Жемчуг дураков

      — Легко и просто не будет.       Анхель медленно и тщательно отмерял в тонкую колбу капли эликсира, деготно-черного и вязкого, да и на вкус должного быть горько-вяжущим, хотя сам он его не пробовал, но запах черноголова намекал на это ясно. Запах и консистенция были правильными, но Анхель не знал, насколько этот эликсир, в трудах по «Трансмутатору» поэтически названный «Черным змеем», подействует на айнарэ. Он, конечно же, кое-что изменил в пропорциях ингредиентов, основываясь на реакции крови и телесных проб Кьяо, но ни в чем не был уверен. Однако эта неуверенность пряталась в самом дальнем темном уголке разума, надежно запертая волей алхимика. Он не мог, не должен был показывать даже малейшую тень сомнений ученику и пациенту. Да, пациенту, и только так — называть Кьяо подопытным он не мог, хотя по сути так оно и было.       — Я готов, ты же знаешь, — пробормотал айнарэ, прижимаясь спиной ко дну садка, который специально для этого дня уменьшили в высоту, сменили воду на чистую морскую пополам с колодезной, и теперь она едва-едва покрывала его тело.       — Знаю. Юки, воду.       Мальчик подал колбу с чистейшей, трижды пропущенной через перегонный куб водой. Анхель влил ее в эликсир и принялся медленно размешивать, добиваясь однородности. Наконец, удовлетворившись результатом, опустился на колени и приподнял голову Кьяо, прижимая к его губам край колбы.       — Одним глотком. И постарайся сдержать эликсир внутри, даже если будет тошнить.       Кьяо сделал долгий глоток, сомкнул губы, но взамен вытаращился так, что его глаза, кажется, были готовы выпрыгнуть из орбит. Анхель мягко прижал к его рту ладонь, все так же удерживая голову айнарэ, не позволяя ему нырнуть. Сперва эликсир должен был стечь по пищеводу в желудок и частью впитаться в ткани, а частью — смешаться с желудочным соком. Начинал действовать он сразу, вызывая у пациента состояние каталепсии, при этом оставляя его в полном сознании. И, судя по внешним признакам, пока что все шло правильно.       — Юки, валик. Опускай на дно.       Анхель медленно и осторожно уложил Кьяо на сшитый специально для этого момента кожаный валик, позволяющий айнарэ погрузиться в воду с головой, но при этом удержать верхнюю часть тела выше нижней. Носовые щели сомкнулись, жаберные — раскрылись, значит, дыхательная функция в норме.       — Юки, обогатитель.       В воду над жабрами опустились стеклянные трубки, соединенные с колбой, в которой сама собой бурлила бесцветная жидкость — все это должно было насыщать воду кислородом. В том состоянии, в котором пребывал сейчас Кьяо, он не будет питаться, следовательно, не будет и выделять, он недаром постился перед началом почти двое суток и выпил мало не бочонок очищающих эликсиров, проведя эти два дня в бухте. Хорошо, что вода там сменялась быстро, а смущаться бурных процессов очищения Кьяо перестал уже к концу первого дня, устав и смирившись с некоторыми неудобствами.       — Все хорошо, Кьяо. Все идет правильно. Мы с Юки будем рядом.       Глаза айнарэ медленно затянулись третьим веком и так и остались полуприкрыты, но Анхелю хватило этого, чтобы понять, что его услышали и поняли.       — Через два часа начнется первый этап. Юки побудет с тобой. Я скоро приду.       Мальчик устроился на низкой скамейке в поле зрения Кьяо, негромко заговорил, рассказывая ему какую-то людскую легенду. Анхель, забрав все ненужное, поднялся в лабораторию. Следовало подготовить следующий эликсир — «Алого спрута». Самый последний ингредиент он добавит уже там, внизу.              Еще на стадии обдумывания эксперимента Анхель вспомнил о, пожалуй, самой важной части «Трансмутатора» — крови. В случае с принцем Тормундом была использована кровь его отца: ближайшего родича и человека того пола, который требовалось получить после изменений. В их же случае стать донором вызвался Юки. И тому было множество причин. Первой из них была близость донора и акцептора по возрасту, второй — желаемый пол, Кьяо недвусмысленно заявил, что становиться самкой человека не желает, потому что вынашивание мальков его пугает. Учитывая обычаи айнарэ… Анхель его прекрасно понял. Третьей по счету, но оттого не менее важной причиной было то, что измененный