Жемчуг дураков

      — Стать человеком? Правда? — Кьяо чуть не по пояс высунулся из воды, каким-то чудом удерживая свое тело вертикально, запереливался всполохами магии.       — Успокойся, — Анхель осторожно надавил ему на плечо, заставляя опуститься в воду. — Я сказал — ты услышал. Это не так-то просто, как тебе кажется. Во-первых, долго, во-вторых, весьма болезненно. В-третьих и главных, о том, кем ты был до преображения, не должна знать ни единая живая душа кроме нас троих. Иначе — та же долгая и мучительная гибель для тебя, по той простой причине, что айнарэ — нам не друзья; и недолгая и очень тяжелая жизнь для меня и Юки, потому что это — запретная магия. Это понятно?       — Ты сказал — я услышал, — растянул тонкие губы в усмешке айнарэ. — Но если есть хоть один шанс…       — Один из сорока, такова статистика, — Анхель хмыкнул и поправился: — На сорок опытов лишь один был успешен, согласно записям моих предшественников. И то, преображению подвергались люди, а не айнарэ.       — Если я умру, не позволяй чайкам расклевать мое тело, — просто сказал Кьяо.       — Обещаю, — серьезно кивнул Анхель.              С раннего утра они с Юки мастерили для айнарэ кожаную бадью, в которой тот мог бы пережить шторм и дождаться, пока алхимик закончит работу над «Трансмутатором». Куски кожи склеивали особым составом, не боящимся влаги, затем получившийся чехол растянули на деревянном каркасе, вышел неплохой садок для крупной рыбки. Если Анхель правильно измерил Кьяо, то в этом садке тот должен был спокойно вытягиваться во всю длину, а ширина и глубина были достаточны для того, чтобы он мог перевернуться со спины на брюхо. Ну а что плавать не получится… Потерпит.       Остаток дня делали лебедку и люльку, чтобы поднять увесистую рыбешку наверх. От обрыва до дома Анхель мог айнарэ донести на руках, а вот подниматься с ним по крутым ступеням, да еще и обледеневшим — увольте. Ну и воду той же лебедкой поднимали в самом большом ведре, какое только сыскалось в хозяйстве Анхеля. Сказать, что умаялись — все равно что промолчать. Юки, уж на что мальчишка сильный и жилистый, но все-таки пока еще ребенок, к вечеру валился с ног, хоть и молчал об усталости. Анхель погнал его в ванну, отмыться от пота и отогреться, пока сам занят подъемом и переноской айнарэ.       — А как вымоешься — можешь разогреть нам поесть, горшок с похлебкой и пироги в печи, ну, разберешься. Ступай, — подтолкнул мальчишку к лестнице и в который раз за день вышел из дома, натягивая на бритую голову вязаный капюшон.              Впервые «Трансмутатор» был изобретен по личному заказу прадеда нынешнего короля — Дарвальда I. Ради того, чтобы сделать из единственной дочери — наследника престола. Дарвальд Первый безумно любил жену, но она, родив дочь, скончалась от кровопотери, а жениться второй раз овдовевший монарх отказался наотрез. Учитывая закон, предписывающий передачу власти только «по мечу», династия Ванделидов, ведущая свой род чуть ли не от самой Великой Битвы Богов, должна была прерваться, и «добрые» соседи уже готовы были перегрызться за то, кому достанется такой жирный кусок, кто станет мужем принцессы и властителем Шестнадцати островов Ванделара. Дарвальд, вызвав к себе всех тогдашних магистров алхимии, приказал создать эликсир, который сможет изменить женское тело, превратив его в мужское. Исследования и эксперименты начались, когда принцессе Тормунде было от роду несколько дней, а завершились незадолго до ее пятнадцатого дня рождения. Совершеннолетие встречал уже принц Тормунд. Лично Анхель считал, что несчастному принцу, а впоследствии и королю Тормунду, кроме «Трансмутатора» помогла еще и доказанная