Жемчуг дураков

      Удивительнее всего Анхелю было то, что он спокойно вытерпел присутствие в доме чужаков: мастера-каменщика и парочку подмастерьев. Они споро разобрали печь, установили котел и даже проложили трубы, где было нужно. К чести всех троих, работали не только быстро, но и чисто, хотя Анхель ожидал пыли и каменной крошки по всему дому, которые пришлось бы убирать еще неделю, не меньше. Но нет, младший парнишка, когда мастер и старший подмастерье переходили в новое место, аккуратно сметал все и замывал за ними. И вот уже под котлом разведен огонь, и мастер зовет заказчика проверить работу.       — Вот тут заслонку отодвинуть не забудьте, чтоб заработал насос, и горячая вода пойдет по трубам. А те, что выводят сток, лучше хорошенько засыпать землей, только поверх ничего не сажайте, вашмажство, не приведи добрые Боги, корни трубы оплетут — порвут.       Анхель кивал, про себя усмехаясь: надо же, в этом логове у него будет все, как в городском доме. Старое, в Димирском лесу, больше напоминало теперь отшельничье, без особых удобств. А тут… Насос, качавший в котел воду из колодца, оказался магическим, не было нужды теперь носиться с ведрами или напрягаться, качая его вручную, наверху, в уборной-ванной, теперь стояла не только довольно крупная медная посудина на толстых когтистых лапах, в которую можно было с комфортом сесть и вымыться, но и — Анхель мысленно опять ухохотался — вылепленный из местной серо-черной глины горшок, только побольше обычной ночной вазы и с дырой в днище, к которой искусно подводилась труба, соединенная с той, куда сливалась вода из ванны. Так что — никакой будочки на улице! Никакого зубовного стука, когда от холода зимой не то что подумать о вечном — очко не расслабить, чтоб посрать. Все в тепле, а чтоб вони не было — просто воду сливать вовремя. Ну, и крышкой прикрывать.       Кроме котла и всего прочего, тот же мастер с помощниками очень быстро выложили внушительную стену, перегородившую единственный путь к усадьбе Хеллет. А плотник, делавший ножки к лабораторным столам, стеллажи для хранилища и все прочее, с чем Анхель предпочел обратиться к профессионалу, а не кустарничать самостоятельно, сколотил прочные ворота, в них спокойно можно было провести телегу, а в левой воротине открывалась небольшая калитка.       Стоя во дворе, Анхель не мог налюбоваться на усадьбу. Здесь было… хорошо. Очень хорошо. Очень уютно. Это был дом. Не просто логово, уже нет. Это было то самое место, куда он вернется окончательно, когда решит осесть, а здоровье перестанет позволять длительные путешествия по миру. Но это будет еще не скоро — в этом Анхель был уверен. Он еще молод, маги, если не вляпываются в неприятности, доживают до весьма преклонных лет, так что у него впереди как минимум еще лет тридцать активной жизни, и он собирался этим насладиться по полной.       С обустройством было покончено, и в следующие дни Анхель вертелся, как угорь в верше, занимаясь сбором всего, что только было доступно здесь, на Туманном берегу. А в его распоряжении были десятки уникальных растений, начиная от вереска и заканчивая водорослями, десятки видов морских и наземных обитателей, которые водились только здесь, не говоря уж о самых обычных. В перестроенной и заново перекрытой конюшне нашлось местечко не только для Серогрива, но и для купленной в Ракуйке козы, незатейливо названной Козой, клетки с парой кроликов — не на расплод, а ради того, чтобы в два зимних праздника полакомиться нежным мясом, как полагалось, и отгороженного насеста для молодого грако. Последний был приобретением неожиданным, но полезным, если Анхель не ошибется в воспитании птицы. Грако уже давно и весьма успешно использовались, как почтовые птицы. Выносливые, крупные, способные отбиться от поморника, ястреба или морской совы, они могли преодолевать расстояния между островами в кратчайшие сроки, не боялись бурь, а привязанные древними заклятьями — слушались только хозяина и не давались в руки чужакам. Конечно, с развитием магической почты, их разведение постепенно отходило в прошлое, передать послание с помощью магии было куда быстрее и надежнее, чем отослать его с грако, но это было пока что дорогое удовольствие, да и магия не всегда срабатывала именно с межостровным сообщением. Магические океанические течения сбивали заклятья, так что грако все еще оставались весомой альтернативой. Ну а своего будущего почтальона Анхель и вовсе приобрел нежданно-негаданно.       