УДАР ДЕВЯТЫЙ
19 сентября 2019 г., 17:36
п/а: глава написана от лица Беллы.
Азкабан. Самая страшная тюрьма? Чушь. Я ожидала большего. Постоянный холод вокруг? Он и так верный мой спутник. Сырость? Я столько плакала раньше, что мои глаза уже высохли от слез, немного влаги им не повредит. Одиночество? С раннего детства оно всегда было со мной. Самые страшные воспоминания, переживаемые день за днем? Они не страшнее яви; по крайней мере, в них мне не приходится испытывать хотя бы физической боли, а душевная?.. Душевная — мое естественное состояние на протяжении уже многих лет.
Азкабан всю жизнь растет в моей душе. За все это время ни одно существо на просторах нашей бесконечной вселенной ни наяву и ни во сне ни одного раза не сказало мне, что любит меня. Ни родители, ни сестры, ни мужчины. О женщинах я и не говорю, ведь и ты, Солнышко, в ответ на мои признания не ответила даже банальным «Я тоже». Меня боятся, ненавидят, презирают. Передо мной пресмыкаются, мне завидуют, в меня верят, на меня надеются, мною пользуются. Все что угодно, но только не любят.
А я… я любила этот мир. Я любила Блэк-менор и Хогвартс, Запретный лес и Черное озеро, почтовых сов и котов-фамилиаров, кентавров и гиппогрифов, домовых эльфов и русалок, облака в небе и дождь, траву и деревья. Я любила отца, так ни разу не поцеловавшего меня, бедняжку маму, которая так хотела, чтобы у нее, а следовательно, и у нас все было правильно. Я пыталась полюбить сестер, пока не поняла, что это бесполезно. Я любила сурового милорда. Я даже готова была полюбить молчаливого нелюдимого Рабастана, возможно, однажды я полюбила бы и садиста Руди. А как я люблю тебя и наших детей!..
Но никому моя любовь не была нужна. Я задыхалась от ее обилия и была готова укутать в нее всю Землю. Да какое там Землю? Ею можно было охватить не одну Галактику. Она так и осталась невостребованной. Каждый раз, когда я натыкалась в ответ на не-любовь, безразличие, предательство, ее почему-то не становилось меньше, только она сама чувствовалась все больнее и больнее.
Кто придумал, что любовь — это счастье? Она — постоянное Круцио, только острей и невыносимей. Если от Круциатуса можно потерять сознание или, как выход, сойти с ума, с ней такого не проходит. Она ежечасно, ежесекундно скручивает внутренности в тугой комок и жжет, жжет, жжет, не оставляя видимых следов, кроме воспаленно-красных отекших век, искусанных губ и непрекращающегося никому не слышного воя.
Сначала я думала, что любовь — испытание: стоит его пройти — и все изменится. Какая же я была глупая. Чем больше я хотела подарить ее кому бы то ни было, тем меньше ее хотели. Нас обеих пинали как бездомных кошек; никто не позвал в дом, не дал даже корки хлеба, не погладил, даже не прошел мимо, не поддав так или иначе.
Затем я решила, что любовь — наказание, посланное мне за то, что посмела не просто прикоснуться — нырнуть в нее с головой. Только вынырнуть никак не получается. Я захлебываюсь в ее лаве, растворяясь в ней, и сама становлюсь лавой, но и огненная масса не принимает меня, выталкивая на поверхность обуглившимся бесформенным комком, и снова засасывает в свое кровавое болото.
Потом я стала бояться своей любви, которая, как магия, скованная ограничителями, бурлила, готовясь вырваться на свободу. Я хотела забыть даже само это слово, действуя, как и с именем милорда, по принципу: не называешь — не вызываешь. Не помогло. Я давила ее жестокостью, а она бушевала в моем теле, разрывая его на клетки.
И всегда она была наркотиком — неразменным и незаменяемым. Ту, что переполняла меня, не брали, но и той, что была мне необходима, не давали. Моя, нерастраченная, привязывает крепче Инкарцеро к тем, кому, я надеюсь, она хотя бы когда-нибудь может понадобиться. Чужая, необходимая, пролетает мимо быстрее снитча, не оставляя даже мимолетного жужжания сверкающих крылышек.
Сейчас я ненавижу ее — ту часть меня, от которой не могу избавиться. Ненавижу жар в груди, поднимающейся горечью к горлу. Моя душа давно разодрана на мелкие обрывки, которые уже и не кровоточат. Мне остается только смеяться, выплевывая их. Смеяться над собой, над всем и над всеми. И я не собираюсь никому объяснять, что этот постоянный хохот помогает мне просто дышать, помогает мне выжить.
Кто-нибудь там, наверху, кто мудрее и милосердней нас, пошлите мне дементора, чтобы он избавил меня от этой бесконечной казни раз и навсегда…
* * *
Я сама — уже давно — Азкабан. Я — крепость ужасов, замок, плодящий собственных дементоров. Стражи Азкабана высасывают самые лучшие воспоминания, говорите? Как бы не так! Они обходят мою камеру стороной. Им страшно приближаться ко мне. Мой крик: «Солнышко!» — несколько раз в сутки вспарывает тишину замка. Глупцы, сидящие в соседних камерах, думают, что я сошла с ума и принимаю свет факелов проходящих охранников за небесное светило. Но мы-то с тобой знаем, кого я зову.
Мои личные дементоры рождены ревностью. Жгучей, неистовой, беспощадной (а я-то думала, что уже забыла, как это — ревновать).
