Жемчуг дураков

      Позволив себе немного расслабиться во второй день, далее Анхель решительно забыл о вине. Три последующих дня он методично мыл, чистил, скреб, копал и рыхлил, рубил и поливал. Так что к закату пятого от прибытия в Хеллет дня дом сиял чисто отмытыми полами, окнами и мебелью, задний дворик преобразился и уже не напоминал сплошные заросли, под аккуратно подновленным навесом сохли целые снопы бурьяна и лозняка, мощеная камнем площадка перед домом была заботливо отчищена от травы и выметена. Купаясь в море, Анхель думал, что завтра же с утра следует наведаться в город: подошли к концу припасы, надо было найти мастера-артефактора, его в Ракуйке не могло не быть, раз уж это не забытая богами деревушка, а еще — разузнать насчет хорошего кузнеца-медника, более-менее честных аптекарей и поставки дров. В общем, дел все еще было невпроворот, а ведь уже так манило распаковать короб с походной лабораторией, заняться сбором мха-скрабаута, сделать вытяжку из свежих листьев восковника, пока он в самой силе… Анхель в который раз пожалел, что никто из великих магов не придумал заклятье раздваивания, чтоб натворить с десяток копий самого себя — и не мучиться выбором, что сделать в первую очередь. А ведь как было бы удобно, да и не только с точки зрения выгоды. С чужаком, к примеру, учеником или ассистентом, еще надо притереться характерами, увериться, что сумеешь ужиться, обучить. А вот с самим собой — запросто, ведь себя-то уже знаешь, как облупленного. Но увы, магия, хоть и всеобъемлюща, но, к сожалению, не всемогуща.       Назад, к дому, Анхель поднимался так, как уже привык за эти дни: нагишом, наслаждаясь лаской расщедрившегося на тепло солнца, подставляя его жарким лучам в очередной раз начисто выбритую голову, спину, да и все прочие части тела. И, шагнув из-за скал, первым делом от души выругался, потому что с собой у него не было ничего, даже полотна, чтобы прикрыться. Он непозволительно расслабился здесь, в Хеллете, отчего-то считая, что этот дом уже сейчас неприкосновенен, и никто не появится полюбопытствовать, как он устроился. Однако ошибся: вдоволь наперемывав ему косточки между собой, кумушки Ракуйки, кажется, решили воочию убедиться, что «вашмажство» в самом деле поселился в старом доме. Потому что прямо посреди двора стояли три самых бойких бабенки с рынка, которых он довольно хорошо запомнил, и пялились на него во все глаза. И хоть бы одна заради приличий смутилась или глаза отвела! Нет, куда там. Никакого смущения, даже тени оного, в их оценивающих взглядах Анхель не заметил.       Прикрываться он не стал, толку от того? Все равно уже все всё видели. А своего тела он не стыдился и подавно, потому что ни обвисшего брюха, ни дряблой кожи у него не наблюдалось, жизнь в почти постоянном движении наградила довольно крепкими мускулами, а три дня щедрого солнца изрядно позолотили обычно бледную кожу. Внимательные женские взгляды почти одновременно скользнули вниз, и Анхель прикусил губу, чтоб не рассмеяться в голос, заметив расширившиеся глаза, прикипевшие к «самому дорогому», украшенному замысловатым рисунком татуировки, начинающейся от пупка и обвивающей член до самой крайней плоти. Как и прочие рисунки на его теле, эта была отнюдь не простым украшением. Вместе с крохотным серебряным колечком, продетым под головкой, татуировка составляла единый защитный артефакт, оберегающий Анхеля от дурных болезней и не позволяющий ему наплодить бастардов. И только сам он знал, что для деактивации оного нужно просто снять колечко.       Анхель в свою очередь тоже очень внимательно рассмотрел женщин. Он не мог сказать, что так уж сильно разборчив в том, с кем покувыркаться в постели. Да, больше ему нравились выносливые, крепкие сельские бабы, те, что помоложе, с еще не отвисшими от постоянных родов животами и сиськами. А такие попадались очень редко, да и мужья у них были тоже у всех, и далеко не каждый муж был согласен закрыть глаза на то, что его жена с чужаком заезжим на сеновале уединяется, хоть за какую плату. А если девка не замужем, то у нее на уме один только этот замуж и есть. И захомутать себе аж цельного магистра-алхимика — для них, не обремененных особым интеллектом, озабоченных только выгодой для себя и семьи, — представлялось как что-то нормальное. А что, вон сколько мастеров-магов живут оседло и не свистят. Анхель знал, что даже если осядет — взвоет же сам через пару лет. А потому в какой-то момент перестал думать об этом и переключил внимание на особей своего пола. Там уж всяко было побольше разнообразия, да и за «попорченного» паренька никакой папаша с топором не выскочит, в магистрат не поволочет на аркане жениться. Ну и с чисто эстетической точки зрения, молодым парням не грозило располнеть при беременности, потерять упругость кожи и тела. А уж что до всякого «этакого», чтоб все было чисто-приятно, да и случайному любовнику и себе тоже не навредить — это Анхель умел, не зря ж он был магистром алхимии.       