Песнь Испытаний

      К следующей двери его вывела лесная тропинка. По сравнению с предыдущим путями она выглядела жалкой и заброшенной и была едва заметна в сгустившемся тумане. Серая дымка, до того только смыкавшаяся стеной за его спиной, стоило ему сделать шаг вперед, стала мягко напирать, понукая Адриана идти быстрее, а не предаваться ненужным размышлением над смыслом бытия.       Перешагнув порог, он тут же закрылся руками — в лицо ему ударил порыв ветра такой силы, что не будь Адриан привычен к бушующим океанским штормам, то наверняка упал бы. Восстановив равновесие, он огляделся. Берег моря, на котором он оказался, был пустынным и диким. Под ногами хрустела галька, высохшие тонкие деревца скрипели под напором ветра, серые, почти черные, волны с мрачной решимостью потерявшего все самоубийцы упоенно бились об острые скалы. Крики сносимых ветром чаек оглушали, но Адриан чувствовал себя в этот момент как никогда живым.       Раздался звук рога — к берегу приближались корабли. Сотни их. Они шли со скоростью, сделавшей честь любому судну Имперского флота. Когда они подошли ближе, Адриан смог получше рассмотреть их: носы их украшали странные фигуры полулюдей-полузверей, крутые борта были прикрыты квадратными деревянными щитами, на мачтах развевался неизвестный ему серо-зеленый флаг. Не снижая скорости, они рвались к берегу, как рвутся к суше обезумевшие киты. Когда до земли оставалось не более двухсот локтей, из бортов выдвинулись весла и ударили по воде. Идущая первой ладья поднялась на волне и бросилась на берег, едва не переломившись от страшного удара о землю. Ее капитан был или сумасшедшим, или отчаянным храбрецом, но сам Адриан склонялся к первому.       Командиры остальных ладей, то ли не имеющие должного пыла, то ли просто менее опытные, предпочли, чтобы волны аккуратно вынесли их корабли на берег, а не обрушили на него, грозя погубить и судно, и команду. С борта первой ладьи упал трап и по нему начали спускаться… люди. В странных, немного нелепых одеждах, в высоких, конусообразных шапках, с кривыми мечами и квадратными, в рост человека, щитами. Шедший первый человек — кожа его отливала полированной бронзой, черные волосы выбивались из-под шапки, борода топорщилась на ветру, походя на живущее своей жизнью существо — быстрым шагом, срываясь на бег, подошел к огромному черному камню, выросшему из-под земли подобно диковинному грибу. Одним могучим прыжком он оказался наверху и, оглядевшись, развернулся к строившимся перед ним людям. Были среди них и женщины, и подростки, и глубокие старцы. Их объединяло одно — взгляд, полный решимости и веры в своего лидера.       Стоявший на камне человек поднял руку, сжимавшую посох — металл переливался серебром — и ударил им о камень. Из верхушки посоха в небо ударил столб света. Удерживая подрагивающий посох в руках, человек обратился к собравшимся у подножия камня людям. Язык Адриану показался знакомым: чем-то похожим на древний тевин, но половины слов разобрать было невозможно из-за ветра, ставшего еще сильнее, будто сама природа была против появления тут людей. Но, даже не понимая, о чем говорил человек, смысл доходил до невольного свидетеля первой высадки отчетливо — люди нашли себе дом. И тут он понял, почему его не покидало чувство, что он уже был тут — скалы, галечный пляж — все это он видел, и не так давно.       Адриан подбежал к самой воде и, прикрыв ладонью глаза, начал всматриваться в окружающий пейзаж — на произносимую речь он не обращал более никакого внимания, да и большую часть слов порывы ветра уносили далеко в море. Так и есть — пускай прошли тысячи лет, но не узнать гавань Минратоса он не мог. Да, самого города еще не было, не было и гавани — но небольшой залив, в его время полностью застроенный, был, тем не менее, знакомым и родным. Адриан мог с легкостью указать, где стояли доки верфи, где расположились склады и пакгаузы, где пробивал небо своим шпилем самый яркий в мире маяк. Его предки покорили природу, построили на этих берегах величайший город — от гордости за них на душе Адриана потеплело. Он обернулся, чтобы внимательнее разглядеть произносившего речь человека — тот определенно был какой-то исторической личностью, и было бы интересно увидеть его лицо, не приукрашенное стараниями историков и портретистов — но тот исчез. Исчез и берег, и море, и небо над головой. Картина сменилась.       Адриан стоял в центре зала. Мрачное это было место, столь не похожее на светлый зал в Арлатане. Каменные стены, покрытые затейливыми рельефами и мозаиками, давили на него, а светильники, должные освещать помещение, едва разгоняли тени по углам, придавая залу вид таинственный и пугающий. И люди, бывшие здесь, были под стать залу — в высоких головных уборах, в тяжелых мантиях, с посохами темного дерева в руках. Магистры. Такие похожие и такие разные одновременно. Они сидели в центре, вокруг возвышения, должной изображать стол. Камень был отполирован до зеркального блеска — ни трещинки, ни царапины. Семеро их было, и Адриан откуда-то знал, кто они.       