Жемчуг дураков

      Колосень катился к своему закату, и страда была в самом разгаре. Все, кто жил от земли, сейчас работали в поте лица, втихомолку радуясь и благодаря богов за щедрость и благодатный, без частых дождей, месяц. Поля частично рыжели колкой стерней, частично еще волновались золотыми морями созревшего хлеба, а кто-то уже успел и перепахать свои, засеять озимыми или паровыми травами, чтобы земля отдохнула. Над ухоженными садами плыл пьяный, медовый аромат яблок, на ярмарочных развалах прилавки ломились под грудами овощей и фруктов. Анхель, рассказывая мальчишкам о тех местах, которые они проезжали, вспоминал другие годы. Не все они были так щедры, далеко не все. Лайран был не из самых плодородных островов, слишком каменистый, да и расположен так, что погода здесь не способствует успешному земледелию. Он славился больше своими рудниками и лесами, именно сюда съезжались маги-природники, именно здесь растили знаменитый на все королевство — и не только — строевой лес и лучшие мачтовые, «золотые» сосны, красноствольные кедры и драгоценные черные дубы. Из семечка за три года под действием магии вырастало полноценное дерево, а участки леса, на которых все это выращивалось, напоминали клетчатые платки северянок Лайрана: клеточка пустая, лишь в травяной поросли, клеточка саженцев, клеточка подроста, клеточка готового леса. И на каждой трудолюбивыми муравьями сновали маги и немаги. Мало было восстановить магические токи земли, нужно ведь ее еще и подкормить, внести все, что вытянули рвущиеся в небо деревья. Тут-то и вступали в дело алхимики, замеряли степень истощения почв, высчитывали количество необходимых веществ, их пропорции, смешивали нужные удобрения.       Ванделар первым изо всех островных королевств начал привлекать к подобным делам магов. И оттого стал сильнейшим государством в этой части мира, ведь военная мощь всегда исчислялась в кораблях, флот был щитом и разящим копьем любой страны. А у кого больше кораблей? Конечно, у того, у кого больше леса на их постройку. Лайран всегда был лакомым куском для соседей Ванделара. Здесь были и леса, и рудники, где добывался металл для корабельных орудий, и среброносные и золотоносные копи, а уж за серебряные керы и золотые декеры Ванделар мог себе позволить закупить серу и все прочее, что не добывалось или добывалось в малом количестве, для производства взрывной смеси для пушек. Хотя с тем же Серным архипелагом Ванделар торговал больше не за деньги, а за пшеницу. И торговал по уже два века неизменному правилу «мера за меру», тогда как другим государствам приходилось отдавать куда больше зерна за меру чистой серы.       Все эти тонкости Анхель рассказывал на привалах, ночевках и по пути, больше даже не ради мальчишек стараясь, а ради своего душевного спокойствия. Потому что, как он и предполагал, ехать в одном седле с Кьяо было пытке подобно. И не только для самого Кьяо. Анхель, год проживший практически в целомудрии, клятвенно пообещал себе, что в столице, закончив все дела, на неделю заявится в самый лучший веселый дом и осчастливит его обитателей и обитательниц так, чтоб его потом вспоминали еще год, до следующего визита! Потому что — ну это же просто невыносимо, когда к тебе вот так льнут и ерзают, вздыхая и алея ушами, он же не из железа кован и тоже живой человек! Ночью, уверившись, что мальчишки спят, он ставил заглушающий полог на палатку, уходил за ближайшие кусты и позволял себе быструю разрядку, после мысленно ругаясь на все корки: в его фантазиях прочно прописался рыжий гаденыш с черно-золотыми глазищами. Он пытался с этим бороться, как мог, вспоминал бывших любовников и даже любовниц. Не помогало. Они, бывшие, больше не возбуждали желание, их образы туманились и в какой-то момент неизменно сменялись иным, пока еще подростково-угловатым, но с хищным изяществом движений, с обещающими вскоре раздаться плечами, узкой талией и крепкими стройными бедрами, длинноногим и рыжекудрым, с кожей цвета топленого молока, на которой золотой пылью вспыхивали веснушки. Наваждение, да и только. Анхель решил бы, что это результат какой-то особой магии айнарэ, но он сам проверял Кьяо, и магии в нем не было. Да и амулеты защитили бы от внушения. Не было его, не было. Просто он, дурак старый, как дурак и втрескался, влип в мальчишку, будто глупая пчела в медовую лужицу.       