Жемчуг дураков

      Крис, извещенный о визите заранее запиской, отправленной Анхелем с мальчишкой-посыльным, ждал на широкой веранде своего дома, со всеми удобствами расположившись в одном из двух плетеных кресел за низким столиком. Это была своего рода традиция: встречаясь после долгого отсутствия, сперва выкурить в молчании по трубочке, внимательно присматриваясь друг к другу. Крис был урожденным южанином, с самой оконечности Соленой пустоши, и эту привычку принес оттуда.       Анхель остановился у ступеней веранды, поприветствовал хозяина так, как полагалось по его южным обычаям, прижав сложенные в замок ладони к сердцу и с легким поклоном вытянув их вперед. Пружинисто поднявшийся ему навстречу Крис повторил приветствие, закончив его приглашающим жестом. Стоило только им устроиться в креслах, из дома выскользнула закутанная в полупрозрачные покрывала женщина с подносом, на котором с трудом помещались пиалы с травником, огромная пресная лепешка и миски с медом, перемешанным с мелко толчеными орехами, сушеными фруктами и ягодами. Анхель принял из рук хозяина щедро отломленный кусок лепешки, обмакнул в медовую массу и принялся есть, запивая горьковатым травяным настоем. Ритуал был соблюден: хлеб преломлен, гость вкусил угощения, показывая, что не таит зла и рад гостеприимству хозяев. Можно было переходить к курению, а потом уж — к разговорам за стаканом рома, да под вкуснейшие копчености папаши Хереса.       Обменявшись с Крисом кисетами с курительной смесью, затягиваясь слишком крепким с отвычки ароматным дымом, Анхель рассматривал старого друга, отмечая первые тонкие прядки седины, засеребрившиеся на висках и в длинных ухоженных усах, новые морщинки, пролегшие в уголках глаз и на смуглом челе. Вспомнилось, что Крис в два раза старше, а ведь так и не скажешь, пока не приглядишься: южане долго сохраняют молодость, особенно, если не позволяют себе лености и праздности. Мастер боя же и вовсе выглядел его ровесником, невысокий, гибкий, подвижный как ртуть. Он совсем не казался сильным, этот худощавый, жилистый человек. Но Анхель своими глазами видел, с какой легкостью порхает в его руках тяжелое боевое копье-хазра с длинным, сабельно изогнутым наконечником. Сам был свидетелем тех сокрушительнейших, смертоносных ударов, за которые Хрясь-Пополам получил свое прозвище; да и тому, как под вроде бы несильным ударом кулака Криса, которого разозлили просьбами их показать, надвое раскололась толстенная дубовая столешница, тоже. Мастерство Криса было неоспоримо: он прошел три войны, в первой, с Хаватом, воевал еще мальчишкой, едва получившим имя и настоящую, а не деревянную саблю. Насколько Анхель знал, именно та война привела Криса на путь боевого мастерства. На его смуглой щеке, прямо поверх глубокого шрама, затейливой вязью змеилась татуировка с именем его первого учителя, прославленного мастера Сарга. Сами боги велели ему стать воином, даровав имя «Рассекающий».       Анхель крепко надеялся, что Крис сможет стать для Кьяо хорошим учителем и мастером. За то время, что он сам знал мастера боя, он заметил и его мудрость, и проницательность, и умение сдерживать по-южному бешеный темперамент в крепком кулаке воли, и его бесконечное терпение по отношению к ученикам, если те были не совсем уж бесталанны.       — Где тебя год носили ветра, мой непоседливый друг? — выбив трубку в каменную чашу-пепельницу, заговорил Крис, и его голос, глубокий, бархатный, внезапно напомнил Анхелю, что какое-то время они были и любовниками. Единственный раз в жизни, когда алхимик не был ведущим в постели — но сколько же он нового узнал и о своем теле, и о том, как дарить ласки!       — Ты удивишься, Крис, но почти год я просидел на Туманном берегу, никуда не срываясь.       Заглянув ему в глаза, Крис мягко улыбнулся и кивнул:       — Ты нашел, наконец, ту кочку, которую желаешь обустроить под свое жабье гнездышко.       Анхель рассмеялся, вынужденный признать: сравнения у Криса все еще были не в бровь, а в глаз, он именно у южанина подхватил эту забавность.       — Истинно так, Крис, истинно так. И не только! Я нашел гораздо больше, чем ожидал. Ученика для себя, я привез его сейчас и намерен отправить в Академию на первый курс. И еще… Ученика для тебя.       Мастер Крис слегка склонил голову к плечу, пробежался пальцами по толстой черной косе, как делал всегда, когда был заинтригован.       — Думаешь, мальчишка из рыбацкой деревушки будет достойнее всех тех, кто уже прошел через мои руки?       Крис давно сетовал, что никому из тех, кто приходит к нему учиться, на самом деле мастерство боя не интересно. Ведь это не просто умение махать остро заточенной железякой, но путь воспитания души и тела, философия жизни, определяющая многие, если не все, поступки и помыслы человека. На самом деле все те подростки, юноши, а иногда и девицы, которые каждый год приходили в школу мастера Криса и учились владению оружием, не становились мастерами боя. Все они именно что были «дрыномашцами», как презрительно именовал это сам мастер. В жизни Криса было всего трое истинных учеников, и все они сейчас шли по пути совершенствования мастерства в разных уголках Ванделара. Анхель знал, что Крис все еще ищет четвертого, который, возможно, станет и последним его истинным учеником, но с каждым годом все меньше надеется отыскать.       — Очень непростой мальчишка, Крис. Нимир, дарованный штормом.       Тонкие смуглые пальцы крепче сжали черный шелк косы.       — Я видел, как он двигается. Как ходит, дышит, говорит, ест. Но главное — я видел его желание учиться.       — Приведи его. Завтра, как я понимаю, ты будешь занят своим учеником?       — Да, и надеюсь успеть переделать большую часть дел. Но послезавтра мы придем к тебе.       — Утром.       — Утром, — согласно улыбнулся Анхель, наливая Крису еще рома.       По молчаливому уговору больше не касались темы учеников. Анхель живописал свою «кочку» и устроенное логово, но больше — людей, невольно удивляясь тому, что, оказывается, многое узнал о них, рассмотрел, даже редко выбираясь из Хеллета. Крис же только мудро щурил раскосые темные глаза и усмехался. Ему, жившему под светом Анаха уже девятый десяток лет, со стороны было, наверное, почти смешно видеть и это удивление, и то, как Анхель потихоньку принимает изменения в себе, свое многоступенчатое, крохотными шажками, взросление. Именно взросление, ведь, по сути, ни детства, как такового, ни опыта в семейных и прочих отношениях у мага не было, его он приобретал только сейчас, приняв на свои плечи бремя наставничества.       На рассвете Крис напоил его собственноручно заваренным челлахом, на вкус Анхеля — невероятная мерзость, но опьянение и первые признаки похмелья челлах снимал мигом. Его рецепт, к слову, алхимик знал давно, но почему-то заваренный его руками, этот напиток не проявлял и половины долженствующих свойств. Анхель был уверен в том, что Крис — не маг, совершенно и абсолютно. Но все же было в нем что-то… Как в любом мастере, будь то боевик, пекарь или каменотес. Известно же, что мастерами не нарекают просто умелых трудяг. Нет, мастер — это не просто слово, это показатель того, что в любое свое действие человек вкладывает всего себя, и есть у него при этом магия или нет ее — не суть важно. Частичка души ли, желания — остается в содеянном и сотворенном. Хотя, вот он сам — целый магистр, а челлах как не получался правильным, так и не получается. Заинтригованный, он рискнул озвучить свой вопрос Крису.       Мастер боя искренне и весело рассмеялся, возмутительно бодрый и свежий после ночи бесед и возлияний.       — Это потому, что ты в голове знаешь, как он должен действовать, но в сердце не доверяешь «пустынной отраве», предпочитая ей свои собственные зелья.       — Но у тебя…       — Мне ты доверяешь, Элэ. Из моих рук готов принять все, ведь так? — Крис утишил голос, прихватил цепкими, горячими пальцами за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза, в бархатную черноту южной ночи, навеки поселившуюся в них. — Готов отдать мне самое дорогое, что у тебя теперь есть?       — Да, — хрипло, шепотом из мигом пересохших губ, вытолкнул маг.       — Я оправдаю твое доверие, Элэ. А теперь — иди, солнце скоро взойдет.       

