Жемчуг дураков

      Небо перед грядущей бурей было таким, словно по нему боги танцевали, да так, что звезд вдесятеро просыпали, а по краю тяжкой пеной взбили непроглядную чернеть, в которой уже сейчас сверкало, отдаленными зарницами перемигивалось. И плыла под этим небом тихая-тихая, словно шепотом, песня, только такая, что Анхель с трудом сумел сглотнуть обложившую горло горечь и мимоходом пожалеть айнарэ, явно оплакивавшего кого-то. И тянуло туда, вниз, к воде, застывшей в ловушке черных скальных клыков, как зеркало, потому что на нем, на звездном этом стекле, распласталось черно-золотисто-медным, светящимся росчерком чужое тело, неподвижно застыло, словно пойманное, заточенное в густой неподвижной воде.       Анхель удержался с трудом, стиснул ладонями виски так, что острыми иглами прострелило от опаловых капелек, как тонкой молнией. Заставил себя стоять неподвижно, словно тоже поймался в ловушку густого, ледяного, с трудом проталкивающегося в горло воздуха. И когда ударил в грудь первый порыв пронесшегося над океаном ветра, словно спало наваждение вместе с отчаянным вскриком там, внизу. Гибельная чернеть заволакивала небо стремительно. Только что еще сияли звездные россыпи — и вот уже ни зги не видно, а яростные шквалы толкают, подгоняют режущими, как хлысты, ударами: уходи прочь, маг! Прочь, в надежное тепло, за защиту крепких, проверенных временем и бурями стен, за обережные руны и толстый мутный хрусталь стекол. Прочь!       Под завывания ветра и грохот океанских валов, наверняка с легкостью перехлестывавших через гряды, защищавшие бухточку, спалось Анхелю странно. Вроде, провалился в сон сразу, едва согрелся под одеялом в тепло натопленной комнате, но и в нем не отпускала тревога, и под утро, определенное только по сиянию магических кристаллов на треугольной «морде» часового артефакта, Анхель проснулся с ощущением, что его оплетают цепкие щупальца морского спрута. Перекрутившиеся одеяло и простыни спеленали так, что распутаться он смог, только сверзившись с кровати на пол, благо, не на голые доски, а на теплый меховой половичок. Разозлился — жуть. На все подряд, и на себя, и на айнарэ этого малахольного, что его притащило в людские воды распеваться, рыбью его душу Ниму в печенки! И на темень несусветную, которая и ко второй трети дня ничуть не посветлела, а надо было выйти, обиходить живность. И на то, что из-за такого настроя не мог встать к столу, потому что нельзя, нельзя начинать опыты в раздрае — запорет все к донным проглотам, а то и что похуже устроит, ну кому оно надо? Это хорошо, если просто потолки-стены оттирать придется, а как сварит чего не того, а выяснится это, только когда в дело применять надо будет? Невольным отравителем Анхелю быть не хотелось.       Со двора вернулся таким, что осталось только порадоваться отсутствию волос, а то были бы родные кудри — ветром бы в колтун сбило. Там, за дверью, было попросту нечем дышать, а непромокаемый плащ оказался очень даже промокаемым, и под ледяным дождем Анхель вымок чуть не до костей. Радовало только то, что каменщик со своими подмастерьями очень качественно подлатали стены конюшни, да плотник на совесть сколотил дверь: верный друг Серогрив стоял в сухости, да и остальным животным было вполне тепло и комфортно.       Растершись шерстяным полотном, одевшись во все самое теплое, напившись горячего молока с медом, Анхель угнездился в кресле у камина, раскурил трубку и решил, что гори оно все магическим огнем, а он сегодня ленится и клубочится.       