Одним ранним-ранним утром он проснулся от дикого галдежа за окном. Погода радовала «кисточкой на хвосте лета», и окно Анхель оставил открытым, под мерный шум моря и в приятной свежести спалось исключительно. Растерев лицо, он выглянул наружу, успел заметить целый клубок в воздухе, от которого облачками разлетались перья и пух, и который вскоре распался, разлетаясь во все стороны стайкой молодых чаек — и тяжело упавшей в заросли лозняка крупной птицей, рассмотреть которую Анхель не успел. Так что он поспешил умыться, накинул домашнюю мантию, почти впрыгнул в сапоги и выскочил наружу. Любое живое существо имеет какие-то полезные свойства, говорили наставники в Академии. И глупо упускать возможность добыть очередной ингредиент, коль уж она сама на тебя с неба свалилась. А в кустах обнаружился тяжело дышащий, изрядно потрепанный грако — совсем еще молодой, вероятно, лишь недавно ставший самостоятельным. Бывало, что эти птицы «ошибались» в сроках и откладывали яйца позже, чем следовало, собственно, потому дикие грако были довольно редки.       Переломов, хвала добрым Богам, Анхель не нашел, хотя ошалевший от драки и падения птах исклевал ему все руки и серьезно поцарапал острыми когтями. А раны от чаячьих клювов залечить было недолго, как и привязать грако кровным ритуалом — всего лишь пара древних строф да чуточку вложенной в них силы. Птаха Анхель назвал Раш — «грозный», ежедневно возился с ним, отводя для обучения пару часов утром и вечером, даже подумывал перенести его насест в дом, но передумал: он слишком любил порядок. Да и грако — это не ручной тью, приученный садиться на палец и петь, нечего и баловать.       Вот так, погрузившись с головой в повседневные дела и заботы, Анхель не заметил, как суровое лето закончилось, он просто потихоньку перелезал из летних штанов, рубах и мантий в теплые, да обзавелся отличными непромокаемыми сапогами из акульей кожи, чтобы работать на берегу, когда рыбаки привозили свой улов, и можно было вовсю потрошить самых наисвежайших сафарид, добывая «жемчуг», а заодно и жирненькую рыбину на обед выбрать первее всех. И месяц спустя вместо «вашмажство», прислушавшись, уловил уважительное, но с оттенком фамильярности «твое мажство», впрочем, именно это менять не хотелось. Чем более своим он становился для этих людей, тем меньше оставалось возможностей для недовольства им.       Удивительно, но в ближайших к его старому логову деревушках он так и не стал «своим». За все годы, что появлялся там и исправно наносил добро и причинял пользу — как был, так и оставался чужаком, от которого они не знали, чего ждать. То ли чуму нашлет, то ли сопливый понос явится вылечить. Постепенно Анхель начинал понимать, что здешние люди, все эти рыбаки, их жены, их дети, привычные выживать в суровых скалах Туманного края, беря от моря и скудной земли все, что те могут дать, оплачивая эту дань подчас своими жизнями и своим здоровьем — постоянно, все они — другие. Более… чистые? Открытые? Искренние? Словно прополосканные морем, отшлифованные волнами до матовой гладкости камни. Таким можно убить, а можно выложить узор на стене. Он однозначно предпочитал узоры. И, кажется, начинал потихоньку врастать, вписываться в таковой в Ракуйке.       