синий шар, так похожий на ту искру, что выпустил в мир Создатель. Когда глаза слегка привыкли к мраку, Адриан заметил, что от шара исходят тонкие синие нити, переплетающиеся между собой.       В голове возникло огромное, неописуемое, ибо не было в человеческом языке слов, способных хоть как-то передать мелькнувший перед его глазами образ, существо, биение сердца которого он сейчас наблюдал. Впрочем, обдумать это ему не удалось — земля под ногами дрогнула, и из пола начали выдвигаться невысокие, где-то по грудь ему, каменные столбы. Шар начал сокращаться быстрее, тонкие нити ринулись к одному из столбов, мгновенно укутав его подобием паучьего кокона. Вспышка — и перед Адрианом стоял гном — с едва заметной бородкой, мясистым носом и яркими голубыми глазами. Шар бился быстрее, шум, издаваемый им, набатом бил по ушам, синие нити обматывали все больше и больше каменных столбов, давая жизнь все новым и новым гномам.       Адриан почувствовал себя неуютно — ему казалось, что он не должен был быть здесь и видеть… Что именно? Как Создатель даровал жизнь эльфам и гномам? Или только эльфам? Вопросов у него было много, но ответы на них он и не чаял получить. Ему вновь пришло в голову, что все это показывают неспроста, и что за знание о том, как все началось, нужно будет чем-то заплатить. Но он тут же устыдился этой мысли — ведь он не призывал какого-нибудь демона, с которым собирался заключать сделку. Он вообще не собирался в Тень, да что там — он не мог войти в Тень просто потому, что это было для него невозможным! Значит, надо принять все как данность и ждать, что будет дальше.       Из темных подземелий его перенесло обратно на поверхность. Впрочем, обрадоваться смене обстановки и небу над головой ему не удалось — бескрайнее поле, где он оказался, было полем боя. Куда не брось взгляд лежали сломанными куклами тела эльфов — многие и многие тысячи. Воздух искрился от страха и боли, что испытывали погибшие здесь. Адриан опустил голову и вздохнул — в шаге от него лежала молодая, не старше двадцати (по людским меркам), эльфийка. В груди у нее торчала стрела, пробившая легкий доспех и достигшая сердца. В руке девушка держала окровавленный кинжал.       Обойдя труп, Адриан пошел туда, откуда доносились звуки боя — уж их бы он ни с чем не спутал. Чем ближе он приближался, тем отчетливее видел, сколь жестоким было побоище, произошедшее здесь — он уже не мог обходить тела павших, приходилось сначала переступать, а потом, скрепя сердце, идти по насту из окровавленных, обожженных, обледенелых трупов. Почерневшая кровь, успевшая высохнуть, хрустела под ногами — не было видно земли, землею стали мертвые. Но, кроме лязга мечей и отрывистых слов заклинаний, он слышал мелодию — духи пели свою песнь, но было в ней много боли и горя. Адриан вздохнул и прибавил шаг, не желая оставаться здесь и, в то же время, зная, что пока он не увидит необходимое, место это ему не покинуть.       Бьющихся не на жизнь, а на смерть, осталось восьмеро — женщины и мужчины, маги и воины. И было видно, что победителей среди них нет — силы их были равны. Земля под их ногами пропиталась кровью, воздух пах гарью. Адриан представить себе не мог, сколько уже бились эти эльфы — день, два, больше? И пускай в движениях их не было усталости, пускай удары, что обрушивали они друг на друга, были сильны, Адриан знал, что бой этот не закончится никогда, только если…       Гром расколол небеса, заставив до того с упоением сражавшихся эльфов выронить клинки и упасть на колени от страха. В небе появились очертания горы, и невыносимо яркий луч света ударил куда-то на юг, за горизонт. Поднявшись на подрагивающих от сковавшего их сердца страха ногах, эльфы переглянулись между собой и заговорили. И вновь Адриан не понял ни слова, но примерно понимал смысл — они были удивлены, напуганы и не желали продолжать бессмысленное сражение. Закончив разговор, эльфы в едином порыве повернулись в ту сторону, куда указывал свет и, отринув оружие, двинулись в путь.              ***       Вновь оказавшись на уже знакомой дороге, Адриан долго не мог собраться с мыслями. С одной стороны, картины, которые ему показывали, вызывали неподдельный интерес. С другой — в чем был их смысл? Наверно, увлекайся он историей мира, он бы вел себя совсем иначе. Сотворение эльфов и гномов, потом война между эльфами — зачем, ради чего? И вопрос был не только в том, ради чего это он смотрит, но и ради чего сражались эти эльфы? Причем Создатель не вмешался в конфликт, чтобы подавить его в зародыше, а явил свою волю в самом конце, остановив бессмысленный бой. Это было интересно и непонятно. Так он и шел по дороге, думая, что еще ему предстоит увидеть. И вновь обрыв перед самым концом пути. И новая тропинка, на этот раз мощеная почти привычным булыжником с едва проглядывающейся меж ними травой. Делать нечего — он пошел по ней и, дойдя до двери, уже без всякого волнения толкнул преграду.       Перешагнув порог, его едва не оглушил гомон сотен голосов. Он стоял у подножия высокой горы, чья вершина скрывалась в облаках. Рядом с ним, куда не брось взгляд, стояли эльфы — многие тысячи эльфов. Воины, охотники, маги, ремесленники — обычные, без печати того бессмертия на челе, о котором с придыханием говорят долийцы. Адриан в очередной раз пожалел о том, что не понимает, о чем они говорят. Но тут гомон стих и из толпы вышла эльфийка. В руках она держала лук невиданной красоты — светлое дерево, покрытое изящным узором. Будто цветы, проросшие на нем, оставили свой отпечаток, были смыты волнами океана, так же решившего оставить память о себе. Адриан не особо разбирался в подобном оружии, но и он понимал, что оно не только красиво, но и смертоносно.       Эльфийка возложила лук на каменный алтарь — куб из темного, впитывающего свет, камня, без единого скола, узора, надписи — и опустилась на колени, прижав руки к груди. Какое-то время ничего не происходило и когда Адриан подумал, что этот дар не пришелся Ему по вкусу — иначе, как принесением жертв Создателю происходившее объяснить было нельзя — как алтарь вспыхнул белым пламенем, в одно мгновение поглотив и прекрасное оружие и саму эльфийку. Адриан сделал шаг вперед, сквозь, выступившие от яркого света слезы, пытаясь разглядеть, что произошло с девушкой, жива ли она. О, она была жива и здорова — коронованная алмазным обручем, плечи закутаны тяжелым плащом, переливающимся радугой — эльфийка стояла в той же коленопреклоненной позе. Поднявшись на ноги и еще раз поклонившись, девушка отошла в сторону, замерев слева от алтаря. Мускул не дрогнул на ее лице — холодном и прекрасном, ничего общего с прежней, живой и мягкой, красотой не имеющем.       Следующим вышел эльф. Задумчивость и предвкушение на его лице боролись со страхом, но, получившая благословение первой, эльфийка ободряюще улыбнулась ему, успокаивая. Бросив взгляд на алтарь, он помедлил, но все же возложил на него свой дар — небольшое, в две ладони длинной и столько же шириной, зеркальце. Цветочный узор, украшавший раму, блестел на солнце. Эльф так же опустился на колени и прижал руки к груди. И вновь, после мучительно долгих секунд, алтарь вспыхнул белым светом. И вновь дар был принят, а даритель получил благословение. Рубиновая корона в его волосах светилась ровным, теплым светом. Запахнув алый плащ, он встал с права от алтаря.       Еще шесть раз подходили к алтарю эльфы — и Адриан узнал в них тех, кто сражался ранее на поле боя. Сейчас в них не было того гнева и они не чувствовали друг к другу никакой вражды — так, во всяком случае, ему казалось. Как только все закончилось, алтарь вспыхнул в последний раз и исчез, а те эльфы, что наблюдали за этим действом, в едином порыве упали на колени и принялись молиться. Только восьмеро — получившие благословение править ими — остались на ногах. Но в улыбках их, открытых и счастливых, мерещилась Адриану искра, что когда-то зажжет пламя конца мира.       