***

      Мальчишки уже проснулись, как Анхель и думал, чинно сидели рядком за стойкой, угнездившись на высоких табуретах, видно, уже накормленные, потому что соленые сухарики из мисочки тягали лениво и неспешно, запивая их травником. Волевым усилием запретив себе обдумывать пока что последние слова Криса, Анхель, кивнув на приветствие Кьяо и Рэна, поднялся наверх. Порадовался предусмотрительно притащенной слугами в его комнату бадейке с прохладной водой, окунул в нее голову, изгоняя последние капли хмеля. Если часовой артефакт, висящий за стойкой, не разрядился и показывал время правильно, то до церемонии Испытания еще оставалось шесть часов, и за это время Анхелю нужно было много чего успеть. Например, спросить уже — сколько можно откладывать этот разговор?! — Рэна, согласен ли он на метку наставника? Потому что было бы намного лучше, если бы в Академии мальчишка показался уже с ней.       Определенно, каждый визит мага в столицу нес в себе элемент первозданного хаоса, потому что, сколько бы Анхель ни строил планов, как бы ни продумывал их, что-то обязательно шло не так. Вот и этот день начался с того, что никакого разговора с Бреннаном Анхель завести не успел. Стоило спуститься вниз, как его сходу огорошили вопросом:       — Учитель, я плохой ученик?       Анхель от неожиданности, от того, с каким горестным недоумением вскинул на него глаза Рэн, чуть не запнулся на ровном месте.       — Что? С чего вдруг, Рэн?       Мальчишка молча ткнул пальцем в свою еще совсем по-детски гладкую щеку, золотистую от загара и в чуть заметном пушке. Уточнять не потребовалось, Анхель с облегчением рассмеялся, потрепал его по кудряшкам, которые пора было уже сбрить:       — Прости, ученик. Все думал, думал — как тебе предложить, согласишься ли?       — И раздумывать не стану! Конечно, да! Вы же — мой учитель, как я могу не согласиться? — все еще сердито пропыхтел Рэн, но вместо ожидаемой попытки вывернуться из рук только прижался сильнее, доверчиво утыкаясь в грудь носом.       Ставший свидетелем — и, как позже понял Анхель, инициатором этого разговора, папаша Херес довольно крякнул и выставил на стойку оплетенную корой цехинника бутыль:       — За такое не грех и выпить по капельке, магистр Круак!       Анхель предложение оценил, но мягко отказался:       — Вечером, мастер, вечером. Когда вернемся после всех дел. Вот тогда эта ваша чудесная настоечка придется очень кстати. Магические татуировки, знаете ли, заживают быстрее, но наносятся больнее, чем обычные.       — И то верно, — согласился папаша Херес. — Я потому вашего ученика сильно жирным да острым не кормил.       Анхель глянул на него с великой благодарностью, кивнул и поманил мальчишек за собой. Ему завтракать не хотелось, только не после челлаха. Да и пора было уже приниматься за дела — сами они не сделаются.              Мастерская старого Унара никогда не пустовала, слишком уж хорошим мастером в своем деле тот был. Располагалась она, вопреки обычному, не на первом этаже просторного двухэтажного дома, а именно на втором, и отличалась огромными окнами, пропускавшими довольно света для такой тонкой и кропотливой работы, какой было нанесение магических татуировок. Кроме них, мастер Унар занимался и вживлением артефактов, все рисунки на теле Анхеля, все его камешки и колечки были делом рук именно этого мастера. Старший сын Унара работал подмастерьем у отца, перенимая его опыт, младший — пошел в ювелиры, и сделать заказ на комплексную защиту у этого почтенного семейства было куда дешевле и целесообразнее, чем метаться по разным мастерским.       