***

      Буря, вопреки прогнозам старого Ингрема, продлилась не неделю, а всего четыре дня. Хотя и за эти дни безумие ветра и ледяной дождь вперемешку с колкими, острыми, как иглы, градинками сорвали всю листву с деревьев в саду Хеллета. Даже удивительно крепко цепляющиеся за лозы лиловые листья восковника посекли-потрепали так, что вместо плотного ковра стены башенки прикрывал разве что драный половичок, и можно было разглядеть потемневшую от влаги дверь в погребок. Анхель весьма порадовался тому, что все садово-огородные дела успел закончить в срок, а прикрывающие грядки солому и водоросли по совету местных баб не просто так разложил, а прижал купленной у рыбаков рваной сетью и крупными камнями. Ветер все же умудрился немного вытеребить пучки по краям, но это все было поправимо.       Решив заняться этим чуть позже, Анхель натянул высокие сапоги, в которых обычно работал, перебирая улов на пристани, теплую короткую куртку и бесподобный свитер от тетушки Эванны, закинул за плечи вместительную плетеную корзинку, повесил на пояс футляр, похожий на сшитые воедино ножны для целой полудюжины разновеликих ножей. И отправился в любимую бухточку. Буря наверняка принесла многое, от бесполезного мусора до ценнейших ассапис мерахиа, редких для запада водорослей, из них получалась самая лучшая основа для облаток, в которой самые капризные зелья хранились много дольше.       Слезать по мокрым и местами подледеневшим камням оказалось не так весело, как раньше. И это с пустой-то корзиной! Оставалось радоваться, что не поленился привязать к скальному клыку наверху прочную веревку с навязанными на нее узлами, потому что в противном случае Анхель не поручился бы за то, что залезет обратно без приключений. А еще радовало, что от каменных ступеней до дома рукой подать, и когда он закончит, не придется долго добираться в тепло. Но пока нужно было сосредоточиться на тропе, не вглядываясь сразу, чем же поделилось море, что там на глыбах. А там что-то было, крупное такое. Старательно не глядя вниз, Анхель гадал, будет это туша тюленя или просто сбитые волнами в кучи водоросли. Но судя по настырным чайкам, кружащимся над бухтой, это все-таки туша. И если она не успела попортиться, то можно будет разжиться куском мяса, а мясо у тюленей, хоть и отдает рыбой, но вкусное и жирное.       Что именно он видит, Анхель понял не сразу, даже спустившись и подобравшись ближе. Просто рассудок до последнего не хотел опознавать, что именно запуталось в изрядном клоке буровато-зеленых водорослей. И хотя над этим клоком, как и над всей бухточкой, да и всем берегом наверняка, вились стаями чайки и прочие морские птицы, сухопутным падальщикам сюда было не добраться. Наверное, только поэтому разбитое тело айнарэ еще не было обглодано до голых костей. Анхель видел на глянцево-серой, темной, как прибрежные камни, шкуре глубокие раны: такие могли нанести только острые клыки скал. В бледно-розовых развалах плоти почти не было грязи и песка, словно море, убив свое дитя, побитым псом вылизывало их.       На пару вздохов он замер, не зная даже, кому именно из богов воздавать хвалу за такой подарок. О смерти живого и разумного существа Анхель не скорбел: что случилось, то случилось, но зато теперь перед ним был уникальнейший и интереснейший шанс! Разобраться самому в устройстве их тела! Записать, зарисовать, а после — отдать морю, не оставляя птицам. Рыбы, конечно, справятся ничуть не хуже, но как-то оно казалось правильней: вернуть айнарэ в родную стихию.       Кто-то другой, наверное, оставил бы расчлененное тело себе — заспиртовал, высушил, а то и попытался бы применить как ингредиент в кое-каких снадобьях, официально запрещенных, но тайком все же иногда изготавливаемых нечистыми на руку алхимиками. Но Анхелю подобная мысль претила. Айнарэ разумны, а значит, не ингредиент. Он строго соблюдал кодекс чести магистра и не собирался его нарушать. Исследования — это все же было немного иное и преследовало разом две по-своему благородные цели: дать морякам-пограничникам какой-никакой козырь, если отыщется что-то особенное, и помочь при нужде другому айнарэ, если выпадет такой шанс. Осталось только придумать, как затащить наверняка увесистое тело наверх.       