вместе с толикой крови донора получит некоторую похожесть на него, а здесь, на побережье, было множество светлокожих и рыжих. Еще один никого не удивит, а родственные черты станут камешком на весах доверия людей Ракуйки — Анхель не забывал и о том, что люди из ниоткуда не появляются, так что придется озаботиться легендой для Кьяо. Он уже все продумал: сообщит главе Ярвену, что очередной шторм вынес в бухту неизвестного юношу, который вследствие шока и травмы головы потерял память. Конечно, сколько-то там запросов Ярвен разошлет, но мало ли кораблей погибает в зимних штормах бесследно? Межостровное сообщение прекращается только на время месяца Бурь, а он уже прошел. Да и Белая коса слишком близко, тот, кто выжил в зимнем море и не попал в лапы айнарэ — просто богами отмеченный счастливчик. Так что станет Кьяо беспамятным найденышем, и, как все, подобные ему, получит имя Нимир — «дар Нима». В его же случае это вполне будет уместно использовать как имя рода, первым оставив «Кьяо». Он уже знал, что именно значит это сочетание звуков в языке айнарэ. «Острие копья». Полное имя Кьяо, которое только он и мог произнести, значило «блик, танцующий на острие копья в теплом течении». Очень поэтично, если не вспоминать, как айнарэ управляются с короткими своими копьями, заменяющими им любое оружие. Единожды виденная картинка всплывала из памяти на обратной стороне век, и Анхель быстро накапал себе успокоительной настойки, немного, только чтобы прогнать нервную дрожь из рук.       Итак, «Алый спрут». Это не один, а семь эликсиров, которые смешиваются в определенных пропорциях с кровью донора. Каждый отвечает за свое, и преобразование начнется только в тот момент, когда в кровь пациента попадет самый сильнодействующий, а потому вводимый последним — эликсир костной пластичности.       Через семь часов для Кьяо, впрочем, нет, для всех троих должен был начаться сущий кошмар, и Анхель, споив ему первую часть «спрута», снова поднялся наверх, собирая в широкий удобный ящичек все, что только могло понадобиться для немедленной помощи при любом осложнении. Ну и успокоительное для Юки — в первую очередь. Затем, сменив мальчишку, отправил его плотно поесть — «Проверю!» — и потеплее одеться, а еще перенести в пристрой тот самый тюфяк, спальный мешок и пару шерстяных пледов.       Можно было бы перетащить садок в лабораторию, можно. Но холод был предпочтительнее, да и пристрой, если магия Кьяо выйдет из-под контроля, все-таки восстановить проще, нежели очень дорогое и сложное оборудование.       «Хватит заговаривать себе почесуху, магистр-алхимик первого ранга Анхель Круак!» — как можно более злобно мысленно рявкнул он на себя же, прижал на пару минут гладкие опаловые зерна на висках и снова склонился над садком, осторожно сжимая тонкие ледяные пальцы Кьяо.       — Я здесь. Все хорошо.              Сменяя друг друга или же вместе, Анхель и Юки пережили эти семь часов ожидания. Но вот, наконец, пришел час последнего эликсира из «спрута», и, прежде чем влить его в Кьяо, алхимик пытливо взглянул на ученика:       — Юки, это будет не самое приятное зрелище. Ты можешь подняться наверх…       — Простите, учитель, но нет, — твердо отказался мальчишка. — Я останусь здесь, с братом.       Анхель испытал очень странное и непривычное ему чувство, которое пока не сумел ни опознать, ни дать ему имя. Просто на миг в груди стало тесно, а в горле — горячо и колко, так что пришлось пару раз сглотнуть, прогоняя из голоса хрипоту.       — Что ж, твой выбор. Выпей, — Анхель протянул ему кружку горячего травника с изрядной долей успокоительного и кроветворного эликсиров, дождался, пока она опустеет, кивнул и скомандовал: — Ланцет и ремень.       На жилистом запястье Юки уже алела залитая специальным клеящим составом рана, и ланцет алхимику был нужен лишь затем, чтобы аккуратно подцепить край этой клеевой нашлепки и снять ее. Подставив под тонкий алый ручеек колбу, Анхель проследил, чтобы крови набралось ровно столько, сколько нужно, и набросил на рану запирающее плетение. Отставив колбу, он широким мазком нанес на кожу обезболивающий состав и быстро стянул края тремя стежками, наложил заживляющую мазь и забинтовал.       — Все, натягивай перчатку, чтобы не намочить повязку. Приготовь полотно, через две минуты я выну Кьяо из воды, обернешь его.       — А почему ему нельзя оставаться в воде, учитель? — поморщив лоб в поисках собственного ответа, все-таки спросил Юки, закончив приготовления.       — Потому что нужно, чтобы у него заработали легкие. Жабры отомрут в процессе трансмутации, я боюсь, придется вычищать отмирающие части вручную.       — Это будет… больно?       — Да, — не стал лгать Анхель. — Больно и грязно.       Юки стиснул губы и отрез тонкого полотна в кулаках. Но промолчал, только внимательно смотрел, как вливается в его кровь струйка эликсира, как перемешивается и превращается в белесое и вязкое, мучительно-медленно даже не стекающее, а словно вползающее в приоткрытые губы айнарэ.       — Часы, Юки!       Столь же мучительно-медленно, казалось, перетекал из одной колбы в другую песок.       — Полотно. Придержи хвост. Вот так, осторожно.       Закутанное в полотно тело айнарэ безвольно распласталось по приготовленному тюфяку, и только выпуклая грудная клетка двигалась немного резкими рывками, которые становились все более судорожными, неровными. И вместе с тем засветились все пятна и полоски на серой шкуре, запульсировали в такт с его вдохами, вспыхивая все ярче. Показалось даже, что они, эти пятна, расплывались по серому фону, захватывая все большую площадь, перемешивались. И тем более жутко было то, что Кьяо не шевелился, ни пальцем не шелохнул, и даже глаза не открыл до конца. Анхель, конечно, знал, что таково действие «Черного змея», и оно должно продлиться до самого конца трансформации, не позволяя пациенту биться от боли и еще больше навредить себе. Но все равно в живот словно запихнули кусок льда.       Трансформация началась одновременно, а не ступенчато, и, хотя Анхель чего-то такого и ждал, все равно надеялся, что за процессом получится следить. Не получалось: не хватало глаз, чтоб отметить разом все. Он думал, что жабры придется вычищать, держа жаберные щели открытыми, и даже приготовил четыре костяные лопатки, для себя и Юки, но вышло все иначе. Продолговатые щели вывернулись наружу, как скверные раны, и на глазах багровеющие, а затем и чернеющие бахромистые ряды жабр казались в них опухолевыми наростами. Они сморщились и отпали, и Анхель едва успел смахнуть их с краев отверстий, как те сомкнулись и начали срастаться, оставляя сперва красные выпуклые рубцы, потихоньку бледнеющие и рассасывающиеся. Одновременно с этим под кожей, жировой прослойкой и мышцами щелкало, бугрилось, двигалось, отчего все тело айнарэ казалось выламывающимся в непрерывных судорогах. Сквозь эти влажные щелчки пробился сперва хрип, потом прерывистый стон, потом Кьяо закричал, когда лопнула истончившаяся кожа вдоль всего хвоста. Сияние пятен слилось в сплошную пелену, ослепившую людей и скрывшую все дальнейшие превращения. Анхелю пришлось вытолкать Юки из пристроя, да и самому выставить щит, выдерживая давление чуждой магии. Тело Кьяо казалось вытянутой сверкающей жемчужиной, к которой маг не смог подойти, словно все его участие в творящемся действе закончилось с вливанием в айнарэ последнего эликсира «Спрута». Хотя Анхель знал: после трансформации, если она завершится правильно, и Кьяо выживет, он будет больше походить на младенца по умениям и реакциям, ему придется научиться заново управлять всем своим телом. И тогда и алхимическое искусство, и обычная человеческая помощь будут очень нужны.       — Учитель, что… Что это? — перекрикивая низкий гул магии и надсадный, на пределе сил, крик раздираемого ею существа, спросил Юки, даже не осознавая, что, как ребенок, прижимается к Анхелю в поисках защиты.       — Айнарэ — дети магии, ее в них слишком много. Она вступила в реакцию с моей, вложенной в эликсиры, и с твоей, заключенной в крови. Что получится, предугадать не могу, прости, ученик. Нужно ждать.       