Мир вокруг него вновь изменился, и Адриану с трудом удалось сдержать возглас восхищения, когда он увидел город столь красивый, что даже не верилось, что подобное может существовать. Высокие хрустальные шпили пронзали небеса, искрясь цветами радуги в свете ласкового солнца. Всего их было девять и вершина девятого, самого высокого из них, не была ему видна. Нерешительно потоптавшись на месте, он пошел вперед по широкой — даже в Минратосе не было столь широких дорог — улице. Вокруг сновали эльфы — и, как и всегда, они не замечали его. На него нахлынуло ощущение покоя — будто бы он оказался у себя дома, где все ему друзья и родня.       Дойдя до первой башни — построенной не из прозаического камня и мрамора, а будто сотканной из лунного света — он не успел даже коснуться высокой двери, как оказался перенесен на ее вершину. От открывшегося ему вида захватывало дух — куда не взгляни, под ним простирался город. Адриан и представить не мог, сколько же тут жило людей — то есть эльфов, разумеется. От созерцания красот его отвлек женский голос — в центре площадки, построенной на крыше, стояла одна из тех, что приносила дары Создателю. Засучив рукава длинного, в пол, платья, девушка увлеченно лепила, из чего-то похожего на глину, фигуру. Корона на ее голове — ультрамаринового камня зубчатый обруч — съехала при этом едва ли не на затылок, но пребывающая в порыве вдохновения эльфийка этого не замечала. При этом она напевала себе под нос мелодию, чем-то неуловимо напоминающую мелодию, что пели духи. Когда она закончила, то, оглядев оценивающим взглядом получившуюся работу, вздохнула и присела на изящный резной стульчик — похоже, работа у нее не клеилась от слова «совсем».       Адриан решил посмотреть, что именно делает эта эльфийка — на скульптора она похожа не была, а какой именно дар она преподнесла Создателю у подножья гор, он не помнил. Подойдя к столу, рядом с которым сидела девушка, он вздрогнул — вот чего-чего, а этого он не ожидал. Это был кунари — серокожий гигант, раза в два выше своей создательницы. Разве что рогов не хватало, да и вообще само изваяние было далеко от совершенства — скажем, те статуи, которые до оживления были эльфами, эльфов и напоминали, тут же… чего-то не хватало, и смотреть на творение изящных эльфийских рук было немного неуютно.       Эльфийка же, немного отдохнув, вновь подошла к столу, придирчиво осматривая истукана. Решившись на что-то, она коснулась пальцем виска, и в тот же миг рядом с ней появился еще один эльф. Она что-то раздраженно бросила ему, тот сначала удивился, потом склонил голову и исчез. Через несколько минут он вновь появился и сказал что-то такое, что эльфийке не понравилось. Адриан почувствовал, как гневается девушка, но еще сильнее это почувствовал помощник. Он упал перед ней на одно колено, низко опустив голову, пробормотав что-то похожее на извинение или пытаясь оправдаться. Та же только резко рубанула воздух ладонью, после чего помощник ее вновь исчез — убила она его или просто прогнала, Адриан не знал.       Раздраженно вышагивая вокруг стола, она, после долгих размышлений, подошла к высокому зеркалу, так вписанному в обстановку, что Адриан и не заметил его. Проведя рукой по засветившемуся от прикосновения стеклу, она шагнула в него. Адриан удивленно вскинул брови — неужели это был тот самый элувиан, про которые ходили легенды? Тевинтер так и не смог раскрыть тайны сотворения этих чудных зеркал, и никто никогда — насколько знал Адриан — ими не пользовался иначе, как для связи. Вскоре элувиан вновь засиял, и из него вышли двое: хозяйка башни и гостья. Ее он даже узнал — это была та самая эльфийка, которая принесла в дар лук. Выслушав театрально жестикулирующую девушку, она подошла к краю площадки и развела руки в стороны, то ли обнимая небо, то ли желая взлететь.       