Вот сидит с надменным, слегка скучающим выражением лица первожрецДумата — Бога Тишины. Его взгляд — спокойный, чуть усталый, направлен куда-то вдаль и его, казалось бы, вовсе не заботит, что расположившийся по правую руку от него первожрецЗазикеля что-то пытается втолковать ему, размахивая руками. По левую руку сидит могучий человечище, даже сидя возвышавшийся над остальными на голову — первожрецТота. Положив могучие, облаченные в латные перчатки, ладони на стол, он, склонив голову на бок, слушает, с каждым словом все громче говорившего, служителя Зазикеля. С отсутствующим видом сидит напротив него молодой светловолосый мужчина, чьи одеяния сплетены из тонких серебристых звеньев, превращая мантию в кольчугу. ПервожрецуАндорала скучно и он даже не пытается как-то это скрыть, глядя по сторонам и картинно прикладывая изящную ладонь ко рту, зевая. Сгорбившийся на своем троне первожрецУртемиэля, сложив ладони домиком, сверлит взглядом поверхность стола, и вздрагивает, когда его плеча касаются тонкие пальцы единственной здесь женщины — первожрицыРазикаль. Хлопок ладоней заставляет служителя Зазикеля замолчать и сердито нахмурить брови — он не привык, чтобы его так бесцеремонно прерывали. Но первожрецаЛусакана, чьи одежды были темнее безлунной ночи, не заботит произведенное им впечатление. Он поднимается из-за стола, опершись на ладони, и, наклонившись вперед, что-то резко выговаривает Проводнику Хора Тишины, от чего тот меняется в лице и вскакивает, хватаясь за посох. Вслед за ним со своих мест поднимаются остальные. Чем все закончилось, Адриану узнать не суждено — свет меркнет, и он переносится в иное место.       В Тень. Он стоит на широком, мощеным поглощающим зеленоватый свет местного солнца камнем, мосту. Оглянувшись назад, он видит семерых — магистров, бывших в том зале. На их лицах странная смесь удивления, испуга, надежды и решимости — они переглядываются между собой, после чего служитель Думата делает первый шаг. Громада Черного Города, расположившегося в конце пути, закрывает половину неба. Его черные стены не отражают света, нагоняя страх и на Адриана, и на тех, кто решился пойти в это безумное и противное самой природе путешествие. Но магистры идут вперед, молча, не глядя по сторонам — их взгляд прикован к семи, чернее черного, шпилям, виднеющимся вдали.       Дорога приводит их к высоким, светящимся ровным пурпурным светом, воротам. На первый взгляд нельзя было понять, где кончается стена и начинается створ, но едва магистры приблизились, как по стене пробежала трещина, из которой забил яркий белый свет. Створки, удерживаемые толстой цепью, каждое звено которой было размером с дом, задрожали, задергались, будто бы кто-то со всей силы колотил в них, желая выбраться наружу. Раздался тихий, вкрадчивый голос, моливший разомкнуть цепи и сокрушить преграду. Голос обещал награду — силу, могущество, знание. К нему присоединился еще один, и еще, и еще, и, слившись воедино, они продолжали соблазнять дарами стоявших у ворот магов. И, несмотря на то, что призыв был обращен не к нему, Адриан едва смог удержаться от шага вперед, который стал бы для, скорее всего, него роковым. Магистры же не удержались. Они вскинули руки, зачитав слова на неизвестном, грубом, рычащем наречии, и из их ладоней к цепи рванулись сотканные из мрака щупальца. Они рвали, крушили, сгибали звенья, а шепот становился все громче и громче. И когда последнее звено рассыпалось прахом, а голос достиг пика высоты, ворота отворились — и освободившаяся сила обрушилась на неподготовленных смертных.       Их тела изменились, переломанные и искаженные так, как того желала заточенная здесь сила. Кожа побледнела и покрылась струпьями, гнойниками и нарывами. Глаза выцвели, поблекли, стали похожи на сваренное вкрутую тухлое яйцо. Слезы, стекавшие по их лицам, превратились в дымящийся деготь. Они упали на колени, забившись в крике, и, кроме боли, была в нем ненависть к тем, кто привел их сюда. Шепот сменился музыкой — чарующей, затрагивающей самые тонкие струны души, но, в то же время, было в ней что-то, нарушающее гармонию, мешающее воспринимать мелодию так, какой она задумывалась. Лишний звук, порванная струна, сломанный ритм. Переродившиеся магистры поднялись на ноги — от вида их бросало в дрожь. Огрубевшая, с наростами и язвами, кожа обтягивала их оплавившиеся лица, в которых не осталось почти ничего человеческого. Подойдя к краю дороги, за которой была лишь бесконечная пустота, они, разведя руки, бросились вниз — без стона и крика.              

Первый Мор.

      

Где света нет, там торжествует тьма.