многовековой историей рода Ванделидов удача — попасть в тот один шанс из сорока, который гарантировали алхимики, пережить болезненную и жестокую трансформацию тела, не стать после нее бесплодным. Хотя нашлись тогда злые языки, утверждавшие, что королева Ханна, жена Тормунда, понесла вовсе не от жено-мужа, но Тормунд заткнул их быстро и очень эффектно, заслужив прозвание «Швец» — всем, кто был замечен в распускании слухов, самолично зашивал рты. И после высочайшим указом запретил использовать «Трансмутатор» без королевского позволения и прежде всего — полного рассмотрения всех обстоятельств, буде кто-то из подданных подаст такое прошение.       Прожил, правда, Тормунд недолго, умер в сорок три года, и до совершеннолетия Дарвальда II королевой-регентшей была его вдова. О том, отчего молодой, вроде бы, мужчина так быстро сгорел, спорили потом все посвященные магистры, сходясь на том, что преображенные органы, особенно железы, все же работали неправильно, вызывая сбои в других жизненно важных органах тела.       Учитывая колоссальность труда предшественников, Анхель не особенно надеялся на успех своего опыта. Они бились над всем комплексом эликсиров пятнадцать лет. Ему же предстояло изменить его не просто для преображения женщины в мужчину, а для изменения существа иной расы, обоеполого! И притом в кратчайшие сроки! Да, это был нешуточный вызов его мастерству. Но больше, конечно, это было похоже на совершенно безумную авантюру. В которую Анхель совершенно точно собирался ввязаться в здравом уме и твердой памяти.              До «садка» Анхель донес Кьяо только на одном упрямстве. Не то чтоб его туша весила сильно много, нет. Но неудобной была — просто ужас, и держаться за него айнарэ мог только одной рукой, вторую надо было еще и беречь, чтоб ни на чуть не сдвинуть лубок на локте. А уж как он его на люльке поднимал… Песня просто. Непристойная! Айнарэ и ругался — на всю бухточку и всеми теми рыбацкими загибами, которых знал неисчислимо, по всей видимости.       — Ну ты и певун, — прохрипел Анхель, сгрузив его в воду в «садок».       — Больно было, — с едва заметными виноватыми нотками в голосе сказал Кьяо. — О камни-то.       — Ничего, зато тут никакой прилив и буря не потревожат.       Айнарэ булькнул что-то — возможно, даже благодарственное, — и распластался на дне «садка», его жабры двигались часто и резко.       — Учитель, я ванну вам набрал. Горячую, — сунул нос в колодезный пристрой Юки. — Идите уж отогреваться, а? И еда готова.       Анхель благодарно потрепал его по плечу, думая, что вечером нужно будет испечь лепешек и сердечно поблагодарить богов за все и сразу: за ученика, за айнарэ, за удачу свою алхимичью-бродяжью. А вот когда он сварит «Трансмутатор» — подношение придется делать самому Ниму, и желательно — в звонком серебре, чтоб смилостивился над своим дитем и позволил ему переменить суть, перелинять из морского существа в сухопутное.       

***

      Шторм пришел ночью, и грохотало так, что Анхель забеспокоился о сохранности не только крыш своего дома, но и конюшни с живностью и сада. Из окон ничего не разглядеть было — их заливало просто потоками воды, стоило только отпереть дверь, как мигом промок насквозь верой и правдой служивший плащ, а на полу тут же образовалась лужа. До конюшни Анхель добрался чуть ли не ползком, опасаясь, что унесет порывами ветра, как дурную чайку. Но к его удивлению в самой конюшне было сухо, хоть и не особо тепло, и живность ничуть не беспокоилась. Серогрив обнюхал его, фыркнул в лицо и попытался слизать со щек соленые капли, Анхель потрепал конягу по челке и подпихнул к яслям, благодаря собственную предусмотрительность, заставившую прикатить сюда одну из найденных в винном погребе пустых бочек и наполнить водой — как бы он еще и ведра по такой погоде таскал от колодца, даже думать было страшно. Обиходив зверье, вернулся в дом, промокший уже не до исподнего — до костей, сходу уловил замерзшим носом запах горячего травяного чая и меда. Умница Юки тоже встал и уже хозяйничал на кухне. На Анхеля глянул с некоторой робостью, мол, ничего, что я?..       — Юки, мне хоть богов каждый день за тебя благодари, — усмехнулся алхимик, в три глотка осушив кружку с горячим питьем. — Найди в кладовке рыбки, отнеси Кьяо. И спроси его, может, он еще чего хочет? Яиц, там, мяса? Пока я переоденусь и согреюсь. Потом и поедим.       Когда он спустился на кухню снова, Юки отчитался, что Кьяо не отказался ни от рыбы, ни от парочки яиц. Анхель успокоился: припасов он закупил в последний раз столько, что их пришлось везти на телеге Юкиному отцу. Хватит на троих, пока не кончится этот жуткий шторм, а потом он съездит в Ракуйку снова.       — Отлично, — когда опустевшие миски были вымыты и выложены сушиться, хлеб и все прочее было убрано, Анхель в азарте потер ладони. — Сегодня я начну кое-какие опыты, попутно ты будешь учиться тому, что важно знать травнику и алхимику в самом начале обучения. Готов?       Он даже не сомневался в ответе и ни на крупицу не ошибся в ожидании реакции: Юки буквально подпрыгнул и закивал, всем своим видом демонстрируя готовность к учебе.       — Ну а раз так, то вот тебе первый выбор. Работа с любыми ингредиентами требует абсолютной чистоты. Попадание в них частичек тела алхимика недопустимо. Для защиты от этого есть специальная одежда, в том числе чепец. Но после нескольких часов его ношения голова жутко потеет и чешется.       — Мне надо побриться, учитель? — Юки глянул на его голову и потянул себя за медные кудри.       — Было бы желательно. Итак?       Юки думал недолго. Твердо посмотрел ему в глаза и кивнул:       — Я готов, учитель.       Ну а Анхель был готов к граду вопросов, которые Юки в процессе стрижки и бритья высыпал на него, как ягоды чимая из прохудившегося мешка.       — А татуировки мне тоже надо будет набить?       — Это не просто украшение, Юки, — усмехаясь, алхимик аккуратно срезал его кудри. — Каждое растение или кость в нем — это знак отличия. Когда я окончу твое обучение, перед поступлением в Академию мы сходим в столице к одному мастеру, и он нанесет тебе первый знак. Обычно это цветок, символизирующий место, где ты родился. У тебя это будет вереск, по веточке вот здесь, — он указал на отмеченные ямочками щеки мальчишки. — Ну а дальше все будет зависеть от тебя. До выпуска татуировка прирастет ненамного, разве что ты уже во время учебы сможешь перешагнуть ранг подмастерья, заслужив младший мастерский. Многие на этом и останавливаются, для варки самых ходовых эликсиров и мазей этого достаточно.       — А вы, учитель?       — А я магистр первого ранга. Это самый старший ранг из возможных для мага.       Юки потрясенно пискнул и вытаращился на него, как на всплывшего посреди гавани родного городка Нима. Анхель засмеялся и щелкнул его по носу:       — Гордись, Юки. Но про себя, хорошо?       — Ох, да, учитель!       Не то чтобы Анхель всерьез рассчитывал на его способность не похвастать перед сверстниками… Хотя, об айнарэ Юки не растрепал никому, так что время покажет, насколько серьезно мальчишка отнесся к словам учителя.       У наголо выбритого Юки оказались совершенно по-детски очаровательно оттопыренные уши. Анхель очень постарался даже не улыбнуться этому факту: прекрасно помнил, с какой тревогой рассматривал себя в крохотном зеркальце, пытаясь понять, насколько его собственные прижаты к черепу. Носить прозвище «ушастый жабенок» никак не хотелось.       — Мало кто решается на такой подвиг. Я имею в виду учеников.       Выдав Юки одну из своих рабочих мантий, благо, длинные рукава легко укорачивались специальными шнурками, а на длину подола можно было пока не обращать внимания, Анхель приступил к обучению. А в него, по его мнению, входила и моральная подготовка, а не только практические и теоретические знания.       — В Академии учатся травники и алхимики, но располагается она в одном комплексе с другими Академиями. А там обучаются и погодники, и боевики, и стихийники. И все они немного свысока смотрят на нас, не считая зазорным за глаза обозвать будущего алхимика травяной жабой. При этом никогда не скажут такое в глаза — побоятся. На все это не стоит обращать внимания, ведь, по сути, это даже не оскорбление, но им не понять. Жаба для алхимика — это друг и помощник.       — А у вас есть, учитель?       Анхель кивнул и вынес из кладовой круглый стеклянный садок, в котором мирно спал Квакс.       — Ого-о-о… Вот это жа-а-абища! — восхищенно прилип носом к стенке Юки.       — Это малый травяной Кодо, родич гигантской болотной Кодо. Его зовут Квакс, и сейчас он в спячке, как и любая жаба. Поэтому его домик стоит в темноте и в прохладном месте. Весной он проснется.       — А откуда он у вас?       Анхель унес садок и принялся рассказывать одну из смешных и поучительных баек из своей жизни, между делом раскладывая на столах нужные инструменты, называя их Юки, объясняя назначение и способ ухода, использования и хранения. Удивительно, но ему, привыкшему работать молча и в одиночку, почему-то было совсем не трудно изменить этой привычке.       «Благословенны будьте, Тоя и Вела!»       Пока что Анхелю нравилось учить. Но он бы все равно ни за что не согласился на предложение своего наставника стать преподавателем в Академии. Не-е-ет, вряд ли все поступающие туда мажата могут быть похожи на его Юки. Он еще не забыл самого себя и своих однокашников. Анхель поймал себя на мысли о «своем Юки», усмехнулся и согласился с ней: чьим же еще мог быть его первый и, возможно, единственный ученик?       В первый день шторма они успели немногое, Анхель все-таки больше рассказывал и показывал для Юки, чем занимался подготовкой к своим экспериментам. Ученику нужно было поставить руку, чтобы научился правильно обращаться с основными ножами, коих в ведении алхимика и травника должно быть не меньше трех. У Анхеля их было три десятка, и каждый имел свое назначение. Он рассказывал о том, когда применяются каменные ступки и пестики, а когда допустимы деревянные или металлические, почему флаконы для эликсиров из стекла, а вот мази предпочтительнее всего хранить в особых, обливных глиняных горшочках с плотно притертыми корковыми* крышками. Показал перегонный куб и алхимическую печь, дал вволю налюбоваться на мягкий блеск стекла многочисленных реторт и змеевиков, поручил смешать и хорошенечко вымесить на доске нейтральную абсолютно ко всему мастику для герметизации соединений в перегонных системах. В общем, к полудню и после обеда наговорился так, что к ужину хотелось только помолчать у камина с трубкой. И чуткий Юки не стал вертеться рядом и отвлекать, вместо этого, накинув теплый свитер, отправился к «садку» с Кьяо — кормить его, может, и разговаривать — Анхель не слышал, за крепко запертыми ставнями бушевала непогода, в каминной трубе подвывал ветер, потрескивали в жерле дрова, распадаясь рдеющими угольями. Анхель, отогреваясь после «прогулки» к конюшне, посасывал трубку и неспешно раскладывал по полочкам прожитый день.       Пока что ему все нравилось.       