Раздалось хлопанье могучих крыльев, и рядом с башней появился дракон. Он был огромен, куда больше, чем мог себе представить Адриан, никогда не видевших этих созданий кроме как на картинках и только слышавший истории про драконоборцев. Но этого дракона не под силу было бы победить ни одному драконоборцу, сколь бы искусен и силен он не был. Крылья зверя застилали свет солнца, из-за чего чуть ли не половина города, обозримого с высоты, оказалась в тени. Но эльфиек это ничуть не испугало. Та, что сделала фигуру кунари, подошла к дракону, крайне аккуратно — для такой-то туши — севшему на площадку. И как только он не обрушил башню? Загадка.       В руке у эльфийки возник, сотканный из света, меч, который она решительно вонзила в грудь дракона. Тот заревел от боли и рухнул на площадку, дрогнув всем телом, когда лезвие, покрытое шипящей кровью, вышло из раны. Его убийца же, тем временем, собрала в ладони кровь — ее оказалось удивительно мало — и поднесла ее к столу. Щедро окропив глиняного истукана драконьей кровью, она взмахнула руками — кровь веером разлетелась во все стороны, почти сразу же испарившись в воздухе — и хлопнула в ладоши. Красное, цвета предвещающего бурю заката, сияние охватило статую. Сначала ничего не происходило, но очень скоро фигура начала меняться — немного увеличился рост — казалось бы, куда больше? — на голове, отчего-то, появились рога. Кожа приобрела более естественный оттенок, хотя и осталась серой. Сотворенное безумным разумом эльфийского мага создание поднялось на ноги… И исчезло во вспышке белого света к вящему удивлению обеих эльфиек, обменявшихся недоуменными взглядами.              ***       Когда Адриан оказался на дороге, он уже не был уверен в том, что хочет знать, что было дальше. То, что кунари создали эльфы, да еще и с помощью драконьей крови — это то знание, без которого он бы смог прожить. Вопрос, куда именно Создатель — а кому еще было под силу это? — переправил созданного по прихоти мага кунари, оставался открытым, но если эти самые кунари прибыли с севера, значит, на севере он его и поселил. Почему не уничтожил? Так на все воля Создателя — были причины.       Он, не задумываясь, свернул с дороги, едва увидел ответвление. И так понятно, что по какой-то причине ему надо посмотреть еще какие-то события перед тем, как пройти через ворота. Вот только — сколько еще картинок прошлого его ожидают? Про себя он отметил, что тропа, ведущая его в следующий… сон? Да, подходящее название для видений минувшего. Тропа эта была какой-то странной. Она будто бы колола ему ступни, несмотря на то, что была абсолютно ровной, ни камушка, ни особо хитрого корешка или досок с гвоздями. Но идти по ней приходилось через вполне реальную боль, сжав кулаки и скрежеща зубами.       Дверь вела в Арлатан. Но город, который он запомнил светлым и чистым, изменился. И это было связано даже не с тем, что небо заволокло тучами, а едва пробивающийся сквозь пелену тусклый свет заходящего солнца окрашивал хрустальные башни в цвет крови. Сама атмосфера, окружавшая его, стала мрачнее и тоскливее. Песнь духов, к которой он уже успел привыкнуть, стала настолько печальной, что сердце его будто бы стиснуто в холодном кулаке. Улицы — некогда широкие, красивые, с чудными эльфийскими светильниками на резных, будто живых, столбах, превратились во что-то немногим лучше улиц Минратоса. И это был совсем не комплимент — ни Арлатану, ни Минратосу. Эльфы, которых он видел, выглядели так, будто бы кто-то их перенес сюда из самого грязного эльфинажа. В глазах их не было ничего, кроме покорности. «Рабы», — пришла ему в голову шальная мысль.       