Жемчуг дураков

      — Любой маг, из какой бы семьи он ни вышел, теряет все обязанности и привилегии прежнего сословия и переходит под руку Коллегии магов. Маги, какой бы специализации они ни были, состоят на королевской службе.       — И вы, учитель? — широко распахнул глаза Юки.       — Конечно. Любого мага по приказу его величества Коллегия может призвать в любую точку королевства для несения службы. Конечно, больше это касается погодников, стихийников и боевиков, но это в мирное время. А, не приведи боги, война — призывают всех магов, достигших ранга полного мастера. Не всегда это означает, что магу нужно куда-то ехать, нет. Зачастую, все остается, как и было, просто маг будет вправе запросить у Коллегии помощников, материальную поддержку или охрану. В случае чрезвычайной ситуации Коллегия призывает магов требуемого ранга. Например, так было в прошлом году, когда его величество заболел, и нужна была помощь алхимика-целителя.       — Ну, раз никто о смене короля не объявлял, его величество выздоровел, да?       Анхель усмехнулся:       — Да. А магу, спасшему его жизнь, пожаловал целый замок.       — Ух ты! А какой?       — Ну, небольшой такой, скорей, усадьбу. На морском побережье. Хеллет, называется.       Юки подавился возгласом, во все глаза глядя на уже откровенно смеющегося учителя. Кьяо, внимательно слушавший их, перебирая сушеные ягоды чимая, зафыркал в ладонь и тут же вскрикнул, заставляя обоих отвлечься.       — Жжется!       — Юки, воды с мылом, быстро! Кьяо, я ведь говорил — ни в коем случае к лицу руками не суйся после чимая! Конечно, жжется. Потерпи, сейчас вымоем, и я глаза тебе закапаю. Ох, ну что ты за рыбешка!       — Дурная-а-а, — согласно зашмыгал носом Кьяо, из-под его роскошных ресниц градом катились слезы, а на тонкой коже щек уже наливались краснотой пятна легкого ожога.       — Ну, раз имеешь смелость признать ошибку — то не такая уж и дурная, — хмыкнул Анхель, отмывая его руки и лицо от жгучих частичек чимая. Нанес на ожоги прохладную легкую мазь, на руках отнес Кьяо в постель и закапал в глаза успокаивающий раздражение эликсир.       — Полежи, перестанет жечь — можешь вернуться и продолжить работу. Или подремать, если устал.       — Я не устал! — запротестовал мальчишка и в противовес своим же словам зевнул, показывая мелкие острые зубы.       — Не стоит геройствовать. Спи, — Анхель мягко погладил его по щеке, проверяя, сняла ли мазь температуру, укрыл пледом и вышел, прикрыв дверь.       Выздоровление, вернее, овладение Кьяо своим новым телом продвигалось довольно быстро, он уже мог не только сидеть и вставать, но и ходить, опираясь о стену, неуклюже, как ребенок, то и дело запинаясь. С его по-детски округлых коленок не сходили синяки и ссадины, но Анхель не тревожился о них — это были не те травмы, которые могли нанести вред. Все дети их получают, а Кьяо, по сути, проживал обычное детство, только в ускоренном темпе, и трястись над ним, как над хрустальной статуэткой, не стоило — это его смущало. Анхель же понимал, что разум в этом полудетском теле уже почти взрослый и сформировавшийся, пусть это и не совсем человеческий разум.       Айнарэ довольно медленно росли, но вот взрослели быстро: «мальков» защищали только первые пять зим, как рассказывал Кьяо, потом начиналась фаза «выживания». Он сам удивлялся, как сумел пережить и эти пять, и последующие десять зим. Анхель считал, что в этом ему помогал разум, способный мыслить быстрее, чем у его бывших собратьев. И щедро отмеренная Нимом удача. Только боги ведали, для чего одарили ею обычного, в общем-то, айнарэ. Может, он должен был стать кем-то великим? И если уж не среди своего народа, то среди людей? Пока что загадывать было рано — по сути, Кьяо представлял из себя пока что малька, и в какого кашалота этот малек вырастет, предугадать было нельзя.       