Жемчуг дураков

      Буревой подошел к концу, хотя это ничуть не значило окончания сезона зимних штормов, просто они стали не такими яростными и продолжительными, налетая на один-два дня и отступая, иногда даже позволяя выглянуть бледному зимнему солнышку. Чаще, конечно, небо все равно закрывала снеговая хмарь, просыпаясь колкими крупинками, которые слизывали ветра. В саду усадьбы снег задерживался только потому, что Анхель и Юки периодически поднимали сети, слегка присыпали снег водорослями и накрывали получающийся «слоеный пирог» сверху. Такие хитрости Анхелю рассказал Юки, пояснив, что убирать водоросли потом, весной, не будет нужды: перекопать землю, и размокшая от талой воды кашица станет хорошим удобрением для тощей почвы. Он вообще много чего рассказал, рыжий умница, Анхель не мог нарадоваться на способного ученика, схватывавшего все на лету, умудрявшегося вести хозяйство и ухаживать за Кьяо и живностью в те дни, когда сам Анхель безвылазно застревал в лаборатории, экспериментируя с эликсирами «Трансмутатора». Юки же брал Серогрива и возок, спускался за продуктами, отвозил готовые снадобья заказчикам, ни разу не перепутав и не ошибившись.       В спокойные дни они перетаскивали Кьяо в бухту, и тот осторожно плавал, разрабатывая заживающую руку, иногда покидая защиту скальной стены, но не отплывая далеко. Охотился, возвращаясь с добычей и сытый, довольно улыбался во всю острозубую пасть, выбираясь на обледеневшие камни, словно бесстыжая купальщица — на горячий песок. Анхель уже знал, что тело Кьяо не настолько чувствительно к перепадам температуры, как человеческое, так что не волновался о возможной простуде подопытного. Тут уследить бы за Юки, которого тоже тянуло на берег, как на аркане.              Над водой все звуки разносились далеко, и негромкий разговор Анхель услышал, еще даже не добравшись до начала лестницы, рокот моря не мешал: слух уже давно привык к нему и отсекал, как отсекается шелест листвы в лесу или шорох ветра по пустынным дюнам.       — Осторожнее, ты промокнешь и можешь заболеть.       — Да ну, я только…       — Юки! Анхэ-э-эль ведь просил тебя.       — Я просто хочу быть полезным!       — Глупый малек, — прозвучал переливчатый смешок айнарэ. — Ты уже полезен, неужели не понимаешь?       — Но что я?..       — Все, Юки. Без твоей помощи Анхэ-э-эль вряд ли смог бы проводить столько времени, пытаясь мне помочь. А значит, я в долгу у тебя. И у него.       — Да ну, скажешь тоже — у меня! Вот учитель…       — У вас обоих, Юки. И я благодарен. Бери-ка рыбу и иди в тепло. Иди-иди. Я еще нырну за теми раковинами.       Анхель понимал, что айнарэ, скорее всего, знал о его присутствии за скалами на тропе. Слух у него был в самом деле острейшим. Значит, сказанное предназначалось им обоим. Он не стал смущать Юки, сделав вид, что только что подошел, но заметил себе, что с учеником следует поговорить на тему полезности. Юки ведь был настоящим спасением — не будь его, Анхель не справился бы одновременно со всем, а отказываться от безумной и безумно-интересной задачи по превращению айнарэ в человека совершенно не хотелось. Даже учитывая то, что об этом опыте, сколь бы удачным он ни был, никогда не узнает никто из коллег.       Спустившись, он аккуратно собрал в корзину то, что не унес Юки, дивясь размерам гигантских устриц, добытых Кьяо, и гадая, не будет ли в них жемчуга, уже настоящего, и добрался до окаймляющей бухту гряды, устроился на гладко зализанном волнами камне, шершавом и седом от соли. Высокая вода позволяла Кьяо беспрепятственно миновать ворота бухты, но не закрывала гряду целиком. Анхель немного тревожился за айнарэ: скоро должен был начаться отлив. Всматривался в свинцово-серую воду, но все равно пропустил момент появления Кьяо. Тот вынырнул у самого камня стремительным хищным движением, едва не заставив Анхеля свалиться с облюбованного места.       — Кьяо!       — Прости, — без особенного раскаяния повинился айнарэ, улыбаясь.       По его лицу и телу стекала вода, пятна слегка светились, а глаза сверкали живым блеском. Таким он нравился Анхелю куда больше, чем месяц назад. Он удивительно быстро восстановился после ранений, но алхимик пока что точно не знал, благодарить ли за это эликсиры, которые он готовил для айнарэ, или же таково было свойство организма самого морского певца.       — Я нашел для тебя кое-что, — Кьяо подпрыгнул на волне и плюхнулся на камень, обдав алхимика брызгами. Но возмутиться Анхель не успел: развернувшись к нему, Кьяо протянул руку и раскрыл ладонь. На сероватой коже мягким лилово-пурпурным огнем заиграла ориата размером с чаячье яйцо.       — Всемилостивые боги! — выдохнул Анхель, не решаясь дотронуться до редкостного сокровища, за которое удавился бы не только хранитель королевской казны, но и все маги Ванделара, а тем паче алхимики.       Ориаты или же «кровь Всематери Нуны», драгоценные камни, которые очень редко выносило море, ценились за способность не только проводить магию, но и накапливать ее в себе почти бесконечно. По крайней мере, в столичной Академии уже без малого семьдесят лет длился эксперимент по насыщению магической энергией камешка в три раза меньше того, который лежал сейчас на ладони Кьяо, и та ориата все еще не была заполнена даже наполовину. А какова магоемкость этой — Анхель не брался даже представить. Но главная ценность ориаты была не в этом, а в способности быть катализатором некоторых сложных процессов в алхимии.       — Кьяо, теперь я уверен в успехе! — хрипло от волнения выговорил Анхель, крепко сжимая переданную ему ориату. — Я уверен, слышишь? У нас все получится!       — Я верю в тебя, Анхэ-э-эль, — пропел айнарэ, довольно прикрывая глаза пленочкой третьего века.       

***

      — Ну вот и чего ты натворил? — неделю спустя ворчал на Кьяо Юки, в который раз не дозвавшись учителя на обед. — Он же так совсем заработается!       — Но я не думал, что так будет, — виновато разводил руками айнарэ, пережидающий очередной шторм в уже ставшем привычным садке. — Тот урок, когда он рассказывал тебе о «крови Всематери»… Мне показалось, что это было бы хорошим подарком к Бездне Холода.       — Ага, хорошим. Только кто б учителю напомнил о празднике! — досадливо поморщился Юки. — Он и об обычных-то трапезах забывает через две на третью. Ну, рыбешка, удружил.       — Позови его, Юки. Когда сможешь — позови, я поговорю с ним.       Мальчишка уселся на низкую лавочку у садка, прислонившись плечом к раме.       — Попробую. Только… ты уверен, что он тебя послушает?       — Я очень постараюсь, — Кьяо мягко провел когтистой рукой по колючему рыжему ежику на макушке Юки. — Все будет хорошо с твоим учителем.       Анхель, замерший у дверей в пристрой, хмыкнул, заставив юных заговорщиков подскочить совершенно одинаково.       — Я, конечно, рад, что вы так за меня тревожитесь, но, право, не стоит. Разум все еще при мне, и огонь ориаты не затмил его. Просто нельзя было прервать процесс катализа.       — Ох, учитель! Значит, теперь вы можете нормально поесть и выспаться? Я сейчас все разогрею! — подорвался с места Юки.       