***

      Анхель понимал, что даже сделанный ими садок — не выход, все живые существа имеют обыкновение питаться и выделять. И если в бухте, даже в том закутке, что он отгородил поначалу для Кьяо, вода постоянно заменялась свежей, то в крохотной емкости она уже пару дней спустя станет непригодной не то что для дыхания айнарэ, но и для смачивания его шкуры. Конечно, рядом с садком стояла бочка с чистой морской водой — Анхель все проклял, пока наполнил обе емкости. Но это всего лишь бочка, ее недостаточно для замены воды в садке. Туда таких требовалось вылить самое меньшее три. А как айнарэ отнесется к пресной воде — было неизвестно. Проще всего, конечно, было спросить у самого Кьяо, чем он и занялся следующим утром.       Айнарэ наморщил лоб и некоторое время думал.       — Я могу быть в пресной воде, но дышать придется легкими, а не жабрами. Пока не кончится шторм. После мне будет нужно вернуться в море, иначе — болезнь и смерть.       Анхель кивнул, принимая эту информацию к сведению. Ему было хоть разорвись: требовалось расспросить айнарэ об особенностях его тела, провести анализ крови и прочих жидкостей, изучить реакцию тканей на применяемые в «Трансмутаторе» катализаторы, приготовить основы под эликсиры… А еще — учить Юки и не забывать о собственных нуждах и хозяйстве. Отправлять мальчишку обихаживать живность он попросту боялся — на вторые сутки буря, казалось, стала только сильнее и злее, ему пришлось протянуть зачарованную веревку от дома до сарая и, выходя кормить животных и чистить стойла, хвататься за нее, чтобы не сбивало с ног. На расстоянии вытянутой руки уже ничего не разглядеть было от потоков ледяного дождя пополам с мокрыми снеговыми хлопьями. Пришлось доверить Юки готовку, приготовление кое-каких ингредиентов, которым некритичны были огрехи в способе нарезки или размере истолченных частиц. Удостоверившись, что мальчишка умеет читать и сможет прочесть его почерк, Анхель набросал список вопросов и периодически отсылал его опрашивать Кьяо, занимаясь подготовкой остального.       Иногда думалось: не выйди он после первого шторма собирать водоросли, или выйди позднее, когда раненого айнарэ расклевали бы чайки, все было бы куда как проще. Он бы потихоньку учил Юки, работал над собственными исследованиями, писал свой труд о сафаридовых конкрециях, вечерами не валился бы в постель без ног и с единственным желанием: немедленно уснуть на сутки. Анхель отметал эти мысли, ничего полезного они не несли, даже наоборот. Этак недолго было вместо укрепляющего эликсира сварить яд и отравить несчастную «рыбку» с концами.       Глаза боялись, а руки и разум работали, и, несмотря на кошмарную усталость, это приносило Анхелю удовольствие. В некоторой степени извращенное, конечно, ну так на то он и алхимик.              Буря бушевала целую декаду и унялась так же, как налетела — быстро и ночью. К утру — безмятежно ясному и хрустально-ледяному — о ней напоминало только полное безобразие в саду и на пляжике, и алхимику с учеником пришлось временно забыть обо всех опытах.       Первым делом, конечно же, вытащили и переправили в море совершенно измаявшегося в пресной воде Кьяо. Его раны на изумление быстро заживали, и только сломанная рука все еще доставляла проблемы. Анхель категорически запретил ее тревожить и снимать лубок — сустав должен был восстановиться как следует, а это дело уж никак не одной декады. Кьяо пыхтел, но подчинялся, уже уразумев, что перед трансмутацией ему нужно быть полностью здоровым. И даже набравшимся сил, так что, если он не передумает — никаких рисковых заплывов во владения сородичей! Затянув ненадолго глаза пленкой третьего века, что в его скудной мимике было эквивалентом человеческого закатывания глаз, айнарэ уверил, что не передумал и не передумает. Но вместо того, чтобы отлеживаться в морской воде, принялся в меру сил и разумения помогать собирать вынесенные штормом сокровища. А еще — ловить в изобилии набившихся в бухточку крабов, правда, тут было, скорее, соперничество за территорию, нежели желание отблагодарить людей за заботу. Юки чуть не ухихикался до икоты, глядя на эту охоту: крабы весьма рьяно старались ухватить айнарэ за хвост, когда тот проплывал над их скоплениями.       