Урок для Юки продолжился своим чередом: Анхель рассказывал ученику, что из себя представляют Академия и Коллегия, каковы отношения между магами разных направлений, как себя вести среди своих однокашников, в общежитии, среди прочих учеников, с наставниками. Ему никто таких тонкостей не давал в свое время, и до всего пришлось доходить своим умом, делая ошибки и расплачиваясь за них. Юки Анхель хотел оберечь от самых суровых, несмотря на то, что прекрасно видел его твердость, характер, упорство и самостоятельность. Все это хорошо, но не лучше ли направить эти черты и всю возможную энергию на учебу, а не на расхлебывание заваренной каши? Анхель придерживался мнения, что, будь у него в свое время наставник до Академии, он достиг бы нынешнего положения раньше и с меньшими затратами сил. И если уж взялся за обучение, то обязан дать максимум, который только сможет впихнуть в очаровательную ушастую голову Юки. Впрочем, и ученик его не разочаровывал, поглощая знания, как губка, почти требуя еще, задавая вопросы и учась размышлять самостоятельно, а не только глотая разжеванное, как ленивый птенец чайки.              Анхель снова не успевал отслеживать летящие дни. О том, что пришла весна, ему сообщил проснувшийся Квакс и забеспокоившийся Раш. Грако, всю зиму смирно просидевший на насесте в конюшне, хотел в небо, и Анхель взялся тренировать его носить почту. А еще — приучил к рукам Юки, накинув еще одно, малое плетение привязки. Мало ли что могло случиться?       Весна принесла с собой кучу хлопот: надо было обиходить сад, огород, свести Козу в Ракуйку на встречу с каким-то козлом, привести в порядок дом, обустроить ту самую башенку-оранжерею под выращивание рассады… Анхель снова чувствовал себя бобром в мельничном колесе, снова падал в постель ночами и засыпал, как камень. И в то же время, когда выдавался незанятый вечер, они с Юки и Кьяо выбирались из дома в заветренный уголок, где устроили уютную лавку и столик, и где можно было отлично посидеть, отдыхая от трудов праведных, алхимик признавался себе: он впервые чувствовал себя настолько уютно, настолько полностью живым и счастливым. Все дело было в них, двух рыжих мальчишках.       Отпускать от себя Кьяо не хотелось. Было страшно, за него, за людей, ведь клятва, которую давал айнарэ, стала недействительной в ту ночь, когда свершилось преображение, а новой никто не озаботился. За себя тоже — немного, Анхель был уверен, что никто не опознает в Кьяо бывшего морского певца, если, конечно, мальчишка сам не выдаст себя с головой. А если этого не случится, то и об участии алхимика в этом превращении никто не узнает. И в этом-то было все дело! Анхель не мог ручаться, что Кьяо справится без его помощи или хотя бы помощи Юки. Зато он прекрасно знал, насколько внимательны и сообразительны здешние люди. Успел убедиться. Конечно, Кьяо не будет постоянно под присмотром того же Ингрема или Ирвина, Юкиного отца. Но ведь и Бесс тоже не пальцем деланная, уж странности в поведении якобы человеческого подростка, вырастив двух старших сыновей, она углядит легко. Ну как, как отказать Ингрему? Обратной силы ритуал признания родной крови не имел. Кьяо оставался в Хеллете, только пока нуждался в присмотре алхимика, а сейчас он должен был отправиться в свою новую семью.       Голова пухла от мыслей. Сердце нервно стучало, и Анхель не мог понять, то ли это просто от волнения за мальчишку, то ли интуиция подает сигналы. Он бы, наверное, извелся и изрядно поуменьшил запасы успокоительного, если б Кьяо не пришел в тот вечер сам, поговорить и успокоить.       Анхель уже трижды набил и выкурил трубку и успел слегка продрогнуть: весна на Туманном берегу была отнюдь не благословлена теплом и погожими деньками, этот день не был исключением, разве что закат выдался ясным, вот он и вышел к лестнице, полюбоваться морем, покурить и обдумать все в который раз. И шагов позади не услышал: освоившийся с телом Кьяо ходил бесшумно и плавно, с грацией прирожденного хищника. Анхель вздрогнул и чуть не выронил вниз трубку, почувствовав на плечах тонкопалые теплые кисти.       — Прости, — Кьяо прижался к его спине, вызывая очень двойственные ощущения.       Во-первых, давно уже лишенное ласки тело восприняло эти объятия, как прелюдию. Во-вторых, разум немедленно возмутился, что ничего подобного, и Кьяо просто пришел за утешением, потому что тоже волнуется. Анхель, заставив себя принять доводы разума, не сразу сообразил, что именно он-то и не прав.       — Ты совсем замерз, Анхэ-э-эль. Позволь мне согреть тебя, — теплым медом тек в уши мягкий голос, а ладони, уже почти горячие, скользнули по плечам, огладили их и перебрались на грудь.       — Кьяо! — рявкнул он, выныривая из такого приятного ощущения, что пришлось себя буквально за шкирку из него выдергивать. И ведь ни на гран магии у паршивца не осталось — но голос, голос! — Что. Ты. Творишь?!       В глубине черных глаз пульсировали голубые искорки, какие, бывает, пляшут в теплых водах Океана, у берегов южных островов.       — Я просто…       — Еще ребенок. По людским меркам. В этом возрасте у людей просыпается чувственность, это верно. Но не значит, что…       — Останься я айнарэ, и уже три месяца носил бы в себе оплодотворенную икру или охранял того, кто носит. Я не ребенок, Анхэ-э-эль!       — Но ты больше не айнарэ. И тебе придется принять человеческие правила и законы. Для меня ты — подросток, не вступивший в пору юности.       Кьяо долго смотрел в его глаза, не шевелясь, не стараясь освободиться от рук, крепко, осторожно, но непреклонно удерживающих на расстоянии.       — Хорошо, — наконец, сказал он. — Ты прогоняешь меня не потому, что я — это я, а остальное… решается временем.       Анхель отпустил его и нервно хохотнул, подбирая все-таки оброненную на камни трубку. Знал бы маленький гаденыш, чего ему стоило удержаться, не был бы так спокоен, уходя в дом. Анхель подумал, что спать ему сегодня постелет в комнате у Юки. Потому что… потому что.       Одно было хорошо: случившееся этим вечером перебило волнение, направив мысли мага по другому пути. Отправив мальчишек спать и проследив за тем, чтобы эти два рыжих шалопая вправду легли в постели, Анхель ушел к себе, запер дверь на крюк — во избежание! — и наконец сбросил с себя одежду. Желание, так остро и сладко одурманившее там, над обрывом, задавленное после его волей, вернулось, казалось, десятикратно, и пришлось крепко прикусить губу, чтобы не выдать себя стоном. Анхель упал на нерасстеленную постель, в мягкий мех покрывала, закрыл глаза и мысленно выругался в тридцать морских загибов: вместо всегдашних абстрактно-безликих тел, что представлял себе одинокими ночами, привиделось ладное, мальчишечьи худощавое и белокожее, в золотистых россыпях веснушек, с едва-едва наметившимся рыжим курчавым пушком в паху. Сколько раз он его касался без малейшего желания, обмывая, нанося мази, массируя? Он помнил тепло тонкой кожи, помнил, как загорались алыми маками скулы Кьяо, помнил собственные слова успокоения… Да что ж такое? Неужто он настолько изголодался по ласкам, что готов дрочить на мальчишку? Разум, предатель, тут же вспомнил, что рыбешке на самом деле уже двадцать лет, а его нынешний вид — лишь результат вливания крови Юки. А вот если бы это была кровь одного из Юкиных старших братьев, ему бы и в голову не пришло отказать Кьяо… Эта мысль стала последней каплей, и Анхель вгрызся зубами в подушку, яростно двигая рукой по окаменевшему члену, и глухо застонал, кончая.       А уже утром вспомнилось: черные, как морская бездна, глаза, по краю радужки — золотые искры, а в зрачках — призрачные голубые огни. Именно они приснились в первую ночь в Хеллете.       