Медовый, огненный… Как он гибко гнулся бы в руках опытного любовника, как певуче стонал бы от ласк, вызывая головокружение своим голосом… Анхель закусывал губы и запрещал себе об этом думать. Еще как минимум два, а лучше — три года. А там — как Тоя судьбы спрядет.       И ладно бы только он это все видел и понимал, но до донных проглотов смущало то, что все это видит и понимает его не по годам мудрый ученик. Бреннан — благословите его боги всеми благами земными! — выручал и сейчас, осторожно, почти незаметно завладевая вниманием кровного брата, на привалах отвлекая его, вернее, увлекая заботой об обустройстве ночевок, о Раше, которого вез на седле своего смирного конька, купленного в Ракуйке, о костре и готовке ужина. Увлекал обсуждением услышанного и увиденного за день, расспрашивал Кьяо и о его прошлом, о жизни, быте и нравах айнарэ. А кроме того — по просьбе Анхеля — учил Кьяо читать. Ради этого была взята с собой затрепанная книжица с начальными рунами и простенькими словами, по которой сам Рэн учился читать в свое время. И Анхель, краем глаза и в пол-уха следя за этими уроками, убеждался, что Кьяо невероятно быстро и легко схватывает новое, а еще — что из Бреннана со временем вышел бы просто отличный наставник для Академии. Столько в нем было терпения и мягкой настойчивости, а ведь он сам еще ребенок, право, совсем недавно Рэн был самым обычным мальчишкой, с трудом могущим усидеть на тощей заднице ровно достаточное время, чтобы выслушать не слишком длинную лекцию. Но Анхель не мог не заметить, насколько ученик изменился, как быстро стал серьезным, как вдумчиво и внимательно слушал и запоминал. Нет, определенно, оттащив его величество от края жизни, Анхель будто его, богами дарованной, удачи причастился. Иначе как же еще понимать то, что ему так везло в последний год?              ***              Как алхимик и предполагал, путь до столицы королевства занял у них чуть больше трех недель. Выезжали они с изрядным запасом времени, и оставшихся до начала зачисления в Академию двух недель должно было хватить на все.       В месяц Хмеля предместья столицы радовали глаз все еще сочно-зеленой листвой, лишь с редкими вкраплениями золотистых и ало-пятнистых кленов, осин и берез, запахи хмелевого сусла доносились едва не с каждого двора, как и ароматы коптящегося сала и окороков: в это время селяне традиционно забивали свиней. И нельзя сказать, что все трое были голодны, но все равно приходилось сглатывать набегающую слюну. Мальчишки широко распахнутыми глазами смотрели вокруг, и Анхель их понимал: здесь, в самом сердце Лайрана, все было непривычно даже Бреннану, что уж говорить о Кьяо. На Туманном берегу люди складывали дома из дикого камня, украшали стены каменными или ракушечными мозаиками. Здесь же те что побогаче — строили дома из кирпича, штукатурили стены, красили охрой, белили известью, крыли рыжей черепицей. Кто победнее — ставили деревянные срубы, покрывали поверх дранкой и глиной, опять же белили или добавляли охру. От рыже-белых, подновленных за лето стен на солнце рябило в глазах, как и от резных, крашеных в синий цвет наличников даже на самых бедных мазанках. Впрочем, в предместьях Этванда не было совсем уж бедных сел, а в самой столице район трущоб — Низинка — стыдливо прятался за общественными садами, в которых беднякам королевским