             Адриан перенесся на равнину. От края и до края, от горизонта и до горизонта не было видно ни гор, ни лесов, ни водной глади. Только темное небо над головой и серый песок под ногами. Он увидел человека — высокого, полного внутренней силы дремлющей до поры. Пурпурный плащ волнами спадал с его плеч до самой земли. Верхнюю половину его лица укрывал расшитый серебром капюшон, под которым клубилась мгла. В левой руке он держал светящийся лучами утреннего солнца, украшенный изумрудами, рубинами, алмазами. Тонкие нити лириума опутывали жезл, свиваясь в хаотический узор из ломаных линий и неровных завитков, собираясь в единый клубок на навершии в виде головы дракона. На среднем пальце правой руки пылало синим пламенем золотое кольцо-печатка.       К нему на встречу шли семеро — семеро искаженных Тьмой и Скверной магистров, служителей Древних Богов. Под тяжелой поступью их дрожала земля, покрываясь рваными ранами, в которых закипал гной. Глаза их, безжалостные, горели огнем ненависти ко всему живому. И песня, что зазвучала для них в Черном Городе, вела их вперед. Человек в капюшоне заступил им дорогу, воздев руку с кольцом к небу, а жезлом прочертив на песке линию, за которую не было врагам хода. Они рванулись к нему, как стая волков рвется вцепиться в глотку загнанного оленя, и были отброшены стеной слепящего света. Закрыв лица руками, они завыли от страха, заглушив своими криками песню. Человек сделал шаг вперед, угрожающе поднял посох и ударил им в землю — трещина побежала от места, где он стоял, к падшим магистрам, и разверзшаяся бездна поглотила их.       Победитель постоял еще несколько мгновений, наблюдая, как из лениво срастающейся пропасти толчками изливается черная, маслянистая, тягучая жидкость. Развернувшись, он, сутуля плечи и тяжело опираясь на посох, пошел прочь.              ***              Вернувшись к тому месту, откуда начался его путь в царстве снов и видений, Адриан намного внимательнее пригляделся к дороге, по которой он шел до того. Картины прошлого — вход в Черный Город магистров, столкновение их с архонтом и победа последнего — заставили его еще сильнее задуматься над тем, куда же приведет его путь. И сиявшие золотом ворота уже не внушали ему трепет и желание достигнуть их как можно скорее. Его сознание, воспаленное от открывшейся ему правды, рисовало перед ним пугающую картину: как он, достигнув цели и коснувшись солнечных створок, выпускает в мир нечто гораздо худшее, чем Скверна. Адриан развернулся и, не глядя на плотный, подбирающийся к его ногам, туман, побежал сквозь него назад. Закрыв глаза, не обращая внимания на боль в сбитых о камни ступнях и сбившееся дыхание, он бежал. Но когда Адриан, окончательно выбившийся из сил и едва способный устоять на ногах, открыл глаза, то осознал, что бежал на месте, ни на шаг не отдалившись от манящих взгляд врат.       Понурив голову, он вновь пошел к ним, глядя себе под ноги и стараясь не думать ни о чем. Свернув на тропу перед пропастью, он прошел по ней до знакомой двери и, не выдержав, пнул ее, едва не поскользнувшись, когда ее створка с легкостью отворилась. Выругавшись, Адриан перешагнул порог, приготовившись увидеть очередную правду.       На этот раз он появился на окраине небольшого прибрежного поселения, разительно отличавшегося от виденных им сел и деревень. Крохотные, почти игрушечные домики, с покатыми соломенными крышами, с низкими дверями и совсем маленькими окошками, едва пропускающими солнечный свет. Извилистая дорога, на которой он оказался, была раскисшей и неровной, словно бы за ней никто и не пытался следить. Адриан пошел вперед, прошел через подобие ворот в низеньком, едва ли в два человеческих роста, частоколе, не способном остановить даже семейку кабанов, решивших сократить свой путь через село, не то, что противника.       Люди, жившие здесь, хоть и не были похожи на тевинтерцев, но было в них что-то знакомое и близкое, почти родное. Мужчины, облаченные в простую броню из стальных пластин, вареной кожи и звериных шкур, были высокими, сильными — наверняка отличными воинами и охотниками. Женщины же были красивы той дикой красотой, которой давно лишились женщины более развитых и культурных стран, заменив ее лощеными масками ложной притягательности.       Стемнело, близилась ночь. Со стороны моря задул холодный ветер, заставивший жителей быстрее заканчивать свои дела и скрыться в домах, чтобы утром вновь приняться за труд. Тучи сгустились и на землю упали первые, пока еще робкие, капли дождя. Сверкнувшая молния осветила девичью фигурку, выскользнувшую из-за двери дома и робко озирающуюся по сторонам. Раздавшийся вслед за вспышкой раскат грома заставил девочку вздрогнуть. Но она не вернулась в дом, а наоборот, прикрыла за собой дверь и побежала прямо под дождем, по улице, к отчего-то открытым в этот поздний час воротам.       Адриан, заинтересованный подобным поведением ребенка, двинулся следом, стараясь не терять ее из виду, благо светлые волосы девочки были в темноте ориентиром не хуже, чем огонь факела. Она привела его на небольшую лесную опушку. Все здесь — выгоревшая трава, обугленные стволы деревьев и раздирающий запах гари — говорило о том, что недавно тут случился пожар. В центре полянки лежало изломанное и покрытое чудовищными ранами тело девочки, немногим старше той, за которой следовал Адриан. Его проводница всхлипнула, увидев страшную картину, и упала на землю, потеряв сознание. Дальнейшие события от взгляда Адриана скрыл дождь, лившийся с небес сплошной стеной.       