Проработав на свежем воздухе целый день, перетаскав из бухты в дом и в пристрой чуть не стог водорослей, забив несколько корзин выброшенным на камни плавником, люди еще и вечером продолжили трудиться, приводя в порядок разоренный бурей сад, поправляя сети, спиливая сломанные ветки, набирая в бочки свежую воду. Назавтра Анхель, оставив Юки на хозяйстве, отправился в Ракуйку: следовало показаться людям, сообщить родным ученика, что с Юки все в порядке, пополнить припасы, кое-что докупить в лавке травника. Дел было невпроворот, и желательно было все успеть до того, как налетит очередной шторм, ведь впереди — зима, зимние штормы хоть и краткие, но жестокие.       Анхель теперь гораздо лучше понимал, что, выбрав своим логовом Хеллет, он согласился и на отличную от привычной ему жизнь. В Димирском лесу все его хозяйство состояло из Серогрива да — изредка — кроликов, так же как тут, откармливаемых ради праздничных трапез. Но здесь все было сложнее. И намного! И, если учитывать, что к осени он увезет Юки в столицу, то нужно было уже сейчас начинать присматривать того, кому можно будет доверить усадьбу. Потому что сам он вернется снова к зиме, а потом, с началом тепла, опять уедет — и так будет не один год, ведь он все еще не стремился осесть на одном месте.              Буревой оправдывал свое имя. Передышка вышла короткой, всего в четыре дня. Но к новому шторму Анхель и его подопечные были уже готовы. И следующую неделю, пока за толстыми стенами Хеллета ярилась непогода, алхимик посвятил всецело исследованию айнарэ. Кьяо безропотно позволял ему сцеживать свою бледную кровь, час просидел с высунутым языком над склянкой, чтобы собрать достаточно слюны, над тем, чтобы добыть семя, пришлось помучиться: Кьяо, к изумлению Анхеля, сперва дико смущался, вплоть до едва не случившегося магического выброса. Пожалуй, только тогда до алхимика в полной мере дошло, что айнарэ еще очень молод, пожалуй, по людским меркам — не намного старше Юки. Пришлось успокаивать, а после и разбираться с тем, как именно не только возбудить Кьяо, но и довести его до высшей степени удовольствия, чтобы все-таки собрать нужный материал.       Вымокший, уставший, но довольный, Анхель отставил драгоценную колбу в заранее принесенный штатив со стазисом, не торопясь уйти наверх. Устроившись у садка, он принялся успокаивать подопечного, мягко поглаживая основание гребня и жесткие мембраны головных плавников, похожие на растянутые на хрящевидных остях перепонки. Айнарэ оказался необычайно тактильным созданием, хотя те зоны, что давали такую реакцию у него, не всегда соответствовали человеческим. Вот, к примеру, этот гребень, точнее, кожа у его основания. Или ладони. Или уши, вернее, головные плавники, выполнявшие роль ушных раковин: за ними располагались затянутые тончайшей кожей ушные отверстия, и требовалось быть весьма осторожным, чтобы не причинить дискомфорт, так как на воздухе эти органы становились весьма чувствительными.       — Ты ласков, Анхэ-э-эль, — подал голос Кьяо. — Так странно…       — У твоего народа так не принято?       — Нет. Это слабость. Привязанность — слабость. Ласка — слабость. Наши брачные игры — это боль и кровь, в них решается, кто будет вынашивать мальков, а значит, станет уязвим на какое-то время.       — Жуть, — передернулся Анхель. — Дикость и жуть.       Айнарэ только печально усмехнулся.       — Мы и есть дикие. Недалеко уплыли от акул, разве что говорить научились да руки отрастили.       — Ты очень умен, Кьяо. Твоя речь сейчас совсем не похожа на то, что я слышал при нашем знакомстве.       На бледной коже айнарэ приглушенно замерцал рисунок — Анхель уже понял, что так выражаются обуревающие Кьяо сильные чувства.       — У меня хорошая память. И слух.       Анхель вопросительно приподнял бровь.       — Твои уроки с Юки. Я слушаю их.       Теперь брови Анхеля едва не дезертировали с богами предназначенного места. Настолько чуткий слух? Ох… Ничего себе!       — Это интересно, — по-своему понял его изумление Кьяо. — Как ты рассказываешь, это очень интересно! Я не все понимаю, но не могу не слушать.       Анхель же пытался припомнить, не говорил ли он чего-нибудь, что могло бы обидеть айнарэ. Вот разве что…       — Я тебя рыбешкой называл. Прости.       Кьяо тихо засмеялся, сполз под воду, но и там продолжал еще булькать, только махнул над поверхностью рукой, мол, иди, дай отсмеяться. Мысленно вздохнув с облегчением — не обижается! — Анхель забрал штатив и ушел переодеваться в сухое, отогреваться и продолжать исследования.