Он шел по улице, и ужас стискивал его горло. Уж что бы ни говорили про Тевинтер с его ежечасными жертвоприношениями миллионов рабов — ведь как иначе может быть в Империи, управляемой страшными магами крови? — но даже там не было такого. Этот город был больше похож наневероятного размера невольничий рынок, чем на столицу эльфийского государства. На площади клеймили рабов. Мастера с тусклым взглядом наносили своим собратьям на лица татуировки. Валласлин — кажется, так его называют долийские эльфы. Сюда бы этих лесных жителей, дать им посмотреть на то, что такое уродующие их лица отметины на самом деле. Над площадью раздавался вой тысяч эльфов, которых клеймили одновременно. Дикое это было зрелище, дикое и неправильное.       Сам Адриан к рабству относился… странно. Он не считал, что надо с этим бороться всеми силами, но и на рынках «живым товаром» не бывал и работорговцев откровенно презирал. И уж тем более ему бы не пришло в голову обращать в рабство человека, такого же, как он. Однако не одному Адриану происходящее на площади казалось не верным. В тени одного из зданий стоял эльф. Молодой, пусть это и относилось ко всем виденным Адрианом здесь эльфам, с длинными черными волосами, собранными в низкий хвост. Взгляд его был мрачным, в глубокой задумчивости он касался ямочки на подбородке. Увидев, как один из рабов — эльф, которому еще не доделали его клеймо — оттолкнул своего мучителя и попытался сбежать, он сделал шаг вперед, но быстро одернул себя. То ли не желал привлекать к себе внимания, то ли успокаивал себя — не его, мол, дело. Во всяком случае, такие взгляды Адриан видел очень часто на улицах величайшего людского города.       Куда было идти дальше, Адриан не знал. Наблюдать за клеймением остроухого скота у него не было никакого желания, а каких-то знаков, которые могли бы указать ему путь, не было. Никаких, кроме того эльфа, который, отлипнув от стены, перешел площадь и пошел по улице, ведущей к самому высокому шпилю. Адриан отметил, что эльфы, попадающиеся ему на пути, склоняются в глубоких раболепных поклонах, чуть ли не припадая к его ногам. Адриан поспешил за ним — лишь бы не оставаться на площади, не видеть всей этой грязи.       Эльфу падающие перед ним ниц собратья удовольствия не приносили — поравнявшийся с ним Адриан видел, как он морщится, замечая очередное распластанное перед ним тело. Гримаса эта не сходила его лица до того момента, пока он не оказался перед воротами шпиля. Иначе назвать это строение было нельзя — напоминая одновременно и гору, и дерево, оно не было обычной прозаичной башней, коих в Тедасе было понатыкано в каждом удобном и неудобном месте. Нет, архитектор здесь постарался на славу и имел полное право гордиться делом рук своих, его изяществом и мощью, поражающим до глубины души любого, кто посмотрел бы на него. Когда они вошли внутрь, эльф исчез, а Адриана перенесло в обширный зал, по сравнению с которым зал собрания Магистериума казался жалким чуланом под лестницей. Ни единого лишнего предмета не было в нем — восемь тронов, восемь кафедр и восемь разноцветных светильников под потолком. Алые лучи солнца превращали этот зал, должный быть самым светлым в мире, в логово чудовищ. Такими и были восседающие на своих местах восьмеро эльфов, с лицами подобными маскам.       Рядом с каждым из них стоял еще один эльф, помощник или личный слуга — сразу не понять. От них не веяло той силой, которая волнами расходилась от их господ, но и рабами их назвать язык не поворачивался. Среди них Адриан заметил знакомое лицо — тот самый эльф, которому так не нравилось происходящее на улицах его города. Он стоял по левую руку от невероятной красоты эльфийки. Из всех бывших в этом зале она одна казалась живым существом, из плоти и крови, а не ожившей статуей. Облаченная в легкий, сотканный из тысяч ледяных нитей, доспех, с трехзубчатой короной на белом челе, она смотрела слегка печальным взором на висевшую в центре зала синюю сферу. Адриан уже видел ее — именно она создала гномов, вдохнув жизнь в каменные столбы. Какой силой надо было обладать, чтобы перенести его сюда и оставить его живым? И насколько жестокими надо быть, совершая это? Шум, который Адриан поначалу принял за очередную песнь духов, был предсмертным биением огромного сердца. А в глазах остальных эльфов была жадность. Каждый хотел заполучить себе скрытую в сфере силу. И каждый понимал, что ему не позволят это сделать другие.       