***

      Ингрем приехал за Кьяо накануне Ночи Венков, и оно, конечно, было донельзя символично: новый человек в роду, еще один огонек, отправленный Ниму в цветочном венке, как его представление и богу Океана, и людям. Но Анхелю эта идея все равно по душе не пришлась, он прекрасно понимал, что для Кьяо огромное скопление народа будет тяжелым испытанием. Но вот сам мальчишка, к его удивлению, был спокоен и собран. Словно это и не он тут какие-то пару дней назад нервничал и трясся, как листик на ветру.       — Готов? — поздоровавшись с магом и потрепав подлетевшего Юки по голове, пробасил Ингрем.       — Да, — коротко кивнул Кьяо.       Конечно, Анхель его эти месяцы и одевал, и обувал, но то были вещи с его плеча, а своего у Кьяо не было ничего. Ингрем это прекрасно знал, поэтому и привез с собой все, от подштанников и шоссов до куртки из рыбьей кожи, подбитой гагачьим пухом. Сунул приемному внуку объемистый сверток:       — Переодевайся, малый, пока я с его мажством потолкую.       Кьяо без единого слова возражения утопал наверх, Юки, прилипшего к деду, Ингрем гнать не стал, из чего Анхель заключил, что ничего сверхважного или неприятного сказано не будет, и не ошибся.       — Тебе, твое мажство, чего праздничного надеть-то есть? — в лоб спросил старик, усмехаясь в усы. — Потому что Бесс моя наказала без тебя не возвращаться, мол, раз достал ей из воды еще одного сына, то сам его к берегу в Ночи и повести должен. Так что…       Анхель даже не удивился. Пусть он не так уж и часто мелькал в Ракуйке, но все-таки своим там уже стал, совсем своим, наверное, с того дня, как взял в учение Юки.       — Хорошо, я сейчас. Юки, ты, я так понимаю, тоже идешь с нами? Марш за курткой, ночь будет не жаркой.       Травогон начинался забавно. Анхелю теперь было интересно, как он пройдет, этот последний весенний месяц. И что принесет им всем.       В город спустились — еще солнце над горизонтом на три пальца стояло, и можно было рассмотреть, как горожане украсили свои дома. А посмотреть было на что: на каждой двери висел сплетенный из сухих вересковых веток венок, и каждая семья украсила его по-своему. Тут и диковинно закрученные ракушки были, и обточенные морем стеклышки, и фигурные узлы из ярко раскрашенной пеньки, и все первые цветы, на какие только богат был Туманный берег — анахион, похожий на мохнатые оранжевые солнышки, и растрепуха, лиловая и синяя, и белые, в желтом пуху, колоски майлиты красильной, и первоцветы — белые, голубые, желтые… Ну и лозы, конечно — куда же без них, без их остро-вытянутых листочков, так похожих на стайки мальков. Из лоз плели основы для тех венков, которые ночью отправятся в море по высокой воде, по двойной дорожке света от полных Нуны-Аи и Нуны-Ойи. Получались этакие круглые лодочки с мохнатыми бортиками, в которые тоже вплетали цветы. А в середину ставили фонарик со свечой. Раньше — из промасленной кожи, из тонко выделанной бересты или высушенных пластинок агарового отвара. Сейчас по большей части из стекла: раз в год можно потратить четверть кера на простенькую стеклянную колбочку. А кто побогаче, кому выпендриться охота — те и цветные заказывали, с узорами, с медной оковкой. Анхель не то что хотел именно выпендриться, но ему показалось важным выбрать для Кьяо и Юки какие-то особенные фонарики. Он чуть ли не до самого заката завис в лавке стеклянных дел мастера, пока не нашел то, что его устроило.       Они были похожи: стеклянный звездоцвет, стыдливо сомкнувший лепестки сердцевины, чтобы спрятать огонек свечи, и нечто, что напоминало формой этот же цветок, но «лепестки» у него казались составленными из острых наконечников стрел или копий. Когда Анхель протянул мальчишкам эти фонарики, Юки аж привздохнул, так ему стало жаль отпускать в море такую красоту. Кьяо же глянул на алхимика в упор, улыбнулся, показывая самые кончики острых зубов, мазнул по ладони пальцами, забирая свой фонарик. И промолчал.       Зато не смолчал Ингрем, ворчливо заметил:       — Баловство одно, твое мажство, ну да ладно, твой ученик.       Про фонарик, врученный Кьяо, впрочем, он тоже не сказал ни слова.       