Жемчуг дураков

      Когда ребенок рождается, родители дают ему детское имя. Оно не настоящее, скорее, это прозвище. В приюте Анхеля называли Шэр — «беспокойный», и это прозвище он носил до самого поступления в Академию. Лишь там, заполняя бумаги, он сам дал себе имя, точнее, взял имя одного из выдающихся магов прошлого. Второе же, должное стать родовым — Круак — придумал уже перед выпуском, и в нем было целое море иронии: это сочетание звуков не имело никакого смысла, просто было похоже на боевой клич Квакса.       Детское имя сменяется взрослым по достижении человеком порога в первую декаду лет. Юки как раз в конце месяца Меда, или Медовника, как его называли здесь, исполнялось одиннадцать лет, и Анхеля, как его наставника, торжественно пригласили на праздник Наречения. Вообще, в Ракуйке, как и во многих маленьких городках, где бы они ни находились, бытовал обычай проводить такой праздник каждый месяц скопом для всех детей, рожденных в оный, а не устраивать церемонию для каждого отдельно. Анхель, в принципе далекий от всякого такого за неимением семьи, признал, что обычай хорош, потому как рационален. И озаботился, что бы такого подарить ученику. Ингрем просветил его, что подарки на Наречение хранят всю жизнь, если только это возможно, даже показал свой — старый-престарый нож с источенным до края лезвием, старик хранил его за голенищем и никогда не расставался с единственной памятью о своем отце. Именно этот нож и натолкнул Анхеля на мысль.              Накануне праздника маг отправил Юки вниз, чтобы тот переночевал под кровом родного дома и подготовился к церемонии. Сам же достал из кладовки совершенно новенький набор ножей в кожаном футляре. Как всегда, собственная запасливость не подвела — ему, к примеру, новые ножи не понадобились бы еще лет десять — его собственные были на совесть зачарованы на остроту и прочность. Но ведь купил же зачем-то? Вот и пригодились.       Очистив базальтовую плиту рабочего стола, Анхель выложил на него весь десяток, критически осмотрел каждый нож, хотя уже делал это перед покупкой. Отполировал лезвия, расставил в нужном для ритуала порядке свечи, чаши с водой, кислотой, щелоком и солью, принес в деревянной плошке немного земли, открыл окно. В него заглядывала полная Нуна-Ая и тонкий серпик Нуны-Ойи, влетал свежий ночной бриз, но зачарованные свечи горели ровно и их пламя даже не колебалось. Облачившись в рабочую мантию, Анхель прикрыл глаза и вознес краткую молитву Веле, покровительнице всех магов. И принялся нараспев проговаривать древние заклятья.       Были маги — в основном, боевики — которые видели истечение магии, как светящиеся лучи, искры или потоки. Он — не видел, но чувствовал, во многом благодаря тем самым вживленным в кожу опаловым капелькам-артефактам. Еще в Академии он понял, что по силе будет не слишком «велик», и зарылся в библиотеке в трактаты магистров. Тогда его привлекала мысль любым способом увеличить свой магический потенциал. Что ж, способы он нашел, но далеко не все они оказались не только привлекательными, но и разрешенными. Были в истории маги, шедшие темными путями и создавшие способы отнимать крохи дара у окружающих, их назвали маресками, потому что вместе с искрой дара они отбирали у жертвы и саму жизнь. Сейчас, когда все маги королевства подчинялись Коллегии, за подобным строжайше следили, но Анхель уже знал: любой запрет можно обойти, а рискованные эксперименты проводить подальше от недреманного ока Коллегии. Конечно, он сам не собирался заниматься ничем подобным, и в свое время отыскал-таки способ усилить себя за счет природной магии и приведения потоков силы в своем теле к гармоничному течению. Татуировки и вживленные в кожу в ключевых точках камни-накопители. Этим путем шел не он один, конечно, не зря же при Академии работали мастера-татуировщики, способные без малейшего искажения нанести нужный рисунок на тело мага.       