Анхель и не собирался метаться, он сразу же договорился о большом заказе: все татуировки первой ступени для Бреннана, кое-что для Кьяо, кое-что для него самого. Но сперва — метка мастера и веточки вереска для Рэна. Остальное можно будет сделать после зачисления, потому что второпях такое не делают. Нанесение даже первой, не особенно сложной гармонизирующей татуировки занимало от пяти часов до двух дней. Конечно, после нее Бреннан будет лежать пластом еще день, как минимум, потому что это в самом деле болезненный процесс. О чем мастер Унар подробно и рассказывал, кропотливо работая над первыми в жизни будущего мага рисунками. Сперва были эскизы — выписанные тонким пером на особом тончайшем пергаменте изображения вересковых метелочек, в которые вплетались руны имени магистра Круака, так затейливо и хитро, что не с первого раза разберешь, где они есть. Но на готовой татуировке эти линии будут отливать золотом по зелени, так что тот, кто задастся целью, легко прочтет нужное.       Бреннан, внимательно выслушивавший старого мастера, удостоверился, что будет очень больно, и побелел, как морская пена. Хотя при нужде ведь даже не пискнул никогда — а ожидания боли боялся больше самой боли.       — Я буду с тобой, подержу за руку, — сразу же сказал Кьяо. — Во мне нет магии, и она не помешает правильно нанести рисунок, ведь так, Анхэ-э-эль?       Анхель кивнул, ему самому быть рядом с учеником не полагалось — как и любому другому магу. Отчасти именно затем он и взял Кьяо с собой, предполагая, что его поддержка будет кстати. Но только отчасти, да и не бросать же мальчишку на папашу Хереса на весь день, пусть привыкает к неумолчному шуму большого города, к толчее на улицах, к чужим лицам. В общем, со всех сторон польза, благодарение богам.       Выставленный из мастерской, Анхель не собирался торчать под дверью. Дел было по горло, и радовало только то, что все нужное можно было найти, заказать или купить готовое прямо в Академическом комплексе, который и сам был маленьким городом в городе. Здесь располагались не только Академии и Коллегия, но и гостиные дворы для родных и близких приезжих учеников, для магов, у которых не было своей собственности в Этванде, таверны и небольшие респектабельные ресторации — на любой кошель, лавки артефактов, мастерские любого направления, от стеклодувных до ювелирных, кузницы и зачаровательные площадки. Белое Кольцо было бы для кого чужого наистраннейшим, особенно после красот Красного. Но Анхель его любил, как родной дом, знал в нем любой закоулок и нужную мастерскую отыскал сразу.       — Благословение Анаха тебе, мастер Шереш.       Чтобы смотреть в лицо тому, к кому он обращался, приходилось задирать голову: мастер-кузнец Шереш был родом с самой окраины обжитого мира, с Лебединой земли, и всем своим видом напоминал о почти безжизненных каменных нагромождениях, едва ли не круглый год покрытых льдом и снегом. Его лицо словно вытесали из гранита вода и ветер, оно все было в мелких рытвинках от перенесенной в юности огневицы и в черных точках окалины, забившейся в эти рытвинки. Обнаженное тело скрывала только густая белая поросль, во многих местах подпаленная, да плотный кузнецкий фартук, прикрывающий самое дорогое от искр и пара.       — И тебя пусть не оставят боги, — пророкотал мастер-кузнец, коротким жестом предлагая выйти из жаркой кузни на воздух. Видимо, прямо сейчас был ничем срочным не занят.       Угнездившись на грубо вырубленной из бревна скамье, глядя на устроившегося прямо на земле кузнеца, Анхель сказал:       — Я приведу к тебе мальчика, мастер. Твое искусство непревзойденно, говорят, ты по одному взгляду можешь определить, каким оружием должен владеть человек. Я хочу сделать ему подарок.       