Он уже шагнул на первый камень, когда особенно наглая чайка все-таки спикировала вниз, примериваясь клювом к плоти. И в этот момент айнарэ застонал и шевельнул рукой, явно почуяв угрозу. Тяжело дрогнул серповидный хвостовой плавник, но и только: видимо, айнарэ изрядно побило о камни, возможно, что у него и кости были переломаны. Не зря же вся крупная живность в шторм стремится прочь от берега, где нет опасности стать отбитым куском мяса, проспорив волнам. Интересно, каково это — лечить переломы айнарэ? А как на них подействуют предназначенные людям зелья? И уж точно подобное не описывал никто! Только поэтому Анхель открыл рот и негромко окликнул:       — Эй?       Несостоявшееся научное пособие тоже открыло рот. И тем самым музыкальным шепотом, что так заворожил его в ночь начала бури, прерывисто от слабости и боли, обложило отборным рыбацким матом, почти не коверкая слова местного наречия. И лишь в конце этой тирады Анхель сумел различить через фразу повторяемое:       — Добей... добей...       — Шутите, уважаемый? — опешил Анхель, даже не оскорбившись и осторожно делая шаг ближе, следя за неподвижно обмякшим хвостом. Это пока обмякшим, а когда станет ворочать… И обычная-то рыбешка хорошо приложить может, а уж этот если начнет биться...       — Я вас вылечить хочу!       Он уже видел, что работы будет не просто много — целый океан снадобий придется сварить и влить в этого айнарэ, чтобы он мог хотя бы добраться до территории своего народа.       — Слабо... Моё слабо… Нимову чешуйчатую… залупень тебе в… клотик... — айнарэ крупно вздрогнул, и до Анхеля с опозданием дошло, что это была попытка пошевелить хвостом.       А потом увенчанная гребнем голова чуть повернулась, позволяя увидеть донельзя странный профиль, по которому человеческий взгляд неприкаянно блуждал в попытках обнаружить привычный нос, но не находил. Зато видел очень четко прорезанную линию тонкогубого и явно широкого рта, глубокие тени в запавших глазницах, переплетающиеся в сложном орнаменте бледные пятна рисунка, который он поначалу принял за синяки: желтые, коричневатые, трупно-зеленоватые. Через... то, что у человека именовалось бы щекой, протянулась глубокая царапина, но не в ней было дело. Глаза у айнарэ были нечеловеческие, слишком черные и странно круглые, окруженные складками гладкой кожи. А вот боль и безнадежность в них читались вполне себе людские.       — Короче, я сейчас, уважаемый, — заключил Анхель, примеряясь, как бы перетащить айнарэ в бухточку, не повредив ему ничего еще больше.       Ну не наверх же живого тащить? Помрет без воды, а свою ванну Анхель не собирался уступать даже в таких условиях, справедливо подозревая, что она ему самому понадобится. Ох и намокнется-намерзнется скоро! И начнет это делать вот прямо сейчас.       — Добей. Мое слабо... Жить нет... — прошелестел теряющий последние оттенки эмоций голос.       От несколько неловкой попытки Анхеля приподнять раненый хвост, чтобы отчистить его от намотавшихся лент водорослей — кстати, тех самых ассапис мерахиа, на которые алхимик так рассчитывал! — бледно-розовая плоть засочилась такой же бледной кровью, а непонятные пятна на темно-серой, вблизи вовсе не такой уж и глянцевой, шероховатой шкуре внезапно вспыхнули слабым свечением, преображаясь в золотые и рыжие, хризолитово-зеленоватые и лимонно-желтые. В висках закололо, Анхель резко выпрямился, выругавшись не хуже айнарэ и роняя хвост — и от удара раненый, кажется, потерял сознание. По крайней мере, и пятна снова поблекли, и амулеты утихли.       — Вот ведь... рыбка! — потер лоб Анхель.       Но отступаться он не собирался, и айнарэ был, наконец, относительно осторожно переложен в воду. Кое-как прикрыв его плавником и водорослями, Анхель поспешил наверх: следовало принести хотя бы самые простые зелья, ветошь и планки на лубок — одна рука у айнарэ была точно сломана — и что-нибудь, чтобы соорудить навес, защиту от не желающих упускать еду чаек.              