указом дозволялось собирать плоды, ловить рыбу в прудах и даже охотиться на птиц. Были и специальные работные дома, где каждому бродяге, имевшему руки, голову на плечах и желание заработать пару медяков на ночлежку, предоставляли такую возможность. Задания были несложные: вымести улицу, начистить фонари или перила, покрасить или побелить, поработать помощником старьевщика, выносить горшки и мыть полы в больнице для бедных. Знай только хоти работать. Не все хотели, да. Кто-то предпочитал просить подаяние, хотя городская стража гоняла побирушек нещадно, кто-то воровал — и закономерно получал наказание в случае поимки. За воровство, к слову, руки не рубили, как у соседей, а отправляли на принудительные работы. За более серьезные преступления — уже ссылали на каторгу, в каменоломнях и на шахтах всегда требовались работники. Анхель искренне не понимал, как можно предпочесть разбойный промысел честному труду. Но… разбойный люд был всегда, такова натура человеческая.       Анхель был искренне благодарен богам за то, что до Этванда они добрались без приключений. И не только богам — оправившийся от болезни король, видимо, рьяно взялся за дела, слегка разладившиеся, покуда он пребывал в немощи. И ведь принц Дариан тоже занимался государственными делами, но… Говорят же, что, сотворив гения, боги отдыхают. Маг только сокрушенно качал головой: Дарвальд не бессмертен, что ждет Ванделар, когда Мар взглянет на короля и уже не отведет свой взор? Дариан, без сомнений, достойный юноша, хотя Анхель не мог сказать, что хорошо знает принца, но худого о нем никто не говорил ни явно, ни украдкой. Просто слишком еще молод, хотя сам маг, к примеру, в его возрасте уже носил звание младшего магистра и из кожи вон рвался, чтобы получить все возможные знания и отточить умения. Но, опять же, говоря словами старого и весьма мудрого Ингрема Трески, «суди соседа, только когда влез в его сапоги и вышел в море на его лодке и с его сетями». Что мог знать Анхель о воспитании юного принца и его жизни? Да ничего, по сути, он и видел-то его высочество Дариана всего дважды: на первом приеме во дворце и на прощальном, когда его представили к награде. Возможно, он предвзят, потому что слишком восхищается Дарвальдом. На фоне его величества любой будет казаться лишь бледным подобием.              — Анхэ-э-эль?       Встрепенувшись, Анхель понял, что чересчур ушел в свои мысли, а ведь они уже въехали в предместья Этванда. Скоро покажется Первая Стена, то воистину монументальное сооружение, что окружает город и отделяет его от предместий. И хотя Стене всего-то лет сто, она уже сейчас Этванду мала, как хорошая и даже почти не заношенная рубаха, из которой подросток уже стремительно вырастает. Улыбнувшись своим мыслям, Анхель подумал, что очень скоро предместья — и Гончарная слобода, и все прочие, раскинувшиеся вокруг Этванда, и, возможно, даже Низинка, станут частями разрастающейся столицы, получившей новую Стену. Может быть, ее даже назовут Самой Первой, чтобы не переименовывать прочие. А может, никаких Стен больше не будет, это же сколько камня придется перевезти сюда от каменоломен Ларима, чтобы опоясать все? С другой стороны, городские стены — это не украшение. Это гарант обороноспособности. Пока Ванделар силен, но соседи все равно щелкали и будут щелкать на него зубами.       — Скоро уже, Кьяо. Потерпи, немного осталось.       