На площади перед ратушей и храмом всех богов уже собралась толпа, и даже темнота, разгоняемая только светом многочисленных фонариков в венках-лодочках, не могла скрыть того, что люди оделись в самые лучшие свои наряды, самые яркие, что замужние женщины вместо повседневных платков повязали сегодня вышитые черным, синим и зеленым, а поверх них надели расшитые жемчугом, янтарем, сердоликом, перламутровыми резными капельками и рыбками «носы» — остроконечные, словно в самом деле носы рыбацких лодок, с плетеными из мелкого жемчужного бисера сетками на висках, очелья. Незамужние девицы перевили косы лентами, расшитыми по концам оберегами, и из лент же наделали цветов, венков, а их пышные праздничные юбки стоят колоколами, столько нижних крахмальных юбок под них поддето. Степенные отцы и деды — и те вместо ременных поясов намотали яркие, красные, синие, желтые полосы ткани, заткнули за них ножи с наборными рукоятями, надели черные фесеры с заткнутыми за тульи перьями морских сов, орланов или буревестников, а что уж о молодых парнях говорить!       И смех, смех вокруг, шутки, детские писки, беготня и толкотня. Но перед магом в парадной мантии, которую Анхель уже боги ведают сколько времени не доставал из сундука — и хвала тому, кто придумал гладильные чары! — темно-зеленой, бархатной, вышитой золотой нитью и крученым шелком, перед таким магом расступались, замолкали на время, оглядывали внимательно, цеплялись взглядами за золотую магистерскую цепь и знак Коллегии, кивали уважительно. И столь же внимательно оглядывали его спутника, которому за весну успели все косточки заглазно перемыть, особенно узнав, что старый Ингрем Треска перед свидетелями признал «найденыша» своим внуком. Вот теперь и смотрели во все глаза, шептались, кивали: да, кровь не спрячешь, особенно такую, пеной по волнам всплывет. Ишь ты, рыжий, как есть трещонок, у Ингрема все такие, даром что зять белобрысый, да у старших внуков жены чернявые, а все одно огненная кровь свое берет. Кьяо держался так, словно не слышал никаких шепотков, но Анхель видел: глаза у мальчишки большие и круглые, как у айнарэ, и он то и дело засматривается то на чью-то залихватски сдвинутую на ухо фесеру с роскошными перьями орлана, то на красотку-щеголиху, увешавшуюся коралловыми бусами от горла до пупа, то на освещенный яркими лампадами и свечами храм, на гетира Нарьяна, в праздничном облачении из темно-синего шелка, шитого серебром, выглядящего на изумление внушительно. И похолодевшие от волнения пальцы смыкаются на запястье Анхеля все крепче, до белизны, так же как стискивают лодочку-венок с подрагивающим в хрустале огоньком свечи.       Гетир встал на широкой ступени храма, поднял руки, и от него, словно круги от брошенного в воду камня, растеклась по толпе тишина. Все, даже дети, почтительно замерли, внимая на удивление сильному, глубокому голосу, запевшему благодарственный канон. Сегодня, в Ночь Огней, славили Нима и Нуну, брата и сестру, что, вечно разлученные, вечно же тянутся друг к другу. Кьяо же рассказывал Анхелю и Юки легенды, бытующие среди айнарэ, и по ним выходило, что оба эти бога были двуполы, как и сами айнарэ, и лишь с помощью Нуны Ним смог зачать и породить множество живых существ, населяющих Океан, и было это до того, как Анах похитил Нуну, победил ее в поединке и разделил на две части: Аю и Ойю. Была у айнарэ и легенда о том, что Нуна вернется к Ниму, когда сумеет слиться в одно. Единственная ночь в году, когда Ая и Ойя полны одновременно — это и есть их попытка стать одним целым. Но проходит ночь — и все возвращается на круги своя.       Люди подхватывали канон, и вскоре вся площадь пела, и так, с каноном на устах, двинулись к морю, к вытянувшимся в темноту, как две огненные стрелы, молам, с которых и принято было здесь запускать венки по высокой воде. Волны мягко плескались почти вровень с каменным настилом, и непрерывный ручеек людей тек, разделяясь надвое, и звучал и звучал над морем хвалебный канон тому, чьей щедростью жили люди Ракуйки.       Вышагивавший рядом с Анхелем Кьяо тоже пел, благо, слова канона повторялись, и ему хватило одного раза, чтобы запомнить их. Звонкий, чистый, неуловимо отличный от человеческого, его голос вплетался в хор, но все равно звучал как-то наособицу. Анхелю так казалось, но он мог и ошибаться, просто голос Кьяо будил в нем какие-то особенные чувства, еще с той ночи, когда впервые услышал его, сочиняющего поминальную по себе. Теперь же маг истово надеялся, что Кьяо не придется петь ничего подобного еще много лет.       