К глубокой ночи, вернувшись в дом и с ожесточением спинывая доказавшие свою непромокаемость сапоги с задубевших от холода ног, Анхель вспомнил, что так и не занялся грядками, пропустил занятие с Рашем, только чудом вспомнил о необходимости накормить свою живность — и напрочь забыл поесть сам. Зато в укромном углу бухточки, где воды было всего лишь ему по пояс, а камни образовывали почти ровные стенки, теперь стоял сплетенный из лозняка навес, крытый водорослями, а едва не целиком запеленатый в повязки айнарэ был все еще жив. По крайней мере, когда Анхель уходил наверх, жаберные щели притопленной рыбешки двигались более-менее ровно, а окрас самих жабр стал более насыщенным. Можно было надеяться, что айнарэ выживет. За весь день он так и не пришел в себя, но дышал и пару раз, когда Анхель прихватывал широкими стежками края особенно глубоких ран, тихо стонал, приоткрывая губы. Анхелю, несмотря на напряженную работу, было до жути интересно, как именно айнарэ регулирует жаберное и легочное дыхание, потому что это было явно не осознанное усилие. Стоило приподнять его над водой, щели жабр в верхней части груди плотно закрывались, зато ребра начинали вздыматься от дыхания, и широко раскрывались щели носа, под водой смыкавшиеся в почти незаметные линии.       За этот день Анхель успел гораздо внимательнее рассмотреть своего неожиданного пациента. И отличий от человека было очень много, начиная с того, что век у айнарэ не было, вернее, они оказались неподвижными, но было третье веко, затягивавшее глаз мутной пленочкой. Даже острые треугольные, слегка загнутые внутрь зубы были не похожи на человеческие и больше напоминали полупрозрачные роговые выросты на челюстях. Был длинный тонкий язык, очень шершавый и подвижный. Были костистые пальцы, меж которыми обнаружились тонкие нежные перепонки. На сломанной руке эти перепонки были порваны в клочья, и Анхель не знал, как и что с ними сделать, потому что настолько тонких игл и шовного материала у него попросту не было. Он боялся, что эта травма останется с айнарэ на всю жизнь.       Чисто по-человечески рыбешку было жалко. Если судить по всем обрывочным и неполным сведениям, айнарэ не терпели слабых сородичей. Анхель боялся, что, даже излеченный, этот морской певун станет изгоем и не протянет долго. Эти мысли не давали ему уснуть, не спасала даже каменная усталость, навалившаяся, стоило лечь и расслабиться. Выругавшись, Анхель приказал себе спать и не забивать голову тем, что не существенно. Будет день, придет в себя рыбешка — будут думать.              Утро было прескверным. Анхель поднялся с ощущением, что его долго били палками, не до смерти, но ощутимо. Болели руки и ноги, болела спина — пришлось вчера изрядно поворочать тяжелое тело айнарэ в ледяной водице и на суше тоже. Первым делом, пренебрегши даже умыванием, маг прошел в лабораторию и в три глотка осушил фиал с противопростудным эликсиром. По телу пронеслась горячая волна, смывая неприятные ощущения, и все стало в разы лучше. Анхель заметил и почти совсем рассеявшиеся тучи, что было очень необычно для начала месяца Бурь, и то, что за окнами было слишком светло. А выглянув на улицу, не сдержался и длинно присвистнул, любуясь острым игольчатым инеем, украсившим каждую былинку, травинку и веточку. Это было красиво, но внутри чуть кольнуло тревогой: что там с айнарэ? Жив ли еще?       Спускаться к бухте пришлось с утроенной осторожностью: камни, мох, даже веревка с узлами за ночь покрылись тонким слоем льда. Один раз Анхель едва не вывихнул себе руку, поскользнувшись, что было бы ну очень некстати. И по камням к загородке он ступал медленно и очень аккуратно. Прилив не разрушил, а отлив не унес построенный им шалашик, это радовало. Камни, кое-как нагроможденные между скальных стенок, тоже не рассыпались и, по всей видимости, прикрыли айнарэ от буйства приливных волн. Правда, серо-пятнистое тело и повязки покрывал слой песка и осевшей с отлива мути, но Анхель, присмотревшись, заметил ровное движение жаберных щелей, а потом и внимательный взгляд: айнарэ пришел в себя. В черных глазах еще были заметны отголоски боли и страдания, и тонкие губы чуть кривились, плотно сомкнутые, чтобы не издать ни звука. Айнарэ не шевелился, даже хвостом не плеснул, хотя ему наверняка было непривычно лежать на спине. По сути же — кверху брюхом, как снулая рыба. Вряд ли морской народ спит так, как спят люди. Анхель не удивился бы, если б выяснилось, что они делают это как акулы — в постоянном движении. Хотя акулам двигаться нужно было, чтобы дышать, а айнарэ вполне справлялся с этим и так.       