Анхель рассмеялся и кивнул:       — Буду очень тебе благодарен, ученик.       А когда мальчишка умчался на кухню, занял его место, поглядывая на слегка смущенного айнарэ, погрузившегося в воду по самые глаза.       — Я уже говорил тебе, Кьяо, ты очень умен. Я ведь упоминал об ориатах вскользь, не заостряя на этом внимание.       На коже айнарэ замерцали узоры. Он нырнул с головой, и Анхель в который раз поймал себя на каком-то ранее не свойственном ему приступе умиления. Чем дальше, тем лучше он узнавал этого юного морского певца, и тем глубже становилось понимание: Кьяо отличен от прочих своих сородичей. Ним в великой мудрости и великой же жестокости своей даровал ему острый разум, не наделив силой. И… не был ли тот гибельный шторм, выбросивший израненного айнарэ в бухту Хеллета, изъявлением божественной воли? Анхель уже почти уверился в этом. Боги могут быть жестоки и суровы, но они всегда справедливы. Теперь же маг подумал, что, обладай Кьяо еще и силой вдобавок к разуму, лет через десять, возможно, и меньше, у айнарэ Туманного берега появился бы такой предводитель, который смог бы поднять этот народ на ступеньку выше в развитии. Но его не будет. И, с одной стороны, это вызывает сожаление, а с другой — радость человека, который видит упущенную возможность исконного врага и опасного хищника стать еще опаснее. Не стоило равнять всех айнарэ по Кьяо, не стоило забывать о том, что они — людоеды и твари намного опаснее акул, спрутов и прочих неразумных хищников моря. Кьяо был все-таки уникален.       Он бы встал и отправился на кухню, вкушать заслуженный отдых и обед, но Кьяо всплыл и поднялся на хвосте над краем садка, то открывая рот, то снова смыкая губы в тонкую полоску. Это было так по-человечески, что Анхель даже удивился, впрочем, Кьяо уже не раз демонстрировал большую человечность, нежели его сородичи.       — Ты что-то хотел сказать, Кьяо? — подбодрил маг, мягко касаясь ладонью мокрого плеча айнарэ.       — Да. Прежде чем начать превращение, я хочу знать, чем я могу тебя одарить. Ведь после сокровища Всеотца станут мне недоступны.       Анхель изумился настолько, что даже всплеснул ладонями:       — Кьяо, да уже одной ориаты довольно! И это я уж молчу о жемчуге, который мы с Юки наковыряли из устриц!       Айнарэ упрямо плеснул хвостом.       — Этого мало. Не спорь, Анхэ-э-эль, я чую, что этого мало. Плата должна быть равной деянию. Ты спас мне жизнь и готовишься изменить ее так, чтобы я смог жить и далее. Это… бесценно. Даже если я принесу тебе корзину ориат, этого будет недостаточно.       Анхель молчал, позволяя ему выговориться, и когда айнарэ умолк, еще некоторое время обдумывал внезапно пришедшее ему на ум. Мысль отдавала отчетливой безуминкой, но… разве не было безумием уже все то, чем они втроем тут занимались, включая Юки? И разве не поощряли добрые боги дерзновенных, желающих шагнуть за привычные границы?       — Я скажу тебе о плате после того, как нам удастся все задуманное. Для этого тебе не понадобятся плавники и хвост, можешь не волноваться. Но все это будет иметь смысл лишь тогда, когда успешно завершится трансформация твоего тела. Не волнуйся попусту. Сегодня и завтра будем отдыхать и набираться сил.       Когда он уже почти покинул колодезный пристрой, Кьяо окликнул, снова привставая в садке:       — Благодарю, Анхэ-э-эль. Благодарю, что не говоришь «если».       Отвечать Анхель не стал, только кивнул и поспешил на кухню, откуда уже доносились ароматы свежего хлеба и горячей похлебки, заставляющие уже давненько пустой желудок алхимика оглушительно требовать своего.       