Раз в два дня к его воротам приезжал мальчуган Рыжей Бесс, Юки, такой же рыжий и жизнерадостный, как его мать, энергично подпрыгивающий на спине упитанного ослика, тянущего тележку. Молоко, яйца, зелень, овощи, мясо — все, что Анхель считал необходимым пополнить и что он не покупал себе сам, когда спускался на берег, чтобы собрать очередную партию ингредиентов. Он писал список и передавал его Юки вместе с оговоренной платой, забирал у мальчишки другой список, если кому-то внезапно требовалось что-то сверх уговоренного. Однажды пришлось спешно собирать походную лабораторию и ехать с Юки в город, потому что несколько рыбаков наткнулись в море на незнакомое даже им существо, очевидно ядовитое. Эту тварь, должно быть, занесло в их суровые воды штормом и течением, и Анхель, используя максимум предосторожностей, укупорил плотный студенистый ком с сотнями перепутанных длинных жгутиков в стазис, намереваясь тщательно изучить. Он тоже не встречал подобного, только слышал от обитателей юга о чем-то похожем. Они называли это «гибельными корабликами». Рыбаков он спас, хотя одному пришлось все же отнять пальцы на левой руке, а второму — ногу по колено, но его вины в начавшемся некрозе не было, просто их товарищи чересчур перетянули раненые конечности. И — что удивительно — его и без оправданий никто не винил, даже пострадавшие. А Анхель убедился, что сафаридовые конкреции — сильнейшее противоядие из всех ныне известных.       О, это был не первый эксперимент, но о самом первом Анхель не был намерен рассказывать кому бы то ни было, даже в мемуарах, если он когда-либо соберется их написать, этот момент он хотел бы обойти молчанием. Тогда, прибыв во дворец, Анхель не собирался рисковать и экспериментировать над самим королем. Не то, что это могло стоить ему головы, нет, к тому моменту и королева Амалия, и принц Дариан уже мысленно похоронили его величество. Дарвальд III умирал, и это понимали все вокруг, его списали, двор готовился к многомесячному трауру, а придворные, не скрываясь, заказывали траурные одеяния. В Анхеле проснулся тот самый авантюрный дух, что толкал его на опасные путешествия и эксперименты, а еще — это был вызов его мастерству. И он рискнул. Три недели он практически не отходил от королевского ложа, развернув лабораторию прямо в опочивальне и отказываясь впускать в нее даже слуг, кроме старого доверенного постельничего, который помогал ему купать и переодевать истощенного, но все равно тяжелого короля. Дарвальд был мужчиной богатырского роста и сложения, и, даже высохший до скелетообразного состояния, он весил столько, что в одиночку Анхель, далеко не тщедушный и физически сильный мужчина, ворочать его чугунный костяк умаялся бы.       «Жемчуг дураков» совершил чудо. Точнее, чудо совершил Анхель, принижать собственную заслугу он не собирался. И, кажется, его величество это очень хорошо понял, потому что ответный жест теперь, по прошествии времени, казался тоже вполне чудесным. Анхель уважал короля, отдавая дань его жесткости, изворотливости ума, хитрости и прозорливости, позволившей Ванделарскому королевству стать сильным государством, с которым вынуждены считаться соседи. Все соседи, в том числе и айнарэ. И теперь это уважение стало только глубже, хоть и без подобострастия. Подобное было противно Анхелю, да и в глазах Дарвальда вспыхивали презрительные огоньки при взгляде на придворных лизоблюдов. Пожалуй, будь их положение хоть примерно равным, Анхель, не задумываясь, назвал бы короля своим другом. Возможно — о, только возможно! — и Дарвальд, будь он простым смертным, не отмеченным волей богов правителем, сделал бы то же. Но Анхель был всего лишь магистром-алхимиком, и король выразил свою благодарность так, как подобало королю.       Аккуратно извлекая из желеподобного нутра моллюсков их драгоценное содержимое, Анхель думал, что было бы не лишним, вернувшись по весне в столицу, передать его величеству пару бутылок крепкого рыбацкого рома, настоянного на сафаридовом «жемчуге». Выбрать нарочито грубые бутылки из темного толстого стекла, оплетенные пеньковыми чехлами, залить пробки коричневым воском, который будет хранить аромат верескового меда… Он усмехнулся: было бы интересно увидеть выражение лица его величества.       