Юки закусил губу и из-под ладони, как на солнце, смотрел на жемчужные переливы непроницаемой пелены, и Анхель видел, как его разрывает от желания быть рядом с тем, кого сам назвал братом, хоть как-то облегчить его участь — и невозможности этого. Понимал, потому что и сам чувствовал то же самое, только он, кроме всего прочего, был магом, ученым — и его злило ограничение его участия в эксперименте. Впрочем, Анхель быстро обуздал свои чувства, запоминая хотя бы то, что было доступно. Жаль, не засек время, когда магические потоки слились. И не мог пока что оставить Юки, чтобы взять из лаборатории водяную клепсидру на три часа. Хотя…       — Юки, в лаборатории на стеллаже большие водяные часы в костяной оправе, принеси. И мой журнал с письменным прибором. Попробуем записать ход процесса, по крайней мере то, что видели.       — Да, учитель.       Анхель одобрительно кивнул вслед вылетевшему из кухни Юки: молодец, сумел оставить рефлексии за бортом. Хотя обольщаться не стоило, сколько бы ни продлилось преображение, мальчишка все это время будет волноваться о Кьяо. Значит, спать его сегодня придется уложить со снотворным и успокоительным.              Колба клепсидры переворачивалась дважды, и за это время Анхель успел почти силком впихнуть в ученика обед, выгнать его на улицу, чтобы задал корма живности и просто проветрил голову, исписать с пяток страниц, скрупулезно описывая ход эксперимента и строя теории, снова накормить Юки и напоить его эликсирами, а потом — уже зевающего — отвести в спальню, пообещав, что сразу разбудит, если что-то изменится. Но ничто не менялось, кроме того, что Кьяо перестал кричать еще на третьем часу, и теперь только магические потоки гудели и потрескивали. Анхелю пришло в голову, что такой массив магии мог бы изрядно зарядить ориату, но принести ее и придвинуть в поле действия он так и не решился: не был уверен, что в этом процессе не важна каждая толика магической энергии. А если не хватит? Нет уж, рисковать настолько глупо он не собирался.       Свечи в резном костяном шандале, купленном уже здесь, в Ракуйке, догорали, распространяя нежный запах меда, давно остыл травяной взвар в толстостенной кружке, выпало из пальцев мага перо, оставив маленькую кляксу на грубоватой бумаге журнала в обшитой кожей обложке, и сам маг уснул, уронив голову на локоть. В кухне все еще было тепло, да и сидел он спиной к медленно остывающей печи, накинув на плечи теплый шерстяной плед. В пяти шагах от него была настежь распахнутая дверь в колодезный пристрой, и за ней все еще ярилось перламутровое сияние незнакомой, безжалостной магии, перемалывающей, рвущей на части и собирающей заново, в уже ином порядке тело юного айнарэ, дерзнувшего пожелать измениться.       Свечи догорели, и стало заметно, что за окнами уже не беспроглядная темень. Но еще и не рассвет. Там, за толстыми, чуть оплывшими фасетами хрустального стекла над морем, в полном штилевом безветрии колышущимся в страшной, мерной, мертвой зыби, в небе билось и плясало жутким шлейфом сияние, которое в здешних широтах почти никогда не видели. Оно было похоже на рваные газовые покрывала танцовщиц с островов Роа, на светящиеся испарения трясин Хомгира и зыбкие миражи Соленой пустоши. Но — вот удивительно! — никто из людей, живущих на Туманном берегу, в эту ночь не видел никакого сияния. Ни один человек не сумел остаться бодрствующим в этот час, даже вахтенные находившихся в море судов. Никто не увидел, как мертвенно-зеленые переливы сменились золотыми, затем алыми, а после и вовсе растаяли.              Анхель проснулся как раз в тот момент, когда его затекшее, онемевшее от неудобной позы тело было готово сползти на пол и брякнуться о каменные плитки, как потрошенная, но еще живая жаба с разделочной доски неумехи-подмастерья. Разум, в отличие от тела, натренированный долгими годами бродяжьей жизни, очнулся гораздо раньше. Отметив, что не ощущает больше давления чуждой магии, Анхель медленно поднялся, вышагнул из-за стола и быстро размялся, даже не поворачиваясь в сторону пристроя. Сперва привести тело в порядок, чтобы иметь возможность реагировать, а не кряхтеть от простреливающей спину боли — таков был его приоритет, результат жизненного опыта. Только убедившись, что может нормально двигаться, Анхель, наконец, развернулся, вглядываясь в темноту пристроя. Прищелкнул пальцами, не особенно надеясь на то, что в буйстве магии уцелела старинная лампа, но в темноте мгновение спустя задрожал, потихоньку разгораясь, желтый огонек. Алхимик шагнул ближе, отмечая, что утрамбованный земляной пол выглядит несколько странно, присмотрелся и мысленно хмыкнул: почти весь он был словно вылизан и отполирован до блеска, почти — потому что это наблюдалось только в круге, включавшем в себя колодец, садок и лежанку, на которой они с Юки устроили Кьяо. Тень от колодезного круга закрывала то, что он так хотел увидеть, и Анхель прошел, наконец, к тюфяку, отмечая резкий запах, исходящий от неподвижно замершего силуэта. Он не был похож на запах разложения, скорей уж, так могла пахнуть сгущенная морская вода.       