***

      Без Кьяо в Хеллете словно стало темнее в два раза. Анхель видел, что и Юки отчаянно скучает по названному братцу, но ни один, ни второй изменить существующее положение вещей не могли, пришлось привыкать. Впрочем, маг воспользовался освободившимся временем и не позволил себе и ученику отлынивать от занятий.       — Лето коротко, Юки, и тем короче, что выехать в столицу нам придется в самом начале Колоса, чтобы успеть не только подать заявку на твое обучение, но и устроить тебя в общежитии, купить все, что потребуется, сделать тебе первую татуировку. Дел — по самую макушку, как бы не разорваться на десяток жабонят, все успевая.       Юки прыснул и с утроенным рвением принялся за написание лекции. Анхель диктовал бегло, сознательно завышая скорость относительно той, с которой, как ему помнилось, велись лекции в Академии. Тяжело учиться — да после меньше лечиться, как говорил наставник, и Анхель нынче разделял его точку зрения, хоть и фыркал про себя, что в свое время эта присказка его изрядно бесила. Но Юки, кажется, воспринимал все как должное, его почерк выправился, руки привыкли к перу, «встали нужным концом» для тонкой работы с ингредиентами и инструментами, проснулось чутье на температуру и время. Анхель нарадоваться не мог: Юки в самом деле оказался самородком, настоящим неограненным алмазом, который он сейчас осторожно, бережно — как бы оно со стороны ни казалось — не гранил, нет, пока всего лишь очищал от породы, придавал форму будущему бриллианту. Гранить его будут все же наставники в Академии, и маг думал, что справятся они с этим тонким и длительным процессом гораздо лучше него. Хотя Юки все равно будет считаться его личным учеником.       Сам Анхель попал в личные ученики к мастеру-наставнику Валлену, уже будучи на втором курсе. И лето между вторым и третьим курсом ознаменовалось для него первым в жизни путешествием по Ванделару. Сам мастер Валлен во время занятий много времени уделять ученику не мог, но старался впихнуть в его голову как можно больше знаний в короткие летние месяцы. Анхель, не избалованный вниманием, был дико благодарен уже и за это, на наставника он никогда не обижался, если тот не мог изыскать для ученика особенно много внимания: должность заместителя ректора и преподавателя Высшей алхимии — это вам не шутки. Но тем больше ему сейчас хотелось дать Юки, словно… компенсируя этим недополученное? Не был Анхель слишком уж силен в том, чтобы разложить по полочкам-колбочкам все движения души человеческой, полагаясь больше на интуицию и опыт. А они твердили, что вложенное в ученика сейчас окупится сторицей.              

***

             Кьяо тосковал.       Нет, он не мог сказать, что в доме приемного деда было хуже, чем у мага, или к нему относились хуже. К нему присматривались, конечно, и это заставляло его держаться настороже, впрочем, к этому-то Кьяо как раз было не привыкать. Он очень старался вести себя так, как люди вокруг. Они нравились ему: грубоватые, конечно, и этим отличались от Анхеля, в котором Кьяо теперь видел некий лоск, сравнивая его поведение и нравы своей приемной семьи. Хаваты, как и их соседи, друзья, да и вообще почти все люди Ракуйки, были… простыми. Простыми трудягами, рыбаками и не только. Даже глава городского совета, даже гетир — люди, облеченные властью — были просты и прямы, как древко акья, их помыслы и чаяния становились понятны Кьяо, как любое движение течения и водорослей там, под водой. Было нетрудно приспособиться, привыкнуть. И трудно одновременно, ведь хотелось иного.       Он выполнял все, что приказывал ему Ингрем, о чем просила Бесс или ее муж и сыновья, не задумываясь, все его мысли были там, в Хеллете. Он понимал, что должен как можно скорее поговорить с дедом, выяснить, что тот думает о возможности обучения Кьяо. Ингрем мог и не согласиться, и был бы в своем праве, он сейчас не просто отвечал за нового члена человеческой стаи, но и обеспечивал его, пока сам Кьяо не обучится хоть чему, хоть бы и сети вязать. Быть зависимым от кого-то Кьяо не хотел. Это было для него очень странно, и если заботу Анхеля он принимал легко, так уж вышло, то от Ингрема ее принять было во много раз труднее.       