Когда ливень прекратился, Адриан обнаружил себя стоящим на холме. Рядом с ним стояли двое — мужчина и женщина. Облаченный в кожаную со стальными вставками на плечах и спине броню, он держал в руках рогатый, богато, пускай и не так изящно, как это принято у более развитых народов, шлем, которые носили в древние времена варвары-аламарри, и, по слухам, до сих пор носят хасинды. Женщина, в почти такой же броне, подчеркивающей ее фигуру, упирая лезвие меча в землю, обращалась к собравшейся у подножья холма толпе. Она говорила о боге, о вере, о мести. Она призывала идти за собой и ей отвечали громкими согласными криками. Кроме людей, внизу стояли и эльфы — с каждым произнесенным женщиной словом, с каждым призывом их глаза загорались жаждой битвы, прогоняющей рабскую покорность и страх. Не узнать женщину было невозможно, пускай ее лицо — красивое и нежное — разительно отличалось от сотен статуй, установленных в честь Невесты Создателя в каждой церкви. Что уж говорить про все остальное — но тут стоило признать, что если бы скульпторы лепили ее такую, какой она была на самом деле, то ни о каком смирении во время молитв говорить бы не приходилось — умы прихожан занимали бы совсем другие, далекие от веры мысли. Вскинув меч к небу, Андрасте в последний раз бросила призыв и под крики толпы спустилась по вырубленным в земле ступеням вниз. Люди расступались перед ней, давая дорогу, и смотрели на нее с обожанием и благоговением. А ее земной муж — Маферат — продолжал стоять на холме, глядя вслед своей жене со смесью любви и, едва видимой, зависти.       Картины сменялись одна за другой с немыслимой скоростью: Адриан видел, как войско варваров разбивает мелкие армии Империи. Как бойцы со звериными шкурами на плечах, лезут на стены древних бастионов и сбрасывают их защитников вниз. Как эльфы-рабы, получившие в руки оружие, обрушивают ливни стрел на разворачивающиеся в боевые порядки легионы Тевинтера. Как ревут боевые рога, неся весть об очередной победе над язычниками. Как вдохновляет своими речами павших духом солдат Андрасте. Как хитроумный Маферат в очередной раз обращает поражение в победу. Глупо было сомневаться в том, что Андрасте была избрана Создателем. Ее оружием были не меч, не лук, не копье, не магия — ее слово было сильнее любого заклинания и било в цель точнее любой стрелы. Одного взгляда на нее — грозную и прекрасную — хватало, чтобы ослабевшие, израненные солдаты — ветераны и новички, осторожные, опытные старики и пылкие, охочие до славы юнцы, рабы-эльфы и варвары-люди — вновь поднимали оружие и становились плечом к плечу перед имперскими легионами. И побеждали.       Никто не мог остановить ее поход, не было силы, способной выстоять против закаленной в боях армии людей и эльфов, ведомой той, чей путь был освещен светом Создателя. Никто, кроме мужа и друга. Маферат, чье сердце все сильнее съедала ревность — к славе его жены, к почету, выказываемому ей, к богу, любовь к которому заняла все сердце Андрасте, не оставив для него места. Бушевала гроза, когда Маферат привел к стенам крепости закутанных в серые плащи имперских магов. Молнии били столь яростно, что Адриану казалось, будто само небо желает наказать предателя и остановить творящееся преступление. Андрасте вывели из ворот, закованную в тяжелые, длинные цепи. Впереди и позади нее шли маги, сотня легионеров в тяжелых кольчугах, со щитами в руках, сопровождали их. Маферат, наблюдавший за этой картиной, отвернулся, когда она бросила на него взгляд полный неверия, надежды и боли. Он не сдвинулся с места, поливаемый потоками дождя, пока повозка, укрытая самыми могучими чарами, не увезла ее по раскисшей дороге. И только тогда, когда та скрылась из виду, когда затихли шаги марширующих под ливнем легионеров, Маферат упал на колени и горько заплакал, поняв, что совершил.       Когда перед Адрианом предстали стены Минратоса, он уже был готов к тому, чему свидетелем ему предстоит стать. Тысячи и тысячи людей стояли у города, глядя, как из высоких врат столицы ведут мимо них ту, что посмела восстать против Империи. Согнанные, как скот, аламарри провожали взглядом женщину, за которой они шли на смерть. В полном молчании вели ее, одетую в едва скрывающее наготу рубище, мимо них, и многие из людей отворачивались, стыдливо пряча взгляд. Не опуская головы, с прямой спиной, гордо шла она к огромному, выше человеческого роста, костру, на котором ей было суждено принять смерть.       Следом за ней вели эльфа — избитого, с не успевшими зажить ранами на гибком, как плетка, теле. Он с трудом передвигал ноги, забитые в колодки, но смотрел только на Андрасте, давшей его народу возможность на краткий миг почувствовать вкус свободы. Шартан звали его, и он напомнил Адриану другого эльфа, который так же пошел на все, чтобы защитить свой народ. В конце процессии, в окружении магистров, шел Гессариан, в пурпуре и стали, с выражением мрачной решимости на лице. За его спиной висел длинный меч в потрепанных ножнах из черненой кожи.       Андрасте и Шартана приковали к столбам столь толстым, что и трое взрослых людей не смогли бы обхватить их, взявшись за руки. Первым возожгли костер эльфа. Один из сопровождавших архонта магов поднял руку, и пламя взметнулось до самого неба. Ни слова не промолвил Шартан, сгорая заживо, лишь смотрел на Андрасте, а в глазах стояли слезы. Не от боли и дыма плакал он, но от участи, которую уготовили избраннице Создателя, от того, что не в силах он спасти ее, пусть и ценой своей жизни.       