Так что и тут, на новом месте, он не собирался изменять уже десять лет как выведенному для себя принципу и заводить какие-то шашни с местными бабами. А вот подыскать кого-нибудь, чтоб долгими ночами месяца Бурь греться об него в постели, чтоб быть уверенным, что не свистнет какой-нибудь дорогой ингредиент, чтоб после, когда Анхель соберется снова в путь, доверить ему охрану и порядок в новом логове — да, думал. Но пока только в теории. Слишком многое следовало сделать, чтобы обжиться.       — Чему обязан визиту, дамы?       Перед ним тут же выставили: лукошко свежих яиц; глиняный жбан с молоком и коробку, в которой и творог лежал, и масло, и что-то, пахнущее сквашенным молоком, яблоками и какой-то местной пряной травкой; два еще теплых каравая и горшок с явно вот только-только поджаренной рыбой… Анхель приподнял бровь в немом вопросе, и не прогадал. За все это добро, да еще за обязательство доставлять его аж сюда, раз в два-три дня, да за обещание прислать кого-то знакомого с зеленью-овощами, бакалеей, мясом — просили договоренности на разные, но ходовые эликсиры. От прострела, простуды, распухающих суставов, женских недомоганий. Анхель чего-то такого и ждал и вполне был готов к обмену. Правда, сразу соглашаться стал бы только дурак, а уж дурак магистром бы не стал.       Оставив баб с их подношениями во дворе, Анхель кивнул и прошел в дом. Отмыться от соли можно было и после, но разговаривать и договариваться, сверкая яйцами и жопой? Нет, его не смущало, просто солнце уже почти коснулось воды на горизонте, и с моря потянуло весьма нетеплым ветерком. Да и взгляды баб нет-нет да съезжали не туда, как бы их ни увлекал грядущий торг и желание вытребовать себе на флакончик чудодейственных зелий побольше. Нет, можно было бы этим воспользоваться, можно. Но не в ущерб же собственному здоровью! Да и привычка вести дела честно и добросовестно, и понимание того, каким трудом достается здешним людям их хлеб насущный, не позволили.       В принципе, ситуация была легко предсказуема, и с собой у Анхеля был внушительный запас нужных эликсиров в зачарованном коробе. Короб этот вмещал не только все нужное оборудование для лаборатории, без которого алхимику ну никак не обойтись, но и все его пожитки, запасы сырья, деньги и прочие ценности… В общем, будь у него возможность увеличиваться по воле магии — Анхель и в чистом поле был бы обеспечен готовым домом и лабораторией. Но, увы, магия не всемогуща. Да и у этого заклятья были свои ограничения, к примеру, сделать короб легче не представлялось возможным, так что весил он ровно столько же, сколько весило все, в него положенное, и именно потому Анхель выбрал себе в спутники Серогрива — тяжеловоз с относительной легкостью выдерживал вес поклажи и самого мага.       Так что выдать уже готовые эликсиры Анхель мог легко, но не стал. Незачем всем в Ракуйке считать, что у него можно добыть нужное по первому щелчку — разбалуются. Потому и договаривался он, выторговав себе неделю на обустройство, на то, чтобы развернуть лабораторию, подготовить замену недостающим ингредиентам, да хотя бы тот же восковник и скрабаут заготовить, пока самая пора. В общем, свою недельную фору он получил, хотя и читалось по глазам женщин недовольство тем фактом, что «вашмажство» по мановению руки все нужное не предоставил, и даже не особенно проникся трудами тех, кто в гору перся да самое свежее ему нес. Вот в последнем он счел правильным их разубедить, наговорил приятностей и аккуратно выставил со двора, про себя решив, что тропинку к усадьбе надо будет перекрыть хоть какими-никаким воротами. А то шастают тут, как у себя дома. Нет уж, его логово — это не проходной двор.       