Эльфийка в короне поднялась и что-то сказала, резким, сердитым тоном. Взгляд серебристых глаз метал молнии, а жест, которым она указала на сферу, был угрожающ. Ответили ей не сразу, но в голосах других эльфов был гнев — они вскочили со своих мест, будто бы им нанесли персональное оскорбление. Из потока слов, произнесенных ими, Адриан смог разобрать только одно — «Митал». Из остаточных знаний, которые вбили ему в голову на уроках истории, он знал, что Митал была одним из эльфийских божеств. Только божественного в существах перед ним было мало.       Митал что-то ответила эльфийке, которую можно было назвать красавицей, если бы не полный безумной жестокости взгляд. От него у Адриана по коже пробежало целое стадо мурашей, а ведь она даже не смотрела на него. Рядом с этой эльфийкой встали двое эльфов — братья-близнецы, полное отражение друг друга. Один из них схватился за висевший у него на боку меч, но брат удержал его руку. Не без труда. Обстановка накалялась с каждой брошенной Митал фразой. Ей отвечали, она продолжала обвинять и убеждать их, указывая рукой то на шар, то в панорамное окно. В конце своей речи она воздела руки к небу, будто в молитве, и произнесла несколько отрывистых фраз, но не успела она закончить, как подскочивший эльф, тот самый, что еще раньше хватался за меч, всадил ей в грудь клинок по самую рукоять. Другие не остались в стороне, вскинув руки — от тела Митал к ним протянулись тонкие белые нити, а сама она упала на колени. Она не проронила ни звука, но в глазах ее читалось неверие, боль и страх. Повернувшись к замершему возле ее трона эльфу, с ужасом взиравшему на происходящее, она произнесла лишь одно слово:       — Солас… — и белая вспышка ударила по глазам Адриана.       Последнее, что он запомнил, был голод, животный голод в глазах остальных эльфийских богов, когда они тянули силу из одной из своих.              ***       Он вновь стоял у подножия горы. Место, где тысячи лет назад приносили эльфы дары Создателю, было пустынным. Очень давно тут не ступала нога разумного существа — будь то эльф или гном. Не без труда он разглядел алтарь, заваленный снегом. Странно было стоять здесь в полном одиночестве — ощущение для Адриана не было новым, но и отличалось оно от одиночества, являвшего себя во всей красе, стоило лишь потерять из виду родной берег. Чувствуя под ногами прочные доски палубы корабля, слыша скрип мачт и хлопки разворачивающегося на ветру паруса, ты понимал, что стоит тебе оторвать взгляд от бескрайней водной глади, как ты увидишь людей — свою команду, подчиненных и друзей. Ты, так или иначе, не будешь один. Наверно, как сейчас, он ощущал бы себя после кораблекрушения, оставшись единственным выжившим, цепляющимся за кусок рангоута и понимающим, что спасения не будет.       Хруст снега разорвал тишину. Кто-то шел сюда. Адриан, оторвав взгляд от неба, обернулся и увидел того самого эльфа, которого Митал назвала Соласом. Он шел, как старик, с трудом пробивая себе дорогу через сугробы. Лицо его застыло посмертной маской, взгляд был не более живым, чем у свежего мертвеца. Сколь долгим был его путь — Адриан не знал. Хорошо быть сторонним наблюдателем, которого высшая сила ведет за руку, показывая самое важное — с точки зрения этой силы, разумеется. Солас подошел к алтарю, смахнул с него снежную шапку и рухнул перед ним на колени, провалившись по пояс в снег. Он, не кричал и не плакал, не произносил молитв. Он просто молчал, сверля взглядом алтарь.       