Костер для Андрасте возжег сам архонт. Повернувшись к собравшейся толпе и к своим легионам, он произнес:       — Сегодня придет конец войне!       И вспыхнул огонь по его воле. Пламя разгоралось медленно, нерешительно, как медленно и нерешительно спускался вниз сам Гессариан. Опустив голову он шел, будто это его осудили на смерть. Адриан поднял ладонь и на нее упали первые, робкие капли дождя. Дождь становился все сильнее и сильнее, ветер дул с такой силой, что имперские флаги срывало с древка и они жалкими, промокшими тряпками падали к ногам людей. Но никакая вода не способна затушить магическое пламя.       — Прости их, Создатель! И даруй мир! — крикнула Андрасте в миг, когда огонь начал пожирать ее плоть.       Раздуваемый ветром пожар начал закручиваться в вихрь, пронизывающий самое небо. От жара, идущего от него, легионеры, призванные охранять высших сановников империи, вопреки своему долгу начали отступать. Их броня раскалилась, копья и древки штандартов задымились и начали тлеть. Паника начала охватывать людей — и имперцев, и пригнанных ими пленников.       Магистры, стоявшие поодаль, с улыбкой смотрели на зрелище, изредка бросая взгляды, полные презрения, на бывших тут последователей Андрасте. Злые улыбки появились на их лицах, когда кто-то запел, провожая пророчицу в последний путь. Улыбки сменились недоумением, когда к, сначала неровным и одиноким голосам, стали присоединяться остальные и вскоре хор заглушил рев пламени. Магистры хмурились и смотрели на замершего у костра пророчицы архонта, сверлившего взглядом огонь, будто не чувствуя исходящего от него жара. Андрасте же молчала, и пот лился по ее лицу, смывая копоть и сажу. Даже умирая, она внушала врагам страх, а в сердца сторонников вселяла уверенность. Никто не заметил, когда Гессариан шагнул прямо в пламя, на ходу выхватывая меч. Рукоять, сделанная из драконьей кости, раскалилась, прожигая перчатку, но мужчина не замечал этого и, размахнувшись, погрузил алое лезвие в грудь приговоренной им к смерти женщины, оборвав ее мучения.              ***              «Андрасте была Твоей избранницей и Ты допустил ее смерть», — подумал Адриан, вновь оказавшись на дороге к золотым вратам. — «К Соласу Ты был более милосерден». Ответа не последовало и ничего не указало на то, что мысль эта была услышана. Адриан покачал головой — одно дело читать пыльные книги или слушать старцев, излагавших Песнь своими дребезжащими голосами, и совсем другое быть свидетелем казни той, которой через несколько сотен лет стал поклоняться почти весь Тедас. Иронично, что многие возносили свою хвалу именно Андрасте, а не Создателю — то ли по незнанию, то ли думая, что она, будучи личностью реальной, способна как-то им помочь. Была ли это наивность или глупость — он не знал и не считал, что достоин судить их.       Адриана не покидало чувство, что конец его пути близок. Что время, отведенное ему Создателем в этой части Тени, скоро закончится, и он вернется обратно, в реальный мир. Вернется усмиренным, не способным видеть сны, испытывать эмоции, к которым он успел привыкнуть. От этого на душе было тяжело — он был бы не против и дальше смотреть картины, зачастую неприятные, прошлого, лишь бы не возвращаться обратно, туда, где он ничего не значит, где ему до конца дней предстоит служить мебелью, мясным големом, способным только выполнять приказы.       Мысли об этом его отнюдь не радовали, и дверь в конце тропы — еще немного, и он сможет пройти по этому участку Тени с закрытыми глазами — он открыл бессознательно, толкнув створку, едва та появилась на его пути. Ощущение, что место, в котором он оказался, было ему знакомо, нахлынуло приливной волной. Здесь, на этом самом месте, Создатель являл свою волю эльфам. Здесь Солас, моливший о справедливости, получил силу. И здесь же он расколол мир на две части, спасая его от обезумевших богов. Здесь завершилась история империи эльфов и началась другая — история народа, потерявшего свой дом. Но крепость, полуразрушенная, множество раз перестроенная, хотя все еще вызывающая трепет при одном лишь взгляде на нее, выбивалась из общей картины, являясь чем-то инородным, неправильным, ненужным в этих некогда диких местах. Кто ее построил, Адриан не знал — не так хорошо он разбирался в фортификации и архитектуре, чтобы с ходу назвать хозяев укрепления. К тому же, если приглядеться получше, хозяевами они были не очень — в трещины в стенах можно было не то, что руку засунуть, можно было пройти через них без особых неудобств. Давно, очень давно здесь никто не жил.       Перейдя через каменный мост, перекинутый через образованную двумя горами пропасть, он оказался во внутреннем дворе — заброшенном и пустынном. Крепость покинули десятки, а, может быть, сотни лет назад. Наклонившись, он подобрал втоптанный в грязь клинок — прямое лезвие, без узора и украшений, оно проржавело настолько, что рассыпалось в пыль, едва он провел по нему ладонью, желая стереть налипшую землю. Бросив бесполезную рукоять себе под ноги, Адриан пошел дальше, глядя по сторонам. Двери в цитадель, что как будто держала собой небо, были распахнуты, створы прогнивших ворот висели на покрытых ржой петлях, грозя в любой момент рухнуть под собственной тяжестью. Зайдя в главный зал, Адриан увидел, что он не единственный посетитель этой позабытой крепости. Перед небольшим, в полфута высотой возвышением, напротив давно лишившегося стекол окна, сидел, поджав ноги, эльф. Обритый наголо, в каких-то лохмотьях, он закрыл лицо руками и, раскачиваясь вперед-назад, глухо стонал. Когда же он взял в себя руки и поднялся на ноги, разворачиваясь к выходу, Адриан вздрогнул, узнав его лицо.       