Мысли прервал голос старшины рыбацкой артели, отца той самой Рыжей Бесс. Его собственная огненная рыжина была уже изрядно разбавлена сединой, придавая старику вид умудренного опытом морского лиса.       — Прошу простить, Ингрем, я задумался, — отозвался Анхель, откладывая в сторону очередную вскрытую раковину.       — Говорю, с завтрего можешь неделю отдыхать, твое мажство. Шторм идет, долгий. Внуку я ужо сказал, чтоб обошел всех, на неделю припасов тебе соберут, сегодня и поднимет.       Анхель заморгал: долгий шторм означал наступление глубокой осени. Но… неужели уже прошло столько времени? В памяти отложилось только то, что восковник налился темно-лиловым, в саду пришлось накрыть заботливо вскопанные и засеянные грядки с травами собранными на берегу водорослями. Значит, месяц Дождей уже почти прошел? Но… когда только успел?       Правда, на побережье именно что дождями этот месяц не баловал, Анхель сходу вспомнил только три, и то потому, что все три раза дожди затягивались на два, а то и на четыре дня, и он проводил это время в лаборатории, почти не отходя от стола.       — Заработался, твое мажство? — добродушно усмехнулся старик, отчего его дубленая шкура вокруг глаз собралась еще более глубокими морщинами, а густые усы приподнялись бело-рыжей щеткой. — Ничего, вот придет Буревой, отдохнешь всласть. Как раз подумай, чем еще кладовые забить. В шторм я внука наверх не отправлю, сам разумеешь.       Анхель кивнул и сгреб из корзины еще горсть ракушек. Если все так, как говорит Ингрем, стоит поторопиться. Конечно, материала для исследований у него более чем достаточно. Но вот для работы… Ох, нет, нельзя впихнуть невпихуемое. Вот эта горсть — и хватит, тем более что бутыль со слизью уже полна по самое горлышко. Надо бы еще забрать заказ у портного и у тетушки Эванны, иначе он рискует замерзнуть без ее чудесных вязаных шоссов и толстых, грубоватых, но зато отлично согревающих свитеров. Здешние рыбаки сплошь носили такие, с высокими, сворачивающимися втрое горловинами, которые в холод можно было натянуть по самые глаза, а он заказал себе пару с капюшонами, потому что отращивать волосы в его планы не входило, равно как и отмораживать уши.       Он успел все как раз к тому времени, когда Юки был готов выехать. Мальчишка держал под уздцы своего ослика, явно недовольного тем, что его тележка нагружена по самые бортики, и чуть не приплясывал от нетерпения.       — Идем, Юки, — усмехнулся ему Анхель, поправляя лямки плотно набитого заплечного мешка. — Как здоровье Санни?       — Уже гораздо лучше, вашмажство. Матушка сказала, что горлышко уже не красное, и ест Санни отменно.       — Проследи за сестренкой, чтобы в шторм не простыла, ты же ответственный старший брат?       Юки напыжился и важно закивал, заставив Анхеля спрятать смешок в толстый шарф. Забавный он, этот мальчишка. Пожалуй, глядя на двух его самых старших братьев, отца и мать, можно было сказать, что вырастет он настоящим красавчиком, жилистым, широкоплечим, с ясными глазами, словно вобравшими в себя весь свет морской воды в те редкие для Туманного берега дни, когда солнце одаривает его своим теплом. Будь Юки постарше хотя бы на пять лет… Нет, вряд ли, через пару лет этот подросток уже станет помощником в артели деда, некогда ему будет заниматься глупостями со всякими там магистрами. Но присмотреться стоило, Анхель сделал себе мысленную заметку: рыжие, говорят, особо хороши в постели. Сам не проверял, но кто знает, что успеет перемениться за пять-то лет. Юки был смышленым, и за то время, что Анхель готовил для его сестренки снадобья, успел задать несколько толковых вопросов. Может быть, старик Ингрем сочтет, что неплохо бы вместо еще одного рыбака заполучить в семью и кого-то поученее? Если подкинуть ему такую мысль, как раз зимы старшине рыбацкой артели хватит, чтобы не торопясь ее обдумать и принять решение. А уж замолвить словечко за мальчишку перед ректором родной Академии за Анхелем не заржавеет.       