Мальчишка затих, уткнувшись носом в спину. Да, в последние дни он ехал так. Они негласно пришли к договоренности, что так будет легче обоим. Хотя легче не было: иногда Анхель чувствовал, как учащается дыхание Кьяо, как непроизвольно крепче сжимаются его руки на поясе мага, а уж про упирающуюся в зад выпуклость в паху можно только промолчать. Он и молчал, они оба. В магистрате, в Книге Душ Ракуйки, Кьяо был записан шестнадцати лет от роду, и до полного — по человеческим меркам — совершеннолетия ему оставался еще год. И как бы оба ни сходили с ума, Анхель просто не мог позволить себе переступить человеческие нормы морали, да и просто — собственные привычные границы. Да, уже признался себе: Кьяо желанен ему, он как раз таков, каким маг хотел бы видеть своего любовника внешне, он вполне мог заинтересовать — уже! — своим внутренним мироощущением, он был для Анхеля сладостной загадкой, очередной тайной мироздания, до которых алхимик был так падок, таил в себе целый кладезь нового, что Анхелю хотелось бы узнавать по крупице, по капле, по маленькому глотку, как цедят самое лучшее вино. И как то же вино, он опьянял даже одним ароматом. Тем, что желание быть вместе — обоюдно. Но даже самое лучшее вино не пьют из горла, едва открыв. Анхель поклялся и себе, и всем богам разом, что будет терпелив. Он взрослый, состоявшийся человек, он способен совладать со своими желаниями и страстями…       Но кто бы ранее сказал магистру-алхимику Анхелю Круаку, что это будет так нелегко?!       — Рэн, ты как? Устал?       Бреннан помотал головой, золотящейся отросшими за время пути и изрядно выгоревшими на солнце мелкими кудряшками, улыбнулся и снова принялся во все глаза рассматривать город. Анхель только хмыкнул про себя: конечно, мальчишки устали, столько впечатлений, да целыми днями в седле. Вот доберутся до гостиного двора, выкупаются, поедят нормальной, не на костре сваренной еды — и свалятся спать, день там или нет. И хорошо, отоспятся, чтобы с раннего утра заняться делами сразу, а не раскачиваться до полудня.              ***              Первая Стена воздвигалась перед путешественником не сразу, вид на нее заслоняли высокие и раскидистые королевские клены, которыми были обсажены почти все улочки Пекарской слободы, по которой они сейчас ехали. И неспроста: из кленового сока делалась самая вкусная патока, заменявшая во многих кондитерских изысках мед. Впрочем, здесь кленам приходилось соперничать со столь же огромными липами, и Анхель вспоминал, как же непередаваемо сладко пахнут они, зацветая, и этот медовый аромат смешивается с запахом свежей сдобы… Мальчишкой он не любил здесь бывать: пусть в приюте и не морили голодом, но никаких особых вкусностей воспитанникам не полагалось. Денег у него не водилось, воровать, чем зачастую промышляли приютские выкормыши, он не хотел, попрошайничать — тоже, а подработать, таская хоть лотки, хоть мешки с мукой, да хоть что делая, именно здесь, в Пекарской слободе, было нереально: тут у каждого мастера и подмастерья были из своих, и прочие помогайки. Вот и выходило, что Анхелю, тогда еще Шэру, на этих улицах разве что только «нос да глаза попродавать» и можно было, да слюнки поглотать. А после, когда уже учился и даже подрабатывать стал потихоньку, почти все деньги уходили на ингредиенты для эликсиров, на более-менее приличную одежду и прочее нужное-обязательное. Булочки и пироги в этот перечень не вошли.       Он похлопал Серогрива по шее, направляя его к бойкой девице, торговавшей с лотка свежей, с пылу — с жару, сдобой.       — Три вишневых завертыша, красавица.       Серебряный кер блеснул в воздухе, ловко пойманный умелой рукой, девица, белозубо улыбаясь и бойко нахваливая товар, подхватила с лотка три пирога — румяных, с глянцевой корочкой, посыпанной мелкими розоватыми от жара зернышками киша, оделила всех троих. Руку протянул даже Кьяо, привлеченный божественным ароматом. И пусть сам Анхель не был сторонником перекусов на скорую руку и на ходу, но устоять не смог, да и все равно до гостиного двора доберутся еще не скоро, успеют проголодаться.       