Кьяо уже давно был самостоятелен и самодостаточен, как айнарэ. Он сам добывал себе пищу и устраивал укрытия от хищников и сородичей, сам собирал жемчуг и охотился на меченосцев, меняя после свою добычу на что-то нужное. У людей все было иначе, сложнее. Нельзя было просто нырнуть и добыть горсть жемчугоносных раковин, сожрать моллюсков и сменять жемчуг на выточенный умельцем наконечник для акья и десяток живых осьминогов или сетку с акульим мясом. Да и вряд ли он сейчас, в этом теле, смог бы донырнуть до тех глубин, где водятся самые крупные жемчужницы. И хорошо, что Ингрем не торопил его с поиском занятия, давал обжиться, привыкнуть, осмотреться и впитать в себя людское.       Что было удивительно, это то, насколько быстро сам Кьяо принял Ингрема Треску как близкого человека. Может, сыграло роль то, что он воспринимал настоящим братом Юки? Но с Бесс, к примеру, с Ирвином, с Анваром и Ингмаром, старшими братьями Юки — со всеми этими людьми у Кьяо никак не выстраивались доверительные отношения! Хотя нельзя сказать, что они не пытались, это он держался на расстоянии, как отбившийся от своего скопления ниточник, не решающийся прибиться к чужому. Хотя у ниточника вообще нет разума, нечем ему решаться, а у него, Кьяо, есть, и этот самый разум, вместо того, чтобы помогать, здорово мешал.       Кьяо понимал, что чем дольше он тянет с разговором, тем меньше шансов, что Ингрем его отпустит. В месяце Страды, или Колосне, как говорили местные, самая страда и для рыбаков, и для всех прочих, кто от моря и земли живет, об этом ему тоже рассказывал Анхель. На него, приемыша, могут рассчитывать, ведь так? Люди ведь такие странные создания: они сбиваются в стаи, как дельфины, а не рассчитывают только на себя. И ведь не ради одного лишь спаривания, как айнарэ, и заботятся они друг о друге не только те пять месяцев, что требуются, чтобы выносить оплодотворенные икринки. Кьяо пытался представить, как могли бы айнарэ не сметать икру в одну, общую пещеру, а каждая пара — в свою, и как бы они вылупившихся мальков вместе защищали, учили, кормили. Воображение ему отказывало: он не знал тех, кто его породил, мальками в стае занимались все понемногу, и это было, как сказал бы Анхель, «ради руны «внимал» за урок». А вот Ингрем сказал бы проще: «на отлуп». По сути, стая Белой косы и без того была велика, так что лишние прожорливые хищники ей были ни к чему. Из сотен тысяч икринок до вылупления доживали тысячи, до пяти зим — хорошо если сотня, а уж риф совершеннолетия преодолевали от силы десять айнарэ. И в первые годы после — гибли самые слабые из сильнейших, чтобы дать вольное течение сильнейшим из следующей кладки. Численность стаи сохранялась примерно одинаковой на протяжении многих столетий. Так же, как и всех других стай. Тех, кто ослабел от раны или болезни, убивали и пожирали, возможно, их же дети.       Кьяо смотрел на Ингрема и его семью, на других людей Ракуйки, он видел увечных, стариков, больных, детей, видел заботу, грубую, порой — молчаливую, но заботу и любовь. Он видел, какими взглядами Бесс встречает на пристани отца, мужа и сыновей. И завидовал, отчаянно, дико завидовал. Продолжая держать меж собой и ими расстояние. Хотя, пожалуй, один человечек сумел сделать так, что с ним, как и с Юки, эта уловка не прошла. Санни было все равно, хочет ли ее новый старший братик играть, слушать ее детское бульканье, остаться в одиночестве или молчать. Санни ходила хвостиком за Кьяо, залезала на руки, тягала за рыжие кудри, болтала обо всем с непосредственностью, присущей лишь мальку трех зим от вылупления… от роду, то есть. Санни, Кьяо чувствовал, может стать именно той ниточкой, которую колония протянет потерявшемуся ниточнику.       Хотел ли он?.. Нужно ли оно ему было сейчас? Вот именно сейчас?       Кьяо пока не мог решить, но и отталкивать малышку не стремился. В большей степени потому, что ему самому было внове и странно, и волнующе то, как смотрел на него человеческий малек: не оценивая его силу, разве что с позиции «сможет ли братик поднять ее на плечи?». Санни была маленькой и слабой, он уже знал, что Бесс, когда носила ее, сильно простудилась, и девочка родилась слишком рано. Санни, знакомясь с ним, спросила, смешно коверкая слова:       — Тебя пьисьяй Юки, да? Ты тепей мой бьятик?       