Всю дорогу до дома Анхель обдумывал это, так что разгрузив на пару с мальчишкой тележку и пригласив его выпить чаю с медом, чтобы согреться, решил аккуратно прощупать почву. А то выйдет еще, что решил облагодетельствовать, не спросив у самого Юки. К тому же, магический потенциал мальчика он не замерял, а это было бы не лишним.       — Скажи-ка, мой юный друг, было бы тебе интересно выучиться на травника? Или даже на алхимика, если в тебе есть хоть искорка дара богов.       Только что смеявшийся немудреной шутке мальчишка захлопал глазами.       — Это вы серьезно сейчас, ваше мажество?       Анхель не позволил себе даже намека на улыбку.       — Куда уж серьезнее. Ты показался мне вполне способным запомнить дозировку и правила приема, значит, соображение и память у тебя хороши. К тому же, наверняка ты уже довольно много знаешь о местных растениях. Так?       Юки осторожно кивнул. Кажется, не до конца еще поверив услышанному, он все равно резко посерьезнел, напоминая теперь маленькую копию отца. Усов для солидности не хватает, а вот взгляд уже цепкий, внимательный. Никак, его мажество и правда не шутить изволил?       Подобные мысли буквально читались по лицу мальчишки.       — Знаю, ваше мажество, как не знать — Санни маленькой чего только не требовалось, хворенькая была. Но такие разговоры разве со мной вести надо?       — В первую очередь — с тобой, потому что учить то, что тебе самому будет не интересно... Напрасная трата времени, — пожал плечами Анхель. — А вот если и отец, и дед твои поймут, что и сам ты хочешь этого, им будет легче принять решение. Насколько я могу видеть, они оба способны просчитать все выгоды от твоего учения. А если мы еще и магический потенциал замерим, и он окажется выше минимума... — Анхель прервался, чтобы внимательно посмотреть на Юки, кашлянул и пояснил: — Добрые боги в каждого разумного в нашем мире вложили искорку своей божественной силы. Но кому-то досталось совсем чуть, а кому-то — побольше. Травнику магия в принципе ни к чему, он работает с силой, что наполняет растения и животных сама по себе. А вот алхимик, как я, уже способен добавить немного своей магии, сделать отвар или вытяжку чуть сильнее, чище. Да и определить болезнь не только по видимым признакам, но и использовать диагно... кхм... заклятья и артефакты, способные выявить причины ее.       — Как вы к Санни прикладывали?       А глазки-то как засверкали, а любопытства... Анхель мысленно присвистнул: не прогадал. Ежели еще и искра есть — ректору и его рекомендаций не надо будет, так примет.       — Да, тот медальон с зеленым камешком — он называется хризолит — это и есть диагностический артефакт. По изменению окраски камня можно судить о том, что именно в человеческом теле болит, а по некоторым другим признакам — что послужило причиной болезни. А вот искру магии может выявить другой артефакт. Пока еще не слишком поздно, можно попробовать. Согласен?       — А... — Юки явственно замялся и выпалил, зажмурившись: — А это не больно?!       Мальчишка, все-таки еще мальчишка. Анхель невольно улыбнулся.       — Понадобится капелька твоей крови, но я не думаю, что это так страшно — уколоть палец?       Конечно, стационарный определитель, вроде того, что гордо сиял на постаменте в холле Академии, изображая символ алхимического искусства — чашу, наполненную эликсиром, на дне которой из черепа прорастала веточка живокорня, вполне обходился и без крови. Но тот амулет, что таскал с собой Анхель, был не столь силен, хотя выглядел миниатюрной копией большого. Храбро протянувший руку Юки об этом не знал, ему и того хватило: смотрел опять широко распахнутыми глазами, жадно изучая каждую мелочь, даже то, как та самая веточка живокорня — крохотная, но острая — прокалывает кожу.       — Этот амулет сделан из желтого агата, камня, обладающего самой большой магической восприимчивостью в мире. Теперь смотри внимательно, Юки.       Капелька крови медленно стекла по искусно вырезанному стеблю, растеклась по округлому черепу и впиталась бесследно. Анхель аж сам в нетерпении наклонился, рассматривая чашу. Толстенькая ножка потихоньку наливалась мягким, теплым свечением, словно чаша и впрямь наполнялась волшебным эликсиром. Свечение дошло до самого дна и даже заполнило чашу, зацепив и основание черепа. И так же медленно угасло. Анхель откинулся на спинку кресла и радостно прихлопнул по коленям:       — Замечательно! Искра есть, не самая сильная, но при должном старании из тебя выйдет хороший алхимик.       — Ура! Ой... Простите, вашмажство!       Анхель рассмеялся, вспомнив, как не сумел сдержаться сам, когда артефакт-определитель показал, что он, приютский подкидыш, может претендовать не только на обучение на факультете травников, но и на что-то большее. Правда, его радость выразилась куда грубее, простым и емким междометием, от которых он потом долго и упорно отвыкал, приобретая вместе со знаниями и какой-никакой лоск.       — Вы с отцом поговорите? — тем временем выпытывал Юки, ерзая на лавке, не в силах усидеть спокойно, после таких-то новостей. — Я... Я хочу, действительно хочу! Это же так здорово и интересно! И о Санни я тогда смогу позаботиться, как самый лучший старший брат!       Анхель потрепал его по рыжим вихрам, не стараясь успокоить, все равно пока бесполезно:       — Обязательно. Но давай условимся: я приеду к вам после того, как утихнет шторм, передай деду и отцу, чтоб были готовы. Но о цели разговора пока — молчок, хорошо? Все-таки ты прав, и прыгать через голову старших было бы невежливо, сделаем хотя бы вид, что этого не было?       Старательно закивав, Юки подышал, шумно дохлебал чай, слизав со стенок кружки оставшийся на дне и стекший мед, подышал еще и наконец сказал уже почти спокойно:       — Хорошо, как скажете, вашмажство! Я все, все-все сделаю! И молчок!       — Вот и молодец. А теперь поспеши, Юки, уже темнеет. Родители будут волноваться, да и я тоже. Доберешься, или проводить тебя?       — Доберусь конечно, вашмажство! — тут же подскочил мальчишка. — Что тут идти-то, а я уже взрослый! Ну... — он чуть стушевался при виде теплой усмешки. — Почти взрослый! Вы, главное, как шторм минет — сразу меня ждите, хорошо?       — Договорились. Привезешь мне свежих яиц и молока, добро?       Юки закивал и едва не вприпрыжку ускакал за дверь, торопливо попрощавшись. Анхель все же проводил его до ворот, запер их и вернулся в тепло. Можно было подкинуть в камин пару поленец, натянуть теплые шоссы, набить трубку и расслабиться. Заниматься экспериментами в ночь он не планировал, уж лучше на свежую голову. Внутри что-то тихонько подрагивало и пело: найти в глуши такой самородок! Ай да Анхель, ай да везучий ты сукин сын!       

***

      Анхель почти задремал, угревшись в кресле, под мягким пледом и в потоках тепла от камина. И потому покалывание в висках стало для него не очень приятным способом побудки, принеся тревогу. Тревогу и желание выйти из дома, дойти до начала каменной лестницы, послушать, как под густо запорошившей небо звездной россыпью, еще не спрятавшейся громоздящимися на окоеме облаками, неумолчно поет море… Только ли море?       Анхель выбрался из теплой неги, дошел до двери и решительно влез в сапоги и теплую мантию. Перебить силу охранных амулетов голос айнарэ не мог, Анхель это чувствовал, но причин не понимал. Тот, кто пел в ночи, не охотился? То есть, не звал специально, одурманивая? Или это амулеты были так сильны? Вопросы множились, а как искать ответы, алхимик не знал. Он замер перед дверью, чувствуя, как напряженно вибрирует под порогом охранный камень. Стоило ли выходить, покидать безопасное нутро дома, который явно хотел оберечь хозяина?       — Я вернусь, — прошептал он, коснувшись стены. — Не волнуйся, я скоро вернусь.