Он собирался остановиться в «Посохе и Цепи», самом лучшем гостином дворе в непосредственной близости от Академии. Там его отлично знали и помнили, и для магистра Круака всегда отыщется комната. А уж курицу по-этвандски и телятину в винном соусе так, как папаша Херес, никто не готовил. Кроме всего прочего, Анхель намеревался договориться с ним, чтобы оба его подопечных могли в случае нужды прийти перекусить в трактире гостиного двора, снять комнату на ночь или на сколько потребуется. Случаи бывают разные, всего не предусмотришь, но хоть что-то заранее подготовить он мог и должен был.       По городу ехали не торопясь, Анхель давал мальчишкам насмотреться на столицу, сравнить ее с крохотной Ракуйкой, очароваться. Было чем: город делился Стенами на кольца, как делится на них спил немагически выращенного дерева, и каждое кольцо несло в себе отражение и память о разных исторических периодах. Сердцем же Этванда был королевский дворец, но вернее всего это сооружение было бы называть крепостью. Построенная в незапамятные времена, носившая гордое имя Ванда, эта крепость все еще проглядывала под наслоениями поздних достроек и украшательств. Так можно сурового морского капитана нарядить в щегольской цивильный костюм, нахлобучить ему на голову вычурную шляпу с перьями и брошами, но стоит взглянуть в лицо — и внешняя мишура станет незаметной за жестким взглядом вечно прищуренных глаз, привыкших вглядываться в океанский простор и вобравших в себя его свет. Да, на могучих стенах Ванды лепились галереи и воздушные башенки, да, ее окружали тонкие колоннады Посольского и Церемониального крыльев, а внутренний двор теперь целиком покрывал стеклянный фасетчатый купол, превращая его в оранжерею. Но случись так, что враг подойдет к последнему рубежу, и все эти каменные кружева осыпятся, обнажая непоколебимые базальтовые блоки, сложенные с таким тщанием, что меж ними не просунуть и острие самого тонкого ножа, да что там — волос не пройдет! И что бы ни случилось — Ванда выстоит.       Вторым по значимости центром Этванда была, конечно же, Коллегия магов. Располагалась она в Белом кольце, том же, где и Ванда, и словно бы защищала подступы к королевской резиденции, что было со всех сторон логично. Маги Ванделара приносили присягу королевскому роду, а древние клятвы на то и древние клятвы, что обойти их или предать невозможно, слишком огромна скопившаяся в их плетениях за века сила, и здесь время играет отнюдь не против магии, а наоборот.       Коллегия, точнее, весь Академический комплекс, где она и располагалась, возникла гораздо позже Ванды. В ее постройках не было той монументальности и тяжеловесной мощи, но впечатление возникало все равно соответствующее, потому что не было также ни летящих галерей, ни кружевных тонких колоннад; когда это все строилось, в моде были острые шпили и стрельчатые арки на массивных основаниях. Анхель прекрасно помнил, что даже небольшие по размеру учебные залы вмещали множество учеников за счет ступенчатых учебных мест, восходящих от ликтория*, и высокие своды порождали такой удивительный эффект, что и ученикам было слышно ликтора с любого места в зале, но и ликтор слышал даже самый тихий шепот не по теме занятия. За дисциплиной во время уроков следили строжайше, и об этом он Рэну рассказывал особо, как и о принятых в Академии наказаниях и поощрениях.       Зеленое кольцо — самое обширное, густонаселенное и шумное, полное лавчонок, больших и малых торговых площадей, крохотных парков и просто садов, окружавших обычно пруд, колодец или даже родник, Анхель постарался миновать как можно скорее, иначе мальчишки бы растеряли тут все глаза, настолько все было пестро и ярко. А у ворот Красного кольца ему пришлось снять капюшон. Магистерский венок мгновенно сотворил чудо, и суровый неприступный гвардеец тут же понимающе зашевелил густыми усами, прячущими улыбку: все ж ясно, как день — маг везет учеников в Академию. Ворота неторопливо — подновить бы магические плетения! — ушли в пазы стены, и Анхель, покосившись на Бреннана, хмыкнул с легкой насмешкой:       — Рэн, ты пока еще не «жабенок», не лови мух!       