Думая о том, что неделя не бесконечна, и завтра же надо заняться уже вплотную лабораторией и всеми прочими хозяйственными делами, как будто до этого бездельничал, Анхель все-таки ополоснулся, накинул теплую домашнюю мантию и принялся готовить нехитрый ужин. Вернее, ужин-то ему практически уже приготовили, и рыбу осталось только разогреть, так что все приготовления свелись к сервировке стола. Анхель думал, что надо бы это древнее чудище, занимающее так много места в гостиной, переделать, его легко можно было разделить на два стола поменьше, один оставить здесь, а второй перенести наверх, приспособить под нарезку ингредиентов. А еще — заказать в городе столешницу из местного черно-серого базальта, для лабораторного стола. И трубы, не забыть трубы! И котел, его можно будет встроить в печь, и Анхель уже знал, как это сделает. В общем, хлопот предстояло столько, что управиться бы к началу месяца Дождей.       И надо было бы лечь спать пораньше, уже в нормальную постель, приготовленную наверху, в облюбованной под спальню комнате, но Анхелю не спалось. Не то чтобы неурочный визит взбудоражил его, нет. Скорее, просто напомнил, что он в первую очередь живой человек, мужчина в самом расцвете телесных сил, со своими потребностями и желаниями. Так оно обычно и бывало: когда возвращался из очередного путешествия, заново обживался в логове, отдохнувшее тело внезапно вспоминало, что хорошо бы, кроме вкусной пищи, питья и удобной одежды, дать ему удовлетворение и других потребностей. Хотя обычно до этого момента проходило побольше времени. Дом на него так подействовал, что ли? Или те странные сны, что видел в первую ночь, но не смог вспомнить наутро?       Посидев у камина с трубкой, Анхель понял, что не уснет сейчас, даже если ляжет. А вертеться и сбивать простынь не хотелось. Сунув ноги в сапоги, он вышел из дома, подставил лицо на удивление приятному свежему бризу. Почему-то казалось, что он должен был быть резче и холоднее, раз уж смог разогнать обычный вечерний туман. Тумана не было, и Анхель поддался несколько сумасшедшему желанию полюбоваться ночным морем, раз уж в кои-то веки чистом небе сияет почти полная Нуна-Ая, затмевая тонкий серпик Нуны-Ойи.       Путь на берег в неверном лунном свете вполне мог стоить свернутой шеи и бесславной смерти на каменных клыках у подножия скал. Настолько безрассудным Анхель не был, но у начала тропы-лестницы была крохотная площадка, на которой вполне можно было устроиться с некоторым комфортом, свесив ноги вниз, главное, прижиматься к надежному камню за спиной. Теплая мантия не пропускала холод, и Анхель вдоволь насиделся, любуясь дробящейся на воде золотистой лунной дорожкой и слушая глухой шум воды, падающей небольшим водопадом через каменные «воротца» бухты. Дождался, пока тот смолкнет — вода затопила бухту, и макушки камней, на которых он уже привык загорать, скрылись под ней. Волны успокоились, и вся бухточка превратилась в зеркало в фантазийной оправе из скал, отражая звезд больше, чем человеческий глаз был способен различить в небе при яркой Нуне-Айе. Зрелище стоило потраченного времени. В установившейся тишине особенно ясно слышались голоса последних летних цикад, шелест листвы и тихое-тихое, неуверенно-дрожащим юным голосом, пение. Кто-то словно подбирал слова, сочиняя песню на полузнакомом Анхелю языке.       Магические опалы в висках тихо завибрировали, предупреждая об опасности. Анхель, моргнув, отшатнулся к скале, поняв, что успел податься вперед. Поверить в то, что в людские воды заплыл айнарэ, было трудно: этот народ обычно старался придерживаться договоренностей. Хотя… Было так тихо, что звук мог долететь и от самой Белой косы, где пролегала граница охотничьих угодий айнарэ. Что бы это ни было… и кто бы это ни пел, он едва не угробил непозволительно расслабившегося алхимика. Впрочем, Анхель был сам виноват, так что на «певуна» он зла не держал. А голосок запал в душу, воображение рисовало хрупкую тонкую фигурку на скале, молитвенно воздетые к луне руки в пене белого шелка. Прямо как в дурацких дамских романчиках. Конечно же, картинка эта не имела с реальностью ничего общего, тот, кто изображал на страницах романов этаких эфемерных красавиц и красавцев, ни разу в глаза не видел настоящего айнарэ.       