Адриану было жаль его.       Но что-то изменилось — тяжелые, низкие тучи, до половины укрывавшие собою горные пики, разошлись. Снег начал таять, вода веселыми ручейками побежала по склонам, сливаясь в целые реки, будто желая смыть скопившуюся за многие века грязь. Адриан заворожено следил за тем, как все вокруг меняется. Земля, до сего скованная льдом, проросла травой. Мертвые деревья, на чьих ветвях давно не было листьев, вновь покрылись зеленью. И не он один был удивлен — Солас поднял голову, в глазах его стояли слезы. Он понял. Изменился. Прижав руки к груди, он встал и поклонился, коснувшись лбом холодного камня. Сделав это, он шагнул вперед и исчез. А мир вокруг Адриана в очередной раз изменился.       И изменился он не в лучшую сторону. Небо было красным от огня, дым пожарищ ел глаза — и пускай этот огонь горел здесь тысячи лет назад, Адриан чувствовал все так, будто был здесь в момент, когда рабы восстали. Их восстание было обречено — пусть эльфийские маги, самовольно облачившиеся в одеяния богов, не были высшими силами, могущества у них было не отнять. Ощущение близящегося конца сжимало сердце Адриана ладонью мертвеца. Он видел их — бывших рабов, с лиц которых было стерто постыдное клеймо. Женщины и мужчины, дети и старики, они шли сюда, к месту, где Создатель являл их народу свою милость, в надежде, что Он не оставит их в предсмертный час. Их было очень много — десятки, может сотни тысяч. И во главе их был Солас — взгляд его был полон мрачной решимости довести дело до конца. Он был готов — и это Адриан понимал отчетливо — пожертвовать всем ради своего народа.       Враги приближались. Не было стягов, не ревели боевые рога. Они не вели за собой армию — зачем? Они шли возвращать свою собственность и покарать наглого вора, решившегося на столь дерзкое похищение. С каждой мгновением, с каждым их шагом воздух вокруг становился гуще, дышать становилось попросту больно. И, когда они пришли, наступила полная тишина. Владыки мира смотрели напосмевшего восстать против них со смесью презрения и удивления. Они, привыкшие быть богами, не верили, что все это сделал он один.       Никто не присылал парламентеров на переговоры, не выходил вперед, предлагая честную схватку. Они просто ударили — всей силой, всей похищенной у мира и своих собратьев мощью по бунтарю. Ударили так, чтобы не бить второй раз, своей черной, прогнившей от власти, душой желая смести бунтаря, чтобы даже память о нем стерлась из мира. Был он страшен, этот удар. Сплошная стена белого света неслась к одинокой фигуре, стоявшей между ними и народом. Солас не попытался защититься, не шелохнулся даже — ослепительный свет погас, не причинив ему ни малейшего вреда, когда до него оставался лишь один шаг.       И вновь боги подняли руки и вновь ударили. Огненный вал, ревущий глотками тысячи драконов, плавящий камни и в миг испепеляющий вековые деревья, распался на миллионы бессильных искорок, не достигнув цели. Адриан не понимал, как такое может быть, сколько, сколько же дал Создатель Соласу, что он стал способен выдерживать такую мощь. На лицах бывших рабов ужас сменялся удивлением, удивление сменялось радостью и решимостью. Они верили в своего освободителя не меньше, чем верили прежде в обративших их в рабство богов.       Боги не остановились, не задумались. Воздев руки, они обрушили на своего врага волну, высотой большей, чем самые высокие горы. Словно весь океан, обезумев, вышел из берегов, стирая с лица земли все на своем пути. От грохота не было слышно даже собственных мыслей. Тень ее накрыла и Соласа, и тех, кто пошел за ним. И волна, стиравшая горы на своем пути, испарилась, как испаряется роса под жарким полуденным солнцем.       