Анхелю пришлось изрядно повозиться, чтобы сперва смыть с айнарэ все, что нанесла вода, потом — размотать повязки и осмотреть раны. Кое-какие мелкие царапины, как те, что покрывали почти все тело, уже затянулись тоненькой то ли кожицей, то ли стеклянистой пленочкой, Анхеля заинтересовало, что не появились характерные для человека струпья, но, поразмыслив, он понял: в воде им и не появиться, морская вода размочит это образование и смоет. Глубокие раны, стянутые швами, тоже начали закрываться подобным образом, меж узлов и ниток проглядывал стеклянистый блеск. Значит, таким вот образом тело айнарэ защищало себя от попадания грязи в раны? Это было любопытно, и, забудь он разом свои принципы, не удержался бы, взял это вещество для исследования.       — Не добьешь?       Тихий шепот прозвучал в тот момент, когда Анхель рассматривал уже снова уложенную в лубки руку, гадая, что же все-таки делать с разорванными перепонками.       — Нет, — резче, чем хотелось бы, ответил он, поднимая взгляд на невольного пациента. — Я думаю, ты поправишься. Правда, не знаю, как залечить вот это.       После целого дня возни с айнарэ выкать ему как-то не получалось, хотя Анхель понятия не имел, молод ли морской на самом деле, или у него просто голос такой, и какое положение среди сородичей он занимает. Просто… выкать тому, чьи кости ты несколько часов собирал, матерясь сквозь стучащие от холода зубы, в попытке спасти сустав и не оставить калекой? Глупо как-то. Айнарэ помолчал, медленно «моргая» — его глаза то затягивались полупрозрачной пленкой, то становились ярче. Анхель не ждал, что он ответит, тем более не ждал какой-то подсказки, и тем неожиданнее стала следующая реплика морского:       — Водоросли. Ракушка. Пустая. Бурые пережевать — положить. И сверху накрыть. Зелеными привязать. Ждать два заката.       Анхель отметил, что айнарэ будто специально выбирал простые слова, односложные фразы, чтобы он понял. И получалась почти правильная речь. Хм, быстро учится? Он-то ради успокоения пациента проговаривал все, что делал, а рыбка, оказывается, внимательно слушала. Возможно, что и вчера айнарэ был все-таки в сознании, просто никак этого не показывал.       — Водоросли? Так, погоди-ка, — ухватившись за возможность помочь еще более полно, Анхель, аккуратно опустив айнарэ снова в воду, выбрался на камни и пошел подбирать пучки морской травы, не унесенные отливом, слегка вмерзшие в наледь. Вернувшись с полными горстями, принялся показывать найденное айнарэ, пока тот не булькнул, опознав нужное.       — Пережевать, говоришь? А если мелко размолоть?       Айнарэ осторожно приподнялся, высовывая из воды только лицо.       — Слюна. Дай. Надо больше.       Решив положиться на его опыт, Анхель, прополоскав ком буро-красных лент в воде, сунул его в рот айнарэ, пару мгновений глядел, как перемалывают его острые полупрозрачные зубки, потом кинулся искать еще. И ракушку, тьфу ты, что-то хоть отдаленно похожее на коробчатый лубок, куда можно было поместить ладонь айнарэ с растопыренными пальцами. Правда, «кинулся» — это громко сказано. Идти все же приходилось медленно и аккуратно. Сверзиться с обледеневших камней в безумно холодную воду ему очень не хотелось.       За лубком, вернее, тем, что могло его заменить, пришлось подниматься к дому. Заодно Анхель перенес в лабораторию внушительный стожок ассапис мерахиа, бросил в миску и взял с собой ведерко, чтобы зачерпнуть морской воды на обратном пути — водоросли следовало отмывать именно в ней. Ну и все остальное нужное прихватил, чтоб уже больше не бегать туда-сюда. Например, кусок сырой рыбины, подмороженной в самом холодном месте кладовой. Рыба была, конечно, уже не первой свежести, но Анхель полагал, что его пациент достаточно голоден, чтобы не воротить отсутствующий нос. Что еще можно предложить айнарэ из пищи, он не знал. Вряд ли морское создание благосклонно примет хлеб или яйца. Хотя… насчет яиц стоило спросить. Может, айнарэ разоряют гнезда морских птиц? Анхель, пока лез вниз, против воли ухмылялся, представляя себе, как вот такое создание может валяться себе на прибрежных скалах, чавкать яйцами, а то и птенчиками, отмахиваться от орущих