***

      Так уж вышло, что Анхель привык отмечать праздники в одиночестве. Не стремился попасть в город или в деревню, если был в пути, хотя и не отказывал себе в веселье, если все-таки попадал. В приюте воспитанников не баловали ни угощением, ни подарками, после, во время учебы в Академии, пару раз попав под руку подпивших студентов из смежных Академий, он зарекся выходить из общежития в такие дни. Ну а потом… Не всякий крестьянин будет рад увидеть мага на празднике, если, конечно, это не свой травник или целитель, давно знакомый вдоль и поперек. В городе с этим было куда как проще, но и там в нем мага выдавал магистерский венок. Люди, лишенные божественной искры, всегда относились к одаренным с опаской, наверное, это было что-то из глухой древности, когда шаман племени мог как помочь, так и наказать.       В любом случае, спускаться в Ракуйку, если день Вершины зимы выдастся более-менее погожим, Анхель не планировал. А вот Юки собирался отправить к родным — пусть повеселится. Об этом и намекнул мальчишке накануне. И был слегка удивлен категорическому отказу.       — Но почему, Юки?       — Потому что тогда, учитель, вы наверняка запретесь в лаборатории, и Кьяо вообще останется в одиночестве, и что это будет за праздник?       — Хм. А если я пообещаю не запираться в лаборатории? — усмехнулся Анхель.       — Все равно до завтра шторм не перестанет, — упрямо боднул воздух свежеобритой головой Юки. — Так что и говорить не о чем.       — Ну, раз так… Будем готовиться к празднику. Где свечи лежат, ты знаешь, тесто на лепешки я замешу сам, Козу для молочного супа подою и кроля зарежу тоже, а на тебе — тесто для лапши и овощи.       Юки просиял и унесся в пристрой, доставать коробку со свечами из местного коричневатого воска, так замечательно пахнущего вересковым медом и летом. Анхель, укутавшись по макушку, отправился наружу, взяв ведерко с крышкой — без нее он рисковал принести не молоко, а изрядно солоноватого молочного снега.       Впервые за довольно много лет Анхель согласился изменить своим привычкам. Вместо холодной лаборатории будет украшенный свечами и сухими травами алтарь, камин, угощение и немного вина, разговоры с учеником и Кьяо, который вполне может пару часов провести не в садке, а в бадье для стирки. Занимаясь приготовлениями, Анхель сознательно отбросил привычку анализировать все, что делает и говорит, позволяя себе просто наслаждаться предпраздничным настроением, незатейливыми рассказами Юки, раскрасневшегося в жарко натопленной кухне. Мальчишка сноровисто вымесил тягучее пресное тесто и вытягивал его в тонкие тестяные нити, словно это была овечья пряжа, хотя Анхель сперва думал, что он просто раскатает пласт и нарежет его, как это делали в Димире. Он даже отвлекся от потрошения кролика, залюбовавшись точными и ловкими движениями, в который раз мысленно вознося хвалу Тое и Веле за свою удачу. Потихонечку просачивалось в разум понимание: Юки не остановится на малом мастерском венке. Было в мальчишке что-то, незримо роднившее их. То ли тонкая авантюрная жилка, оплетающая сердце, то ли неугомонное шило приключенца, спрятанное богинями в самом «надежном» месте организма и периодически покалывающее в оное.       Наставник Валлен был прав, говоря, что настоящим мастером — не по умениям и навыкам, а в душе — он сможет стать лишь тогда, когда взрастит своего собственного ученика. Когда своими руками поставит ему руку, своими глазами увидит первый простенький эликсир, сваренный под неусыпным надзором, но без вмешательства. Когда приведет его к Чаше испытания, а после каждый год будет приезжать на экзамены и с гордостью слушать, как ученик отвечает, а то и подкидывать каверзные вопросы. Когда — и, конечно же, если, — ученик без сомнений прибавит к травам на щеках малозаметную тонкую вязь личного знака учителя. Аккуратно укладывая в горшок кроличье мясо и ровно пошинкованные Юки овощи, Анхель думал — осторожно, словно ступал по тонкому льду — как предложить Юки этот знак. И усилием воли заставил себя пока что прогнать эти мысли: не ко времени они. Вот когда наступит лето, когда он лично проэкзаменует мальчишку на предмет всех тех знаний и умений, что понадобятся первогодке в Академии травников и алхимиков, когда приедут в столицу — тогда и предложит. Впереди еще половина долгой суровой зимы и неласковая здесь, на Туманном берегу, весна. Впереди, помилуйте добрые боги, эксперимент с «Трансмутатором», и, выкладывая в углубление алтаря еще горячие лепешки-подношение, Анхель искренне и горячо молился всем богам разом.       «Пребудьте одесную меня, Тоя и Вела, направьте руку мою, влейте в жилы мои силу вашу. Пребудь ошую меня, Ним, в руки мои отдай дитя свое, позволь ему измениться, не прерви своим копьем течение жизни его. Отступись, Мар, обойди взглядом своим сей дом и жизни наши, и кровных наших. Благословите нас, Анах и Нуна, на добро и мир в день и в ночи. Благодарение мое вам, Хранящие и Защищающие, за дом, за ученика, за доверившегося мне, за дар мой».       Рядом тихонечко шевелил губами Юки, молитвенно сложив на груди ладони с вырезанной из перламутра рыбкой, потом, коротко и вопросительно глянув на Анхеля, уловил поощряющую улыбку и опустил свое подношение рядом с лепешками. Тяжело плюхнуло сзади, и Кьяо, подтягиваясь на руках, дополз до алтаря, прокусил себе запястье и щедро пролил бледно-красную кровь на фигурку Нима. Анхель только кивнул, глядя на то, как впитываются капли в камень. Вниз не упала ни одна. Сам он потом, устроив Кьяо обратно в бадейке, поручил Юки вытащить из печи горшок с крольчатиной и вышел к колодцу. Полная, с горкой, горсть чистого алхимического серебра тихо плеснула и канула на дно.       Ну а потом было застолье, свою долю угощения — сырые кроличьи потроха, яйца и кусок рыбы — получил и Кьяо, осторожно попробовал кусочек лепешки, поцокал: «Непривычно, но вкусно». Люди же воздали должное плодам своего труда, вкусив и пряного молочного супа с лапшой, и тушеной крольчатины, и вареных в сушеных листьях восковника яиц, ставших от этого синевато-лиловыми. Для себя Анхель, если уж что-то и делал, то в лучшем случае кролика тушил, если оказывался в Вершину зимы в димирском логове, а вот так, чтоб на столе стояли все блюда, что полагались по традиции для праздничной трапезы — он и не помнил, когда такое было. Пожалуй, что… никогда?       И были тихие посиделки у камина, и Кьяо, с позволения Анхеля, тихо-тихо спел что-то на своем языке, очень стараясь сделать это так, чтобы не ударить по людям магией айнарэ. Юки все время, пока переливался и плескал мягкими волнами по камням нежный голос айнарэ, просидел с приоткрытым ртом, завороженный, но быстро опомнился, стоило Кьяо замолчать.       — Ух ты-ы-ы! — протянул как-то даже благоговейно, и Анхель вполне разделял эти его чувства. Шутка ли: они вторыми среди людского рода услышали самое настоящее пение айнарэ, после Фэуса Певца Богов. Только безумие им, пожалуй, не грозило.       — Я пересох, Анхэ-эль, — смущенно и жалобно глянул Кьяо. — Верни меня обратно. Наверное, я сейчас усну.       Анхель подхватил его на руки, отнес в садок, обеспокоенно осмотрел, но айнарэ только отмахнулся от его тревог:       — Я объелся. И немного устал без воды. Все хорошо, не тревожься.       Конечно, маг тревожился: как раз через три дня был запланирован прием первых, подготавливающих тело к изменениям, эликсиров. Но заставил себя успокоиться и вернуться к Юки, сесть в кресло, отдав ученику свернутый вдвое тюфяк и свой старый спальный мешок, на которых тот и устроился со всем роскошеством у камина, болтая ногами в полосатых шерстяных носках и слушая истории. Анхель знал их несчетно, частью услышанные в долгих путешествиях, частью случившиеся с ним самим. Под эти байки Юки и задремал, свернувшись клубком, и Анхель не стал его тревожить, только принес из спальни ученика теплое одеяло да подкинул еще дров в камин. Сам же, допив вино и выкурив еще трубочку, ушел наверх, постоял у двери в лабораторию, хмыкнул и тоже отправился в постель. Утром Анах благословит, ночью же Нуна разум туманит.