Кьяо тогда ответил «да» на оба ее вопроса. Юки очень переживал за свое «солнышко», и Кьяо мысленно пообещал ему, что действительно позаботится о малышке, пока будет здесь. Это не было неприятно, вызывало только улыбку — все ее совершенно мальковые уловки, ее непосредственность, ее тепло. А еще… еще это было крупной жемчужиной в его торге с самим собой. Кто будет заботиться о Санни, если уедут и он, и Юки?       Наверное, впервые в своей короткой жизни он очутился перед такой дилеммой и не мог, просто не знал, как ее разрешить.       — О чем задумался, внучек?       Кьяо, слышавший шаги Ингрема задолго до того, как тот показался из-за угла дома, развернулся к старику, пожимая плечами.       — Много о чем. Ингрем…       — Дед.       Кьяо потрогал уши: горячие. Было очень непривычно краснеть, как человек, испытывая смущение, а не вспыхивать узорами на шкуре, как айнарэ. А он смущался, чувствуя себя не в своей ракушке, чужаком, случайно заплывшим на чужие охотничьи угодья. Но все же послушно повторил:       — Дед. Я хотел спросить…       Подбирать слова чужого языка было мучительно, он, конечно, многое выучил за то время, что жил с Анхелем и Юки, но все равно иногда до дрожи хотелось высказаться на привычном, певучем языке, который так легко складывался в мелодию.       — Так спроси, за спрос не бьют, — усмехнулся Ингрем. — А то дай я угадаю? Тяжко тебе здесь, да? Все чужое и все чужие?       Кьяо раздумчиво покачал головой, иногда не хватало хвоста, чтобы еще и им выразить эмоции.       — Не чужие, но… Я… не привык и не могу найти своего места, дед. Вернее, я не могу понять, кем вы все хотите меня видеть. Вы живете морем, а я… Я хочу подальше от моря, хватит, я на него уже насмотрелся! Анхэ-э-эль говорил, что мог бы взять меня в столицу, когда повезет туда Юки. Замолвить за меня слово перед кем-то из своих знакомых, чтобы я мог там учиться. А потом, когда всему научусь — путешествовать по миру с Анхэ-э-элем, если понадобится — защищать его. Я смогу, дед, понимаешь? Я знаю, что это мое!       Кьяо замолчал, переводя дух после удивительно длинной для себя речи, покусал губу, глядя куда угодно, только не на старика, отчаянно страшась поднять взгляд и увидеть… что? Насмешку? Злость? Неприятие?       — Ну-ка, глянь-ка на меня, внучек.       Кьяо четко услышал выделенное голосом последнее слово, и внутри что-то сжалось, словно проглотил ком мерзлых водорослей, да еще и малосъедобных. Но голову он все же поднял, почти с вызовом, почти дерзко встречаясь взглядом с удивительными синими глазами старика, напоминающими ему о свечении морской воды в солнечный полдень на песчаных отмелях Белой косы. Теплой, ласковой воды. И тем страшнее было услышать то, что услышал:       — По магу хвост сушишь, Кьяо? — хитро усмехнулся Ингрем. — Хотя оно и понятно, не без его мажеских штучек ты из воды вышел, привязался небось, да?       Кьяо помертвел, до пепельной белизны, припорошенной темными крупинками веснушек, выцвел, глядя на приемного деда.       — Ну-ну, успокойся, малый. Нешто думал, я не узнаю того, кто в наши сети косяки не раз загонял?       — Как? — выдавил из себя Кьяо хрипло, почти шепотом.       — Да по голосу и признал, по тому, как любопытничал ты, в городе оказавшись — не так, как может человек, даже если он из глухого угла. По тому, как имя мажское произносишь — нараспев, нигде я прежде такого не слыхал, а побывал я много где. По глазам — у людей таких не бывает. По маете твоей.       — Дед...       — Ты к людям так присматриваешься, словно к чужакам, и все-то тебя удивляет. Ну да оно и понятно, нравы людские от привычных тебе сильно разнятся, верно?       — Дед…       — Молчать буду, чтоб мне на Нимовой залупе до конца времен прыгать, если хоть слово смолвлю. И сам молчи. Понимаю я все, — ворчливо отмахнулся от его умоляющего взгляда Ингрем. — И на учебу твою в столице тоже добро дам. Анхель — хороший человек, но больно у него гарпун в сраке большой, ты правильно решил — помощник ему нужен, кто бы рядом был.       — Дед, я тебя люблю! — выпалил Кьяо и повис у старика на шее, как... да как человечий малек.       — То-то же, — беззлобно проворчал Ингрем, похлопывая его по спине, позволяя переждать, загнать обратно слезы — еще одно странное, человеческое, ранее не испытанное ощущение, и потому справиться с ним было трудно. Но в руках деда — легче.       Внутри вообще стало легко, будто он — летучая рыба, и мчится вверх, вверх, сквозь толщу воды, чтобы вырваться из нее с брызгами и лететь, пока несут плавники-крылья.