Впрочем, он мальчишку прекрасно понимал, сам в свое время так же пялился на открывшиеся за воротами виды, на вычурные кованые изгороди, буквально оплетенные магией, за которыми можно было рассмотреть богатые особняки, украшенные скульптурами и стрижеными в диковинных формах кустарниками, розариями и фонтанами парки. Здесь жила знать, и простецких заведений тут не было, только ресторации, закрытые клубы для дам и господ, куда просто с улицы не попасть даже магистру, модные и ювелирные мастерские, работавшие исключительно на заказ. Красное кольцо миновали тоже быстро, хотя и двигались степенно, шагом — здесь не приветствовались скачки во весь опор. Просто этот район Этванда был невелик в глубину сам по себе.       Белое кольцо кто-то незнающий назвал бы, скорее, «черным» — окружающая его стена была сложена из гигантских глыб базальта, а надвратные башни, охраняющие все шесть врат — из серо-черного гранита. «Белым» его именовали из-за поговорки о «белой кости Ванделара» — так называли правителей и их приближенных. Злые языки там, за морями, говорили, что первого Ванделида не иначе как вырезали из белой кости донного проглота, вытащенного сплетенной из волос Нуны «вандой» — рыбацкой сетью-ловушкой. Анхель вспоминал густую белоснежную гриву короля, не поредевшую даже от отравы и болезни, его предков, чьи портреты украшали галереи и залы Ванды, и мысленно соглашался: было что-то в мужчинах этого рода, неуловимо роднившее их с самым жутким и опасным — после айнарэ — хищником морских глубин. «Возможно, обаятельнейшая улыбка во все сто клыков», — с юмором думал алхимик, при том не слишком и преувеличивая.       У врат здесь, в сердце Этванда, помимо магистерского венка, пришлось предъявить еще и цепь со знаком магистра-алхимика, потому что татуировки — татуировками, их и нарисовать можно, и шпионы чем только не пробавляются. А вот подделать артефакт, связанный с распознающим кристаллом, каковой красовался в грубом кольце, надетом прямиком на перчатку, на руке у старшины караула, было невозможно: все та же древняя магия. И это несмотря на то, что и Анхель старшину узнал, и старшина его — тоже. Протокол допуска никто не отменял. Уже после того, как кристалл мигнул голубоватой вспышкой, гвардеец отсалютовал алхимику и скупо улыбнулся:       — С возвращением, магистр Круак. Учеников привезли?       — В Академию — только одного, Эжар. Второго — мастеру Крису сосватаю.       — Тогда поторопитесь, а то старый Хрясь-Пополам намедни хвалился, что скоро закроет набор.       — Спасибо, учту. Хорошего дня, Эжар.       — И вам, магистр, и вам.       Анхель спиной чуял молчаливое удивление и роящиеся в голове Кьяо вопросы, но не торопился начинать объяснения. Ни к чему, все равно потом все узнает сам. И за что мастер Крис свое прозвание получил, и все остальное. Сейчас ему нужно было добраться до гостиного двора и привести себя в порядок, проследить, чтоб и мальчишки тоже вымылись, переоделись в чистое и хорошо поели. А вот когда оба свалятся без ног и уснут — отправится по делам, сперва в Коллегию, а после, к ночи — к старому другу, прихватив у папаши Хереса что-нибудь вкусненькое, чем можно закусывать крепчайший рыбацкий ром. Главное — вернуться с посиделок у Криса к утру, выпить эликсир, снимающий похмелье, и успеть взбодриться до того, как идти с Рэном в Академию. План был составлен, одобрен единоличным произволом и обязателен к исполнению.              Все вышло так, как Анхель и предполагал. Почуяв отдых, мальчишки иззевались уже за столом, не осилив толком основательные порции, наложенные папашей Хересом для дорогих гостей «с дороги». Так что алхимик со спокойной душой оставил их уже спящими, хоть и не преминул поставить заклятье-маячок на дверь их комнаты и предупредить хозяина, чтобы, если проснутся, и их потянет на подвиги и приключения, задержал любыми правдами и неправдами до его возвращения. Заказал и копченостей, за которыми намеревался заглянуть после посещения Коллегии.       