Это был Солас, почти не изменившийся за тысячи лет, если не считать утраченной шевелюры и потускневшего, лишенного прежней силы, взгляда серых глаз. Подойдя к куче рухляди, сброшенной в центре зала на прогнивший и рваный ковер, он, не глядя, вытащил кусок деревянной балки, подбросил ее в воздух, превратив в довольно изящный, пусть и простоватый на вкус Адриана, посох со стальным навершием в виде звена цепи. Забросив получившееся оружие за спину, Солас поправил висевшую на боку сумку и, медленно ступая, будто опасаясь, что от любого неосторожного движения свод обвалится и похоронит его тут, вышел из зала. Адриан поспешил за ним, но едва он сделал шаг за порог, как внутренний двор крепости сменился площадкой перед церковью.       На лицах собравшихся перед зданием людей читалось нетерпение и восторг. Ворота церкви открылись, и перед ликующей толпой появился гном. Копна рыжих волос и густая борода, придававшая ему вид куста на ножках, уже очень давно были в разлуке со щеткой. Он усиленно придавал усталому, покрытому застарелыми шрамами, лицу выражение радости, но улыбка у него выходила настолько жалкая и неестественная, что Адриан с трудом удержался от того, чтобы не засмеяться в голос, пускай и знал, что никто его не услышит. Гном поднял руку и нерешительно помахал ею. Люди загомонили, закричали, славя «Вестника Андрасте». Рядом с Вестником стояли и другие: чернокожая женщина в диковинной, рогатой шапке, делавшую ее похожую на худющего демона гордыни. Средних лет мужчина в доспехе и наброшенном на плечи плаще, подбитым мехом. Молодая эльфийка с совершенно неэльфийским лицом и луком за спиной. Выделявшийся своим огромным, даже для его народа, ростом одноглазый кунари, отчего-то раздетый до пояса. Женщина с косым шрамом на щеке и стальным блеском в глазах. И Солас, скромно стоявший в сторонке, аккуратно улыбающийся, всеми силами, изображающий из себя ничем не примечательного, лишь милостью местных начальников живущего, мага-оступника.       Из деревни Адриана перенесло на ступени разрушенного храма — даже в Империи знали про уничтожение Конклава и про место, где он происходил. В небе над его головой зеленым светом сияла Брешь, а под нею вели бой не на жизнь, а на смерть двое — гном и Порождение Тьмы. Вестник Андрасте сошелся в схватке с одним из тех, кто вошел в Черный Город и выпустил в реальный мир скрытый за его стенами ужас. И побеждал. Магистр вскинул руки, зайдясь в крике ужаса, обращаясь к Древнему Богу, на алтарь служения которому он положил свою жизнь. Но Думат молчал, не спеша прийти на помощь своему последователю. И, когда все закончилось, на пыльных плитах бывшего храма остались стоять двое — Солас и Вестник. Эльф упал на колени перед разбитой на несколько частей сферой, будто бы с разрушением ее исчезла вся надежда. Вестник пытался что-то спросить у него, но Солас промолчал и, когда гнома отвлекла своим вопросом женщина в латном доспехе, поспешил скрыться среди теней.       В следующий раз Соласа Адриан увидел стоящим у огромного, в два человеческих роста, элувиана. Эльфийское зеркало светилось ярким белым светом, а перед ним стояли, застывшие в разных позах, каменные статуи кунари. Нет, не статуи — это и были кунари. Сколь бы не был искусен скульптор, он не мог бы с такой точностью сотворить из прозаической глины или мрамора точную копию живого существа. Но скульптор и не был нужен: когда последняя из кунари попыталась напасть на Соласа, тот одной лишь силой мысли превратил ее в камень, добавив еще одну статую к своему гротескному собранию. С прибывшим следом Вестником Солас обошелся более дружелюбно. Объяснил, кто он такой (стоило отдать гному должное — о том, что Солас никто иной, как Фен’Харел, тот догадался сам), с какой целью все делает… а в конце лишил лидера Инквизиции его главного отличительного знака — светящейся зеленой метки-якоря, которая могла убить ее обладателя в любой момент. Для Адриана откровения избранного Создателем были неприятны — обезумев от горя под грузом собственной вины, он решил уничтожить эванурисов. Путем слияния Тени и реального мира. И пускай древний эльф догадывался, что подобный катаклизм уничтожит миллионы, он был готов на это пойти, не желая даже задуматься над иными возможными путями достижения этой цели. Правда Адриана, глядящего на то, как Солас скрывается в элувиане, терзало смутное сомнение — а были ли другие варианты у эльфийского бога, помешанного на мести?              ***       Адриан стоял перед самыми золотыми воротами, стоило лишь протянуть руку и коснуться солнечного металла и пройти дальше, в Золотой Город, в котором никто и никогда не был. Но, отчего-то, этого делать не хотелось. Желание, с которым он смотрел на светящиеся врата, ушло, сменившись сомнением и даже страхом. И вовсе не печальный пример магистров, пошедших на зов Древних Богов, останавливал его — ведь он прибыл сюда гостем, а не прорвался силой, его не звал сюда голос ложных творцов. Адриана не покидало ощущение, что та картина, которую он увидит, стоит ему пройти через ворота, не принесет ему ни радости, ни спокойствия. И все же он, собрав всю волю в кулак, напомнив себе, что он не просто лишившийся всех своих сил, эмоций, желаний усмиренный, но солдат и воин, коснулся руками золотого створа и толкнул его от себя.       