Дементор первый. Кто-то — не я — подходит к тебе. Твой взгляд загорается навстречу чужому. Ты улыбаешься не мне — ему.
Дементор второй. Он — не я — обнимает тебя, и не ко мне ты льнешь всем телом в поисках надежности, защиты и тепла.
Дементор третий. Губы — не мои — ловят твое дыхание. Влажные и слюнявые, они вжимаются в твои — нежные и чувственные, на которых еще не совсем зажили следы зубов от предыдущего вторжения. Чужой язык втискивается в твой покорно приоткрытый рот и бессовестно хозяйничает в нем. Ты прикрываешь глаза и подаешься навстречу беспардонному захватчику.
Дементор четвертый. Чужие руки смеют расстегивать твою мантию, но они никогда не смогут коснуться тебя так, как я. Я дотрагивалась до солнца, не боясь ожогов, а тот, другой, щупает только женское тело. Но с тобой рядом — он. Он аккуратно складывает на стоящий рядом стул твое собственноручно сшитое белье (вещи надо беречь — денег нет даже на необходимое), так же методично стягивает свою потрепанную одежонку, заштопанные носки, потертые трусы и с похотливой улыбкой идет к старой скрипучей кровати, где ты его уже ждешь на ветхих, многократно стиранных простынях.
Дементор пятый. Его корявые пальцы вцепляются в твои соски, которые я когда-то грела дыханием, и выкручивают их, будто вертят ручки любимого маггловского радиоприемника. Ты морщишься от боли и, притворяясь, что его действия доставляют тебе удовольствие, слегка шипишь и потом нежно целуешь его веснушчатые руки, покрытые цыпками, побуждая к дальнейшим действиям.
Дементор шестой. Его потные ладони блуждают по твоему телу. Его хриплый голос звучит у меня в ушах: «Ну, Молли, старушка, тряхнем стариной. Напомни, как здорово ты умеешь делать это». Он переворачивается на спину, подставляя свое обрюзгшее тело твоим ласкам. Твои роскошные рыжие кудри гладят его впалую волосатую грудь, твои шелковистые губы скользят по дряблым мышцам его живота. Даже я чувствую запах — запах пота, дешевого мыла и нищеты.
Дементор седьмой. Твой язык шаловливо играет с его висящей мошонкой, и яички под сморщившейся кожей поджимаются, а вялый член набухает, становясь неестественно багрового цвета. Ты касаешься его, как хрустального артефакта — бережно и любовно, кончиком языка выписываешь узоры, обрисовывая каждую складочку, пощипываешь губами вдоль вены, слизываешь соленую каплю на головке и вбираешь его целиком — до самого горла. Твои пышные волосы скрывают твое лицо, но я вижу, как, повизгивая и ахая совершенно по-бабски, крутится он, как капли пота текут по его обвисшей коже на линялую простыню, как он отстраняет тебя и, всхрапнув, кончает, забрызгивая свой живот и твои кудри белесой спермой.
Дементор восьмой. Ты шепчешь очищающее заклинание и продолжаешь ласкать его расслабленное тело. Он собственнически похлопывает тебя по спине, побуждая встать на четвереньки, чтобы ему было удобней. Пара щипков и несколько поглаживаний по внутренней поверхности бедер — вот и вся прелюдия. А потом он начинает тебя трахать. Через несколько фрикций он начинает тяжело дышать, снова покрывается потом, а затем дрожь пробегает по его телу, и он отваливается на бок с блаженной улыбкой.
Дементор девятый. Еще одно очищающее заклинание, и ты устраиваешься рядом с ним. Он кладет руку тебе на живот, в котором зарождались наши — не его — дети. Мои и твои. Мои. Чужие.
Дементор десятый. Утром ты начинаешь хлопотать по хозяйству: поглядывая на часы, показывающие местонахождение всех членов семьи, на которых не нашлось места для еще одной стрелки — моей, печешь пироги, готовишь обед, вяжешь свитера в подарок друзьям и родственникам — кому угодно, но не мне. В твоей жизни место есть для всех, кроме меня.
Мои дементоры — мои дети. Они рождаются ежечасно. Наверное, я их тоже люблю. Я забочусь о них, готовлю им пищу, только питаются они не пирогами и супами, а предательством. Вольным или невольным, осознанным или безрассудным, но предательством. Я перебираю воспоминания — о родителях, сестрах, друзьях, муже, — и мои дети растут и жиреют, наедают себе морду и отращивают брюхо. Они начинают капризничать: их теперь не устраивает обычное коварство, а подавай вероломство поразрушительней и побольней. Самое любимое их блюдо — мои воспоминания о тебе.
Теперь я точно знаю, что дементоры не поглощают души, высасывая их, не вытягивают приятные воспоминания, оставляя только холод и мрак. Они питаются сущностью человека, разъедая его изнутри. Мое порождение, они чуть было не уничтожили меня, мою прОклятую и проклЯтую любовь к жизни во всех ее проявлениях. И я начинаю смеяться.
Я хохочу, и они лопаются как воздушные шарики — один за другим, один за другим… Я хохочу, уничтожая их, а они, подобно кошкам тьмы, все равно льнут и ластятся ко мне, словно пытаясь что-то объяснить. Я хохочу, и магия моя взрывается, ломая стены древней тюрьмы.
И лишь сейчас, на свободе, я осознаю, о чем мои создания хотели меня предупредить.
Они говорили, что ты никогда меня не любила.