Явиться и отметиться в Коллегии должен был каждый маг, получивший ранг полного мастера, приехавший в Этванд по делам или любому иному поводу. Притом, можно было не соблюдать этикет, то есть, не облачаться ни в парадную, ни в какую иную мантию, и Анхель, хоть и распаковал ту самую, бархатную, с вышивкой, но надевать ее не стал — подождет до завтра. Вот представить ученика он обязан при полном параде, затем и доставал, чтоб тяжелая ткань отвиселась, а то чары чарами, а от них бархат страдает все-таки. В Коллегию он отправился так, как привык — в чистой, но обычной дорожной одежде, даже не стал накидывать сверху плащ: здесь, в Этванде, было не в пример теплее, чем в это же время на Туманном берегу. Стойко выдержал неодобрительный взгляд мастера Дорса — старого и сморщенного, как печеное яблоко, привратника в здании Коллегии, который был таким, сколько он себя помнил, и, наверное, Бреннан его тоже таким будет помнить — старик казался незыблемым и вечным, и так же вечно брюзжал на «молодь», позволявшую себе не кутаться в балахон и не нахлобучивать рабочий колпак. Поставленный перед привратником флакон с эликсиром от ревматизма даже не был попыткой задобрить старика, просто Анхель прекрасно знал, как того мучают боли в суставах, и каждый раз привозил ему что-то: то лекарство, то теплейшие боты из целебного меха диких горных коз, то жилет-поддевку из собачьей шерсти. Колючий взгляд из-под кустистых бровей слегка потеплел, но того Анхель уже не видел, поднимаясь по широкой лестнице, украшенной светящимися каменными шарами.       — Магистр Круак! — радостно поприветствовал его молоденький секретарь.       — Вечер добрый, Эраен. Магистр Каваль у себя?       — Да, и свободен. Я доложу?       — Я сам, работай, — Анхель сочувственно покосился на громоздящиеся вокруг папки и свитки, отметил замученный вид парнишки и усмехнулся про себя: горячая пора у секретариата Коллегии, прием и распределение новых учеников.       Магистр Каваль — нынешний глава Коллегии — вызывал у Анхеля всегда двойственные чувства. Это и уважение: мало кто справился бы со всеми организационными вопросами, неизбежно возникающими, если под началом у тебя такая беспокойная братия, как маги. И опаска: боевиков Анхель недолюбливал еще со времен учебы, а магистр Каваль именно боевиком и был. И восхищение: свою магию и темперамент, у всех боевых магов буйный, магистр держал не в узде даже, а в бронированном латной перчаткой кулаке. Неизменно холодный, внимательный и очень опасный. По нему невозможно было сказать, что большую часть времени этому человеку приходится проводить в кабинете среди гор бумаг. Мощная, монументальная его фигура ничуть не утратила смертоносной грации, не заплыла жирком спокойствия. Скинуть официальную мантию — и в бой, пугая врага одним лишь видом до мокрых штанов.       — Магистр Каваль, — коротко, но уважительно поклонился Анхель, постучав и войдя после разрешения в кабинет.       — Магистр Круак, — столь же коротко кивнул глава Коллегии. — Не ожидал увидеть вас в Этванде так скоро.       Анхель прекрасно расслышал и намек на свою извечно бродяжничью жизнь, и интерес к тому, что привело известного нелюбителя столичной суеты в Этванд, тогда как сам король пожаловал ему поместье на Туманном берегу.       — Я привез ученика, глава. Завтра я хотел бы представить его и провести Испытание.       — Вас внесут в списки, — благосклонно наклонил голову магистр. — Что-то еще?       Анхель глубоко вдохнул, ненадолго задержал дыхание и проговорил как можно более спокойно:       — Аудиенция у его величества, глава. Так скоро, как это будет возможно.