Глаза привыкли к полумраку, и Анхель смог рассмотреть результат своих трудов и чужой магии. Ему пришлось крепко прикусить губу, чтоб не дать вырваться смеху: вспомнились же не к месту мысли о расплескивающихся в лунном свете по бледным плечам локонах и воздетых к небу руках. Хотя увиденное вновь не соответствовало представленному: на насквозь промокшем тюфяке лежал худой, но не истощенный подросток лет четырнадцати-пятнадцати на вид, с шапкой спутанных, как ком огненных водорослей, кудрей, с обильно усыпавшими белую кожу веснушками, распределенными в точности так, как у айнарэ располагались его пятнышки и полоски. Присев у изголовья, Анхель осторожно коснулся его шеи, хотя и без того уже видел, что Кьяо дышит. Кожа была ледяной, и мысленно маг обругал себя всеми пришедшими на ум словами, быстро метнувшись на кухню за оставленным там пледом.       Трактаты с описанием действия «Трансмутатора» недвусмысленно предупреждали: преображенный человек во всем, кроме размера и степени разумности, походит на новорожденного младенца. В первое время он не способен контролировать естественные потребности, говорить, даже удерживать голову. Отсутствуют рефлексы взрослого человека, но присутствуют именно младенческие, так что кормить и поить преображенного потребуется, как младенца же — из рожка и только жидкой пищей, постепенно добавляя каши и размятые овощи, порубленное в кашицу отварное мясо и птицу.       Занимая голову этими мыслями, Анхель тем временем осторожно укутал Кьяо, все еще находящегося в бессознательном состоянии, в плед, поднял на руки, придерживая голову, как младенцу, и понес наверх. Его кровать была достаточно широка, чтобы уместить двоих, и Кьяо он собирался держать под неусыпным наблюдением как можно дольше. Ну а со всеми проблемами физиологического характера справится магия и просто бытовая смекалка. Под те же пеленки поверх простыни можно уложить сослужившую свою службу обшивку садка, рыбьи кожи не пропустят влагу. Вместо одежды обойдется пока скроенной из старой ночной сорочки распашонкой, благо, комната хорошо протапливается, а руны держат тепло и не пропускают сквозняки.       К настоящему утру, когда проснулся переборовший лекарственный сон Юки, Анхель успел сделать почти все: вознести благодарственные молитвы богам, убраться в пристрое, у живности, накормить последнюю, вычистить и растопить печь, замесить тесто на хлеб и поставить вариться рыбный бульон, начистить овощи. В общем, потрудиться, как пчелка в разгар лета. Удавшийся эксперимент и выживший в нем айнарэ придавали Анхелю сил и бодрости, несмотря на полубессонную ночь. Бледный и слегка заторможенный после эликсира Юки замер у кухонной двери, то и дело встряхивая головой в попытке окончательно проснуться.       — Учитель?       — Доброе утро, Юки, — с улыбкой обернулся к нему Анхель. — Умойся, холодная вода прогонит сонливость.       — Да, я сейчас… А как… как Кьяо? — заглянув в пристрой, где уже не было и следа от садка и всего прочего, тревожно спросил мальчишка.       — Пока спит. Умывайся, поешь — и пойдем к нему.       — Значит, все удалось?!       Анхель только кивнул и усмехнулся, глядя на то, как ученик метнулся к колодцу, не пропустив его слова о пользе холодного умывания.       Меньше чем полчаса спустя они поднялись наверх. Их встретил уже полностью осмысленный взгляд удивительных, черных с золотистой каймой, глаз бывшего айнарэ.       — Ну, со вторым рождением тебя, Кьяо, — присаживаясь на край постели, улыбнулся алхимик.       — Я так рад за тебя, брат, — Юки осторожно взял в ладошки пока еще слабую руку — совершенно человеческую, разве что с чуть более плотными, острыми и длинными ногтями.       Ответом им стала слабая, но отчетливая улыбка Кьяо.