Сам Анхель видел представителей этой расы всего-то дважды, но впечатлений хватило, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Один раз корабль, на котором он плыл с Вейдемлара домой, штормом отнесло к самым границам охотничьих угодий айнарэ, и все, кто был на его борту, успели попрощаться с жизнью, вовсе не стихией напуганные. Капитан тогда приказал всем срочно заткнуть уши, но не все успели. Трое пассажиров бросились в волны, а за бортом, на гребнях еще бушующих валов, взлетали белесые, в серых, синих, алых и оранжевых пятнах и полосах, тела. Рассмотреть четко было невозможно, все, что в тот раз сумел понять и запомнить Анхель, это что нижняя часть тел айнарэ больше походит на дельфинью, чем на рыбью, по крайней мере, хвостовые плавники — остро-хищные, словно загнутые ножи — были расположены горизонтально, да и чешуи он не заметил, как ни приглядывался. В синеватых вспышках молний их тела казались гладкими и блестящими, словно облитые стеклом. А еще не было никаких развевающихся волос, те, кто ловил на короткие копья падающих за борт людей, были то ли лысы, то ли наголо острижены.       Второй виденный Анхелем айнарэ был и вовсе мертв. Его тело волны вынесли на берег отдаленного островка, где Анхель собирал яйца северных гаркуш, и морские падальщики изрядно попортили его к тому времени, как маг на него наткнулся. Тогда он изрядно пополнил копилку своих знаний об анатомии этой удивительной расы. Кое-что, конечно, им рассказывали в Академии, но на лекциях, к примеру, не говорили о том, что айнарэ не делятся на два пола. В их телах содержались как мужские, так и женские органы, а жабры дополнялись легкими, отчего грудная клетка казалась немного более выпуклой, чем у человека. У них были покатые плечи, а вдоль позвоночника тянулся острый, треугольный в сечении, но не слишком выступающий плавник, начинающийся там, где у человека было темя. Их руки были четырехпалы, а пальцы длинны и снабжены острейшими когтями, которые вовсе не были похожи на ногти людей, скорей, это были костяные выросты. У айнарэ были длинные, гибкие с виду шеи. Но только внимательно рассмотрев останки, Анхель уразумел, отчего в учебниках упоминалось либо о «царственной осанке» и «нежелании гнуть шею перед людьми», либо об «угрожающе сгорбленных силуэтах». Да айнарэ попросту не могли сгибать шеи так, как люди, то есть, прижать подбородок к ключицам им было не под силу вследствие особенностей строения костей и сочленений черепа и позвоночника. Ведь естественное положение их тел в море — горизонтальное, а не вертикальное, как у человека! Это было открытие, и Анхель крепко недоумевал поначалу: неужели же только он сумел дойти до столь простой мысли? Потом понял, что все сражения с морским народом происходили в море, и тела айнарэ вряд ли попадали на прозекторские столы для изучения. А тех молодых айнарэ, что по глупости, заплывая в людские воды, запутывались в сетях, рыбаки чуть ли не с дарами спешили отпустить, не сожалея о том, что приходится резать эти самые сети.       Еще у айнарэ почти полностью отсутствовал нос, вместо него на лице располагались две узкие щели, а крупные глаза из-за чуждой человеку формы черепа казались слишком широко расставленными. К сожалению, у того айнарэ глаз уже не было, ими попировал кто-то из морских обитателей, как не было и большей части плоти, зато костяк и внутренности Анхель смог рассмотреть довольно хорошо. И после, торопливо зарисовав все, что успел, осторожно похоронил останки, заложив тело плоскими каменными обломками, чтоб больше не добрались птицы, так как просто спихнуть его в воду, на корм рыбе, показалось почему-то неправильным, а рыть могилу в камне… Ну, он же не маг земли, а только алхимик. Анхель потом долго думал, с чего бы возвращение тела морского существа в море для окончательного упокоения могло показаться неверным решением. Но так и не понял. Просто так подсказала интуиция, а ей он привык доверять.       В общем, вспомнив увиденное, Анхель был склонен похохотать над самим собой: вот уж не думал не гадал отыскать в себе такие залежи романтизма. Надо же — шелк какой-то приплел, руки к небу воздетые. Еще бы развевающееся полотнище белокурых волос придумал — и все, можно садиться и вместо научной работы по сафаридовым конкрециям писать дамский романчик самого слащавого наполнения, про внезапно вспыхнувшее влечение старого алхимика к юному певцу из морского народа. Тьфу.       Поежившись от порыва уже ставшего гораздо прохладнее ветра, Анхель запахнулся в мантию и отправился спать. Работа завтра сама себя не сделает, Серогрив сам в город не сбегает и нужное не закажет.