Солас решил не ждать более. Он знал — или догадывался — что уничтожить богов ему не под силу. Даже с тем могуществом, которое ему даровал Создатель, он не мог лишить жизни тех, кому был вручен такой же дар. Но хитрец знал, что есть для этих жадных до власти существ участь горше, чем смерть. Он вскинул руки к небу, и оно ответило на его призыв. Черные цепи, сотканные из самой вечной тьмы, сковали богов по рукам и ногам, и слуги, бывшие с ними, не могли помочь своим владыкам. Солас упал на колени, прижал ладони к груди и крикнул — голос его пронзил пространство, разделив мир. Каждого из богов он приковал к антрацитовым глыбам, висящим в сотворенной им пустоте, а их слуг бросил им под ноги, как они того и заслуживали.       Страшную цену заплатил Солас за избавление своего народа от власти жестокосердных владык — прежний мир перестал существовать, разделившись на Явь и Сон, Мир и его Тень. Адриан слышал крик миллионов эльфов, живших по всему Тедасу. Они не понимали, что происходит. Они в единый миг лишились всего — своих богов, своих сил, своей империи. Как наяву Адриан видел рассыпающиеся хрустальные шпили Арлатана и замерших в ужасе эльфов, глядевших на это. Магия, высший дар Создателя, едва не покинула этот мир. Не только Адриан, Солас тоже видел творение рук своих. Но силы, дарованные ему, оставили его. Слишком многим он пожертвовал, слишком многое отдал, чтобы покарать виновных.       Бывшие рабы видели, что произошло и радовались этому. Они не понимали, почему их вождь и освободитель замер от горя.       Адриан сочувствовал ему.       Он видел, как Солас обращается к ним — и недоумение проступает на лицах освобожденных. Они что-то спрашивают, перекрикивая друг друга, но тот уже не обращает на них внимания, отвернувшись. И они уходят. Поодиночке и мелкими группами, семьями и родами. Будущие долийцы, в чьих легендах Творцы станут добром, а Солас — Ужасный Волк — злом, что обманом заключил их богов в Небесах. Чьи потомки вновь начнут клеймить себя, почитая кровавые рисунки за знаки уважения и почета. Но они пока не знают ничего и расходятся по миру, не понимая, что им делать дальше.       Солас ждет долго, день сменяется ночью, ночь — днем. Он ждет и не получает ответа на невысказанный вслух вопрос — правильно ли все было сделано? Адриан знает, что ответ на этот вопрос дать не возможно и ему очень жалко, что он не может сказать это Соласу, сгорбившемуся от нахлынувшей вины перед алтарем. Эльф уходит на второй день, когда солнце едва показалось из-за горизонта. Он не может умереть, но может заснуть — на сотни и тысячи лет — чтобы потом проснуться. И придумать, как все исправить.              

Только Волей Моей разделено Равновесие

      

И мир обрёл новую жизнь.

      

      Адриан вновь стоит на дороге, но ему уже не хочется идти дальше. Золотые ворота не манят его так, как прежде. Все это знание не дает покоя, а понимание того, что он не посмеет об этом никому сказать, гложет душу не хуже, чем голодный пес мозговую кость. А еще ему жаль, что все вышло именно так. Наверно, выхода действительно не было и только так этих богов можно было остановить, но стоило ли это тех жертв, которые будут потом принесены эльфами? И возможно ли было переубедить их, открыть глаза на все те ужасы, что они совершали, опьяненные властью, сокрытые от своих подданных и утратившие всякую связь с реальностью? Адриан понимал, что Соласа связывало с Митал нечто большее, чем просто служба. Такая же связь — как он понял — была и между остальными богами с их слугами. Но отчего Создатель решил поступить именно так? Почему не вмешался сам — ведь Он дал им силы, и Он же мог их отнять! Наверно, всему виной было убийство Митал — убийство собрата, равного им во всем.       Тряхнув головой, Адриан сделал шаг вперед. Раз уж он пришел сюда, пусть и не по своей воле, путь будет им пройден до конца.