и мечущихся над головой птиц, а потом только — р-р-раз! — и перышки по ветру, а в когтисто-перепончатых ручках уже птичья тушка трепыхается. А потом представил себе того же «красавчика», прячущегося в грудах водорослей, оставшихся после отлива, чтобы схватить зазевавшегося ребенка, отправленного на промысел родителями. Здесь младших часто отправляют собирать плавник, раковины, съедобные водоросли и крабов. Вот тут-то ему и поплохело. Потому что четче некуда представилось, как айнарэ, которого он вылечит, вне сомнений, вместо благодарности споет свой «зов» — и никакие амулеты не спасут, раз уж его так долбануло ментально всего лишь всплеском сил полубессознательной «рыбешки». И прости-прощай, магистр-алхимик Анхель Круак, жил ты как умный, а помер как дурак.       Не лечить, раз уж взялся, Анхель не мог. Значит… Значит следовало стребовать с айнарэ магически закрепленную клятву. Одно только тревожило и зудело: клятвы такие не даются с глазу на глаз, да. Нужен был кто-то третий. А кому можно вообще доверить знание о раненом айнарэ? Анхель, добравшись до бухты, взялся обхаживать порванную перепонку «рыбешке», попутно обдумывая все возможные кандидатуры. Только одного не учел: буря-то кончилась, и день выдался более-менее светлым, хоть и ледяным. А еще того, что здешние жители от мала до велика привыкли держаться своего слова. А вот он свое, заработавшись, не сдержал. Неудивительно, что, не дождавшись визита, неугомонный Юки решил сбегать проверить, как там господин алхимик. С самым благовидным предлогом: нужно же отвезти еды, не голодать же человеку? Тем более, обещал! И вообще, проведать: к местным бурям его мажество непривычно, мало ли что случилось?       Все это Анхель додумал уже погодя, а в тот момент только замер, услышав сверху звонкое «Вашмажство!», эхом отразившееся от скал и спугнувшее пару чаек. Ну и, собственно, все. Юки, оправдывая свое детское имя, проворной белкой слетел вниз, так что даже крикнуть ему, чтобы оставался, где есть, Анхель не успел. И по камням мальчишка пропрыгал, как будто не по обледенелым глыбам, а по расчерченным на летней пыльной улице «кружкам».       — Ох... Вашмажство...       — Так, Юки, стой. Медленно отойди назад, к лестнице, — Анхель не сводил взгляда с напрягшегося и широко-широко раскрывшего свои чернущие глаза айнарэ. На серой шкуре потихоньку начинали светиться пятна узора, и Анхель мысленно прикинул, как бы так вырубить морскую тварь, чтобы не убить, но и не дать раскрыть рта. Человека смог бы легко, а тут — просто не хватало знаний.       — А... ага... — Юки — глазища тоже круглые-круглые — пятился назад, осторожно нашаривая ногой, куда наступить. Вот только страха в этих глазищах не плескалось. Здоровая опаска — да, интерес — да, и, чтоб его, уверенность в том, что уж его мажество знает, что делать, и защитит, если что.       С последнего хотелось выругаться, тоскливо и восхищенно одновременно. А ведь ничего еще толком натворить не успел, когда только репутация появилась!       — Молчать! — почти рявкнул Анхель, заметив, как дрогнули узкие бескровные губы айнарэ.       Голос получился, как у боевого жаба, хрипло-натужный, словно проходящий через горловой мешок. Айнарэ еще больше раскрыл глазищи, хотя, казалось, шире уже некуда, отчего стал походить на диковинную южную рыбку.       — Ой, он светится! — восхищенно прошептал Юки, не забывая, впрочем, пятиться.       — И это неспроста. Потом объясню. Вернись к дому и жди меня в гостиной, понял?       — Хорошо! — закивал мальчишка и полез наверх, уже не так быстро, в основном потому, что то и дело норовил обернуться и хоть краем глаза посмотреть еще, рискуя сверзиться и расквасить нос, и хорошо, если только его, а не переломать кости на каменных ступенях. Еще один оклик излечил и от этого, потом Анхель повернулся к айнарэ.       Морской чуть-чуть склонил голову набок, к плечу, которое так и оставалось поднятым, потому что вся сцена не заняла и полновесных пяти минут, и Анхель все еще держал айнарэ за запястье — тонкое, но далеко не хрупкое, чувствуя жесткие, словно стальные струны, жилы. Слегка провисшие струны: локоть айнарэ крепко фиксировали лубки и повязки, и дерни Анхель чуть сильнее — наверняка сделал бы именно то, что собирался, то есть, вырубил бы айнарэ надежнее, нежели камнем по затылку. Но после пришлось бы заново собирать сустав, который и без того пока неизвестно, срастется ли так, как надо, или нет.       — Молчи, — все еще сипло повторил Анхель.       Айнарэ внезапно потянулся в сторону, цапнул свободной рукой ту самую коробочку-лубок, поднес ее к губам и принялся выплевывать пережеванные в кашицу водоросли. Анхель понял, что все это время айнарэ и без его приказов не смог бы сказать ни слова, разве что проглотив водоросли.       К тому моменту, как кисть морского упокоилась в лубке, Анхель смог привести в порядок и голову, и сформулированную короткими, четкими фразами клятву. Вряд ли айнарэ смог бы без запинки повторить сложные, порой и вовсе зубодробительные формулировки древних обетов. Да и не привязывать его к себе Анхель собирался и не в рабство брать, а только оговорить безопасность свою и всех людей Ракуйки. А третьим... Ну, сами боги распорядились, чтобы третьим — свидетелем и связующим — в их клятве стал Юки. К тому же, когда мальчишка сменит детское имя на взрослое, клятва потеряет силу именно потому, что связующий изменится. Правда, случится это не скоро... Но айнарэ всяко выздороветь успеет и уплыть куда подальше. Осталось донести до него необходимость подобного.       Морской выслушал его доводы, помолчал, глядя куда-то поверх головы Анхеля, хотя это только так казалось. Потому что вскоре он открыл рот и сказал:       — Да.       Одним словом обозначив, что не против клятв и, следовательно, не злоумышляет. Анхель почувствовал, как с души свалился гранитный хребет, не меньше.       — Подожди, я сейчас, — велел он с деланным спокойствием, помог айнарэ снова спуститься в укрытие, подхватил ведро с морской водой… и позволил себе глубоко вдохнуть, только забравшись наверх.       Сейчас еще до Юки донести всю важность предстоящего действа — и будет все совсем хорошо. Анхель резко выдохнул, вышло что-то похожее на смешок: хорошо, как же! Не имела баба хлопот, так приютила солдатика! В его случае — сразу двух, а то и трех, если судить по количеству хлопот.       Юки нашелся возле дома. Стоял, во все глаза глядя на идущего к нему Анхеля, но вопросов благоразумно не задавал, хотя видно было: распирает так, что аж хоть подпрыгивай, чтобы не лопнуть, сдерживая рвущееся «Вашмажство?..»       — Слушай внимательно, — не стал ходить вокруг да около Анхель, не давая ему сказать ни словечка: можно будет и после поговорить, как все закончат. — Сейчас спустимся вниз. Айнарэ принесет клятву не вредить мне и людям Ракуйки. Тебе придется стать свидетелем, это возможно, потому что в тебе есть магия, во мне ее довольно, ну а мой невольный пациент ею аж светится, ты сам видел. Надеюсь, Юки, мне не надо уточнять, что о нем и этой клятве ты никому не должен говорить?       Мальчишка замотал головой, надув щеки от усердия. Видно было, что для него это все — не жуткое происшествие, и не алхимик, прячущий у себя страшного морского монстра, а отличное, здоровское, просто распрекрасное приключение! А тайн, о которых требовалось молчать, и так уже скопилось столько, что одной больше, одной меньше...       Все это читалось по лицу Юки, взиравшего на Анхеля с полным и окончательным обожанием. Н-да. Послали боги ученичка. Анхелю хотелось то ли заржать так, чтоб Серогрив отозвался, то ли по лбу себе дать, хотя и бесполезно было: что он умел мастерски, кроме, естественно, алхимии, так это влипать на ровном месте в приключения. Да хоть тот же прошлый приезд в столицу взять. Ведь даже не думал и не гадал, что получит буквально на второй день по прибытии официальное приглашение, заверенное печатью канцелярии его величества. Такие получили все магистры и мастера-алхимики, а его письмо, судя по затрепанности, путешествовало за ним аж от самого Серного архипелага через гряду Уматоа, по всему Кейрану и Лайрану, пока не догнало там, откуда было отправлено. Собственно, не оттуда ли и началось это приключение?       — Идем, Юки, — сказал он вслух. — Надо доделать хоть это дело.       — А какие еще? Их много? — не выдержав, спросил мальчишка.       — Много... — покивал Анхель. — На всю твою жизнь хватит, — и, осчастливив этим, в который раз за утро полез вниз.