Зачаровывая будущий подарок ученику, Анхель думал о том, что подарит ему еще один, на поступление: первый уровень гармонизирующих рисунков, который позволит правильно развиться его невеликой силе. Он сам сделал такой только на третьем курсе, когда самое благоприятное время было почти упущено. Сейчас мог бы быть и посильнее как маг, но все равно не сожалел. По пролитому молоку бесполезно рыдать, в кувшин его уже не соберешь. А вот ученику помочь вовремя — это святой долг его, как наставника.       На губы сама собой выползла невеселая усмешка. Знавал он мастеров, которые пальцем о палец не ударили бы ради ученика, давая только самое основное, и считали, что уже и этим оказывают великое благодеяние. Жлобы херовы! Нет, он собирался дать Юки все, что только мог. Мастер Валлен, старавшийся впихнуть в ученика все, на что только хватало времени, говорил: заботливо вскормленный родителями грако способен лететь без сна и отдыха гораздо дольше, чем тот, которого выкармливал жадный человек. Так и кропотливо, щедро обученный ученик сможет больше и превзойдет учителя, и разве это не должно вызывать гордость и радость? Гордость и радость, а никак не мелочную зависть и злобу! Не зря же иным мастерам отказывают в признании их заслуг, а их якобы ученики не соглашаются нанести себе знак учителя. Вот, к слову, об этом Анхель с Юки так и не поговорил. Впрочем, будет еще время в пути, когда поедут в столицу.       В город он отправился верхом — не хотелось трепать по летней пыли парадную мантию. Ну и просто друг Серогрив уже изрядно застоялся: Анхель, окопавшись в Хеллете, мало куда выезжал верхом. Хотя за все время, что он жил здесь, а это уже без малого год, кумушки Ракуйки успели разнести весть об алхимике, чудодейственные декокты и микстуры которого самого больного и слабого ставят на ноги, по всем окрестным рыбацким деревушкам, и заказы у Анхеля не переводились. Несколько раз пришлось и выехать, как с теми рыбаками и ядовитой медузой-корабликом или вот пару недель назад, когда за ним аж из Сельдянки гонца послали, и не просто так — с полной мошной. От денег он отмахнулся, услышав причину вызова, и Серогрива даже седлать не стал, только за спину короб со всем нужным забросил — и поскакали. И ведь успел, роженица кровью не истекла, и дитя, почти задохнувшееся, сумел спасти, и новоиспеченной бабке сердечный удар упредил. Анхель широко и довольно усмехнулся: на его собственном счету было уже десятка два спасенных младенцев и их матерей. Это, должно быть, Тоя шутила в своей ипостаси Жизни-Судьбы: нищая побирушка, добравшаяся до храмового притвора да чуть ли не на ступенях в нем и родившая, даже увидеть сына не успела; теперь Анхель был готов делать что угодно, чтобы другие дети не теряли своих матерей. Кто знает, конечно, что бы с ним было, останься его мать жива. Может, никаким алхимиком он бы и не стал, не попади он в приют, не сведи случайное знакомство с мастером, который варил для приютских все лечебные эликсиры и мази, не заметь тот его склонности… Скрыты туманной пеленой пути и помыслы Тои-Судьбы.       Ракуйка шумела повседневной суетой, разве что на площади он заметил чуть большее, чем всегда, оживление, да через распахнутые двери было видно, что храм нынче украшен, и степенно вышагивающий вдоль алтаря гетир Нарьян снова щеголяет праздничным облачением, теперь — белым, с золотыми и алыми узорчатыми вышивками, поправляет расставленные по приалтарнику вокруг каменной купели кованые медные шандалы с желтыми, розовыми и белыми свечами. Анхель глубоко поклонился, встретившись с ним взглядами, уловил разрешающий жест и вошел в храм, оставив Серогрива у коновязи ратуши. Преклонил колена у алтаря, коротко, но от души воздав хвалу всем добрым богам.       — Скоро уже, — негромко заметил гетир, мазнув ему по лбу терпко пахнущим морской розой маслом.       Анхель только кивнул, поднялся и отошел к стене, присел на основание толстой, слегка пузатой полуколонны, расписанной почти нарочито грубыми фресками, иллюстрирующими деяния богов. В храм потихоньку стекался народ, правда, только самые близкие тех, кого будут нарекать. И с Анхелем раскланивались почти так же, как с гетиром, просили после не торопиться уезжать, благодарили за лекарства, за помощь. Это было приятно. Грело, грело, конечно. И еще раз доказывало: вот оно, то место, где он нужен. Дом его, уютное, безопасное логово. Сюда, а не в Димир, не в столицу, не куда-то еще, а именно сюда он теперь будет возвращаться. Пожалуй, пока Юки будет учиться, ему следует написать прошение в Коллегию о признании Ракуйки и ее округа его патронажной территорией. А когда Юки получит ранг полноценного мастера, а, может, и магистра начального, шестого ранга — патронаж можно будет перевести на него, а сам Анхель займется чистой наукой. Уж к тому-то времени он наверняка остепенится? Мысленно хмыкнув, алхимик подумал, что не стал бы спорить даже с самим собой, что так оно и будет. Но… неисповедимы пути Тои-Судьбы и не стоит человеку загадывать наперед.       Солнечный луч, густой и медовый, через резную «розу» на стене высветил алтарь, гетир Нарьян мягко коснулся кончиками пальцев медной чаши, стоящей на узком резном столе рядом с приалтарником, и медь запела. Звук не утихал, а, казалось, лишь набирал силу и глубину, несмотря на то, что чаши больше никто не касался. И под этот звук, выплескивающийся волнами, словно вода под давлением приливных волн — из подводного колодца, в храм торжественно, медленно вошли дети. Их было всего десять, поровну мальчишек и девочек, и ради этого дня им приготовили наряды, как у взрослых. Анхель с умилением смотрел на них, таких серьезных, сосредоточенных — и одновременно с этим слегка растерянных и нервничающих. У них у всех были детские прозвища: Ами — Янтарик, Отти — Жеребенок, Юки — Бельчонок, Вайка — Чайчонок, Эмини — Яблочко… С сегодняшнего дня этими милыми ласковыми словечками их называть перестанут, вряд ли, конечно, вот так сразу, поди еще привыкни, что Юки теперь не Юки, а… А вот кто — скоро и узнают. Имена нарекать будет гетир, не зря же он сейчас так углублен в молитву, что его остановившийся взгляд почти пугает. Гетир Нарьян сейчас не здесь, его душа, словно волна заклятья, пронизывает мир и взывает к богам.       Анхель, как и все присутствующие, в полном молчании наблюдал за разворачивающимся действом. Как маг, к тому же, как весьма разносторонне образованный человек, он легко выделял основную символику обряда. Весь он, от начала до конца, был актом рождения нового человека под благословением богов. Луч Анаха, упавший на алтарь сквозь «розу» — зачатие, звон медной чаши — крик роженицы и новорожденного. И вот сейчас они, «новорожденные», пока еще безымянные, по одному подходили к купели, наклонялись над ней, и гетир, щедро зачерпывая ладонью налитую в нее морскую воду, умывал их лица, всматривался в них все тем же словно бы незрячим взглядом, накрывая пеленой — расшитой обережными рунами широкой полотняной полосой, перекинутой со спины через плечо. На самом деле он видел, но Анхель даже не мог представить, что именно. Боги говорили с ним и через него, и голос, нарекающий имена, каждый раз неуловимо менялся, становился то выше и звонче, то ниже и раскатистее, то глуше.       — Бреннан имя тебе, — касаясь обмакнутыми в масло пальцами чистого детского лба, сказал гетир, и Юки засветился, рассиялся улыбкой.       «Познающий мир».       Анхель сглотнул неожиданно подкативший к горлу ком и благодарно посмотрел на алтарь, все еще сияющий под солнечным лучом.       «Благословенны будьте, добрые боги!»              Юки… Нет, Бреннан, конечно же, Бреннан — не отлипал от Кьяо и Анхеля почти все то время, что длилось праздничное застолье во дворе основательного дома рода Хават. По нареченному братику он соскучился за те недели, что Кьяо пришлось прожить в Ракуйке, а сам Кьяо не желал отлипать от Анхеля, которому сразу же заявил, что дед его отпускает и благословляет на учебу в столице. И что на это богоугодное дело он даже выделит немалую сумму. Анхель не стал протестовать, хотя и собирался оплатить учебу Кьяо из своего кармана. Это Бреннана возьмут в Академию бесплатно, хотя Коллегия оплачивает только самый минимум необходимого, и об остальном все равно стоит позаботиться Анхелю, как наставнику, и Ингрему, как главе рода. А вот обучение на мастера боя стоило недешево. Со старым другом Крисом, которому собирался передать Кьяо, он сочтется своими способами, больше, конечно, эликсирами и мазями, но и звонких декеров тоже придется выложить немало, благо, он давно уже не стеснен в деньгах, как в пору своей юности. Об этой стороне вопроса он даже не думал. А вот об уговорах Ингрема — да, и был искренне рад и немного удивлен тем, что не пришлось.       — Дед знает, кто я, — шепотом сказал Кьяо и накрыл ладонью сжавшийся кулак мага. — Он сам догадался и никому не скажет, Анхэ-э-эль. Он поклялся.       Клятва без магии? Чего она стоила? Анхель посмотрел на Ингрема, на его семью… И понял, что верит, несмотря ни на что, особенно, на свой опыт — верит этой клятве. Здесь, на Туманном берегу, были такие люди: чистые как море, твердые как скалы. Нет, конечно, подлецы встречались везде, но все же именно здесь Анхель видел гораздо больше людей достойных, словно дочиста вымытых стихией, не терпящей лжи и уверток.       — Ты веришь, Анхэ-эль! — восторженно распахнул глаза Кьяо. — Ты в самом деле видишь людей насквозь, как чистую воду над отмелями!       Маг только усмехнулся на это заявление. Видеть людей насквозь, со всеми их помыслами, и явными, и тайными, могли только боги, он же полагался на свой опыт и интуицию. Кьяо пока что был слишком юн, чтобы все это понимать, слишком неискушен в людских уловках. Все это придет к нему со временем, и право, было даже жаль, что этой чистейшей детской, нечеловеческой душе придется огрубеть и нарастить панцирь, в противном случае любая подлая тварь сможет пробраться в нее и нагадить. Что ж, он сделает все, чтобы оградить Кьяо от подобного болезненного опыта и обучить его. Он уже взял на себя ответственность за мальчишку, когда решил помочь ему изменить суть. В какой-то мере, и Кьяо теперь считался его учеником, и он будет недостоин называться наставником, если не сделает для него все, что должен.       Анхель видел: Кьяо уже принял случившиеся с ним изменения, уже потихоньку принимает и новый для него мир, но до полного врастания в него должно пройти еще немало времени и быть сломано немало внутренних препон, запретов и правил, к которым мальчишка привык. И зачастую этот слом будет для него болезненным. Право, да закончатся ли когда-нибудь его трансмутации на самом деле, ведь одним лишь изменением тела ничего не завершилось?! Он полагал, что, разве, под конец жизни Кьяо. Впрочем, а не каждый ли человек проходит подобное? Ведь взросление и опыт, по сути, так же являются глубинными изменениями души и тела. Это уже была глубоко философская заумь, и он постарался отбросить ее, отвлекаясь на разговоры и угощение, а после — на дары «новорожденному» и его восторги.       И очень постарался не обращать внимания на то, как жался к нему Кьяо, стараясь в любой удобный момент незаметно коснуться хотя бы кончиками пальцев, плечом, локтем... Иначе по швам трещали собственные моральные устои.              