Ворота распахнулись с перезвоном колокольчиков. Солнечный свет окатил Адриана с ног до головы, заставив его прикрыть глаза рукой, чтобы не ослепнуть. Сморгнув выступившие слезы, он увидел парящий в пустоте Черный Город. Выглядел он немного иначе, чем тогда, когда к его стенам подошли жадные до власти магистры. Стены его обветшали, ониксовые пики стали будто бы ниже, поникнув, как трава в жаркий, засушливый день. Адриан увидел семь запечатанных врат, через которые тонким ручейком текла Скверна, каплями падая в пустоту под громадой скалы, на которой стоял город.       Он услышал звуки боя, и перед его глазами предстало поле боя, на котором несущие в своих телах и душах отпечаток тьмы мужчины и женщины бились против отвратительных Порождений Тьмы. Нескончаемые волны извращенных, переломанных, вывернутых наизнанку созданий накатывали на ряды вставших между жизнью и смертью воинами. За их спинами трепетали на ветру стяги с грифоном и крики, призывающие Серых Стражей не отступать и не сдаваться, сотрясали сами небеса. Вот один из них вырвался из строя и побежал к развернувшему черные крылья дракону и обрушил на него удар своего меча. Вспышка — и дракон рухнул на землю, в последний раз огласив своим ревом окрестности, а нанесший ему смертельную рану мужчина лежал напротив него, бездыханный. И погасла печать на первых вратах, и распахнулись они, и Скверна излилась из них полноводной рекой. Еще четыре раза Серые Стражи повергали Архидемона, обрывая его жизнь, и гасли одна за другой печати, и все больше Скверны изливалось из Черного Города, грозя затопить и Тень, и Явь.       Адриан увидел Соласа, приближающегося к стенам города. Он был безоружен, но все естество его пронизывала сила, похожая на ту, что была у него тогда, когда он возводил преграду между врагами и остальным миром. Встав напротив закрытых фиолетовой печатью ворот, он ударил по ней потоком света, лившимся из его ладоней. Вспышка — и врата распахнулись. Солас вошел в Черный Город, не обращая внимания на потоки Скверны, которые бежали у его ног, не касаясь подошв латных ботинок.       Оказавшись на улицах города, Адриан почувствовал укол узнавания. Дома, окружавшие его, хоть и были искорежены и истекали сплошной чернотой каждым камнем, каждым куском дерева, из которого были построены, но выглядели знакомо. Он видел все это — в одном из своих видений. Арлатан — пускай извращенный, порванный и вновь сшитый мыслями и чувствами тех, кто был заточен тут, в форму, желанную ими — это был именно он. И пронизывающий зеленовато-серое небо аспидно-черный шпиль был ничем иным, как некогда хрустальной башней, венчающей столицу эльфйиской империи. И не один Адриан заметил сходство — во взгляде идущего рядом с ним Соласа так же читалось узнавание. А в глазах его застыла боль.       Когда они дошли до центральной площади, некогда превращенной в один большой лагерь рабов, раздался звук лопнувшей струны и семь малых башен, полукругом окружавших ее, разбились на миллионы иссиня-черных осколков. Солас замер, подняв руки, готовый в любой момент нанести удар по врагу, стоило ему оказаться перед ним. И они не заставили его долго ждать — сотканные из тумана фигуры высотой в сотню футов приближались обманчиво-ленивой походкой. Они даже не шли — текли, перекатывались по камням, оставляя за собой чернильный след Скверны. С трудом можно было узнать в них тех, что некогда вершили судьбы Тедаса, недрогнувшей рукой заковав свой народ в цепи и наложив на них рабские печати. Прекрасные когда-то лица были искажены яростью и злобой, страхом и ненавистью. Из провалов глаз и ртов текла вязкая темная слизь, заливая каменные плиты под них ногами. Солас вскинул руки, и они набросились на него с диким, душераздирающим, торжествующим ревом.       Свет померк, исчезли в темноте улицы города. И сам город исчез — Адриан парил в первозданной пустоте, освещаемой лишь оранжевым шариком солнца да едва видимыми звездами. Бросив взгляд вниз, он увидел, как раскинувшаяся под его ногами земля меняется. Как тьма пожирает синь морей, золото пустынь, зелень лесов. Как потоки Скверны изливаются на поля и как рассыпаются песком горы. Он слышал слитые воедино крики умирающих людей, эльфов, гномов, не способных ничего противопоставить концу времен.       Адриан отвернулся, не выдержав вида гибнущего мира — его мира, пускай несовершенного, пускай раздираемого противоречиями и конфликтами, но все равно родного. Взгляд его упал на стоящий неподалеку от него сотканный из света силуэт. Создатель замер, глядя на то, как его творение уничтожается его же неразумными детьми. Апатия, с которой Творец наблюдал за смертью, катившейся по земле, разгневала Адриана. Не отдавая себе отчета, он крикнул:       — Вот, значит, какое будущее ждет нас? — он указал рукой на, темневший с каждым ударом сердца, шар, бывший некогда цветущим миром. — Смерть?       Ответа не последовало. Кто он такой, чтобы Творец говорил с ним? Новая Андрасте?       — И ты ничего даже не попытаешься изменить? Ты же бог! Ты создал их! И ты спокойно можешь смотреть на то, как они уничтожают тобой созданный мир? Почему ты не остановишь их?       Тишина.       — Тогда зачем это все? Кто мы для тебя, Создатель? — с болью в голосе спросил Адриан, бросив тщетные попытки привлечь к себе внимание Творца.       Мир внизу умер.       — Для чего ты показал мне это? — вздохнул Адриан, опустив голову. — Ведь не просто так ты показывал мне прошлое и будущее, да? Хотя, — он горько усмехнулся. — Глядя на то, как ты спокойно смотришь на гибель миллионов, может действительно просто так.       Глубоко в душе он понимал, что не может быть все так просто. Что ничего не делается зря, что любой результат будет, так или иначе, приемлемым. Что некоторые вещи даже боги не в состоянии изменить, хотя это и была крамольная мысль. Но Адриану казалось, что за всем этим стоит нечто большее, чем просто желание показать одному глупому человечку события, которые привели к такому печальному концу. Задумавшись, он прокручивал самые яркие картинки, виденные им.       Солас, воспылавший ненавистью к тем, кто убил Митал и поработил тех, о ком должны были заботиться. Им двигала месть, и Создатель дал ему силы отомстить, но гордыня и самоуверенность превратили его из спасителя в убийцу. Сначала собственного народа, а потом — если верить последнему видению — и всего мира. Почему так? Где Солас совершил ошибку? Или он с самого начала ошибался, не поняв, почему и для чего ему была дарована эта сила?       Среди тьмы вспыхнула и тут же погасла звездочка, заставив Адриана вздрогнуть, но не сбившая его с мысли.       Андрасте, объединившая народы и поведшая их в поход против еретиков. Она пела песнь, славя Создателя, но понимала ли она, к чему приведет ее война против Империи? Понимала ли она, что меч и топор не в силах построить новый мир, а только разрушить старый? И что бы она подумала, увидев, как люди извращают ее учение, как предают тех, кто вместе с ней шел в бой, и отнимают у них родные дома? Где была ее ошибка? Или она не ошиблась, а сделала именно так, как того требовал Создатель?       И вновь зажглась звездочка, потухнув чуть позже, чем в прошлый раз. Зачем и почему — у Адриана не было даже предположений на этот счет.       А может ни Солас, ни Андрасте не ошиблись? Может Создатель намеренно подталкивал их идти именно по этому пути. Ради чего? Первый, освободивший народ и давший им возможность строить мир так, как они этого хотят, а не как того желают погрязшие в самолюбовании маги. Вторая, своей жертвой — высшей жертвой — заставившая людей отринуть ложных богов и обратиться к Создателю. Наверно, все они поступили правильно, они следовали путем, который был для них очевиден и понятен. И не их вина, что пришедшие следом все опошлили и извратили. А была ли в этом вина самого Творца?       Звездочка вспыхнула и больше не гасла.       — Как бы хотелось все изменить… — пробормотал Адриан, глядя на безжизненный темный шар внизу, так похожий на тот, что был в начале времен.       Вот только кто на это способен? Тот, кто мог — не желал, а кто желал… Андрасте сгорела на костре тысячу лет назад и Адриан сильно сомневался, что давно мертвая женщина способна хоть что-то желать. А трон Создателя, возле которого было положено находиться невесте Его, он не был удостоен чести увидеть и теперь сильно сомневался в том, что таковой вообще существует. Значит, мертвая пророчица точно ничего поделать не может, и ее можно с чистой душой со счетов сбросить.       Солас же желал справедливости, и имел силы на воплощение своих желаний, да только перед ним горела звезда мести, и он решительно шел к ней, продираясь сквозь любые преграды, не обращая внимания на обходные пути. Успев наломать дров, он наломает их еще немало и все равно не достигнет цели, только разрушит все, что строил не он.       Адриан усмехнулся своим мыслям — нашел, о чем думать. Кто он — и кто они! Избранные самим Творцом, получившие из его рук силы, по своему желанию меняющие мир! И обычный маг, который и не маг больше, а так, говорящая мебель с отличной памятью. Вот только оставалось решить одну проблему — а именно, как ему отсюда выбраться. Спору нет, проведенное здесь время было познавательным, но так же он прекрасно помнил уроки — тот, кто задерживается в Тени надолго, могут ее не покинуть и просто умереть. А умирать Адриану совсем не хотелось. Пусть он и видел, как погибнет мир, но желание жить в нем, от этого не притупилось. Да, жизнь будет так себе — ходи, куда скажут и выполняй то, что скажут, но все равно лучше, чем быть мертвецом и не увидеть, чем же все закончится. Быть свидетелем конца времен — это даже интересно.       Подняв голову и найдя взглядом сверкающую фигуру Создателя, Адриан сделал шаг к нему. Он протянул руку, желая коснуться его, обратить на себя внимание, может быть попросить о чем-то, как тот исчез. Погасло солнце, исчезли, одна за другой, звезды. Остался только он и мерцающая вдали звездочка, так и не погасшая за все это время, лишь мигая, как огонек свечи на ветру. Адриан протянул к ней руку, и звездочка погасла, упав ему на ладонь. В голове зашумело, по телу разлилась сладкая истома, и Адриан упал на подкосившихся ногах в темноту. Он падал, смеясь, в звенящую пустоту, даже не пытаясь остановить или замедлить падение. Его охватила непонятная эйфория от того, что он вот так летит куда-то, не ведая, чем закончится его падение.       Адриан проснулся, резко, как от толчка, и первое, что он увидел, открыв глаза, было лезвие двуручного меча в руках серокожего гиганта, занесенное над его головой.