***

             Кьяо учился ездить верхом. Точнее, хотя бы держаться в седле.       Человеческое присловье «как собака на заборе» было, кажется, придумано именно про него, потому что после бессчетного количества попыток даже спокойный и доброжелательно настроенный к всаднику-неумехе Серогрив начал удивленно и недоверчиво оборачиваться, чувствуя, как Кьяо в очередной раз сползает с седла набок, заваливается назад или норовит кувыркнуться вперед. И его можно было понять: с седла шириной с доброе кресло упасть мог бы только совсем уж неловко уложенный куль с тряпьем. Но у Кьяо это получалось с завидной регулярностью. Серогрив не успевал сделать и десятка шагов, как приходилось останавливаться и дожидаться, пока горе-всадник выправится или же влезет обратно.       Бреннан, не желая обижать кровного братца, извинился и сбежал в Хеллет, крепко зажимая рот ладонями и багровея от сдерживаемого хохота, он-то верхом держался отлично, хоть на ослике, хоть на лошади, и с седлом и без оного. А вот Анхелю было не до смеха, потому что верхом до столицы было три декады пути, а с повозкой можно было добираться месяца полтора.       Не выдержав, он перехватил поводья и взлетел в седло впереди Кьяо, благо, то было достаточно длинным, рявкнув, чтобы тот крепко держался за пояс.       — Носки вперед тяни, куда ты ноги из стремян убираешь?! Я и без них обойдусь! Носки, сказал, вперед! Руки сожми крепче!       Кьяо буквально влип в его спину, оплел руками за пояс, старательно вытягивая напряженные ноги. Анхель всем телом чувствовал, насколько же ему некомфортна такая поза, слишком широко приходилось разводить бедра. А еще он боялся высоты. Пусть она и была не так уж и велика, но Кьяо все равно деревенел и зажимался. Анхель отпустил поводья, зная, что Серогрив баловать не станет, положил руки на намертво сцепленные у него на животе кисти Кьяо, мягко нажимая и массируя запястья.       — Тише, успокойся. Прости, я не подумал, что это может быть для тебя страшно.       — Я не трус, — глухо буркнул мальчишка ему в спину.       — Я знаю. Но есть страхи, которые не имеют к трусости никакого отношения. Закрой глаза и доверься мне. Ну же, Кьяо.       Прошло еще довольно много времени, прежде чем тот сумел немного расслабиться. Даже не видя его, Анхель чувствовал, как опускаются напряженно приподнятые плечи, как обмякают и разжимаются пальцы, позволяя ему переплести их своими. Понимал, что, возможно, делает ошибку, но… Иного выхода не видел.       — Сейчас я пересажу тебя вперед. Не открывай глаза и ничего не бойся. Ты не упадешь, а мне так будет удобнее, да и тебе тоже. Готов? Отведи ноги назад и освободи стремена. Вот так, молодец. Не напрягайся, я тебя держу.       Он сам сунул одну ногу в стремя, приподнялся, перекидывая вторую через седло, сдвинул Кьяо вперед и сел за ним. Обнял, заставляя отклониться назад и откинуться спиной себе на грудь. Тихонько подул в мгновенно заалевшее ухо, потерся носом о мокрый от пота висок.       — Вот так, ничего не страшно, правда? Я держу тебя.       Кьяо молчал, только все сильнее полыхал ушами, да немного выровнявшееся было дыхание снова стало тяжелым и прерывистым. Анхелю не было нужды даже касаться его, чтобы понимать, что происходит с мальчишкой. Взрослое сознание наложилось на пробуждающуюся чувственность подросткового тела, а никуда не девшаяся тактильность лишь усугубила все это. Он понимал, что три недели пути станут для них обоих тем еще испытанием, ведь ему, похоже, придется ехать именно так, сидя позади Кьяо и следя, чтобы он не навернулся из седла.       Кьяо тихо всхлипнул, еще сильнее прижимаясь спиной к нему, что-то неразборчиво прошептал.       — Что?       — Почему нельзя, Анхэ-э-эль? Почему не сейчас?       Вздохнув, Анхель не стал отвечать, просто тронул пятками бока Серогрива, и тот понятливо пошел вперед, выходя с вересковых холмов, где они и занимались, на дорогу к Хеллету. Занятый своими переживаниями, Кьяо заметил это только тогда, когда копыта зацокали по камням.       — Ой!       — Тише, ну, что ты? — усмехнулся маг, чуть крепче прижимая его. — Серогрив никогда не уронит тебя. Он очень умный конь.       — Угу… Но ты все равно держи меня, Анхэ-э-ль.       — Держу, Кьяо.