Мастер Шереш некоторое время молчал, глядя прямо в его глаза — и взгляд у него был совсем не человеческий. Анхель слышал байки про то, что на Лебединой земле — Эрхаа — живут не совсем люди. Слышал и все те шуточки, что бытовали среди моряков-северян, мол, эрхи со своими медведицами спят, и те рожают им медвежат, а медведи покрывают их баб — и те после рожают таких вот эрхов. Глупости, конечно, но вот именно сейчас Анхель усомнился в том, что под этими злыми байками не было какой-то реальной основы. Потому что чутье, натренированное на Кьяо, внятно говорило ему: перед ним не чистокровный человек. Тот народ, что дал ему корни, возможно, давно уже вымер, но его кровь продолжается в эрхах, даруя им поистине медвежью мощь, способность ладить с любым зверьем, от кошки до свирепого белого медведя, не зря же именно медведей они там, на Эрхаа, и разводят вместо овец или коз. Из медвежьего пуха прядут нитки, а после — вяжут свои удивительные шаны — гигантские полотнища, которыми и обматываются вместо обычной одежды. У каждого клана эрхов — свои цвета шана, и, говорят, горе тому дураку, который посмел надеть чужой шан. А чисто-белые носят их жрецы, хотя, опять же, по байкам моряков судя, эти самые жрецы и вовсе не носят одежд, только шкуры медведей — или собственную шерсть… Так далеко на север Анхель еще ни разу не забирался, потому не мог ни подтвердить, ни опровергнуть слухи.       Мастера Шереша ему посоветовал Крис, услышав, что оружия у его будущего ученика нет. И даже не стал говорить, что сам подберет ему то, что придется по руке — без лишних слов понял, что Анхель очень хочет сделать Кьяо подарок, достойный начала его ученичества. Алхимик имел на это полное право, кому, как ни ему это делать? Конечно, семья Хават собрала для своего приемного сына некоторую сумму, и по меркам Ракуйки — весьма значительную… Анхель не стал им говорить, что по столичным меркам она будет вовсе не так велика — ну, прожить пару месяцев, экономя на всем, на чем только можно. За Кьяо он нес ответственность — перед собой и перед богами, ему и обеспечивать нового человека.       — Приводи своего мальчика, — наконец, прогудел кузнец, отведя пронизывающий насквозь взгляд небольших, ярко-голубых глаз.       — Благодарю, мастер, — поклонился алхимик, поднимаясь. — Мы придем завтра, после полудня.       Следующей остановкой Анхеля была мастерская стеклодува, за ней — лавка точных приборов, потом — одежная, где он заказал для Бреннана три полных комплекта алхимических мантий, а в следующей — защитные очки и «намордник» — артефакт очистки воздуха. А ведь это было только начало! Сколько всего нужно первачку, чтобы успешно учиться, он знал прекрасно. И не собирался экономить.       В мастерскую Унара Анхель вернулся как раз к моменту, когда все трое: мастер, Бреннан и Кьяо, бережно поддерживавший брата, — спустились вниз. Рэн смотрел на мир красными и слегка припухшими от слез глазами, Кьяо, судя по искусанным в кровь губам, тоже изрядно попереживал за время нанесения татуировки, и только старый мастер был благодушен и абсолютно доволен проделанной работой. На щеках Бреннана красовались изящные рисунки, пока еще окруженные красновато-лиловой каймой, которая к завтрашнему утру должна была сойти. Но Анхель прекрасно знал, что сейчас мальчику больно, очень больно — настолько, что он вряд ли сумеет в ближайший час что-то внятно сказать, а уж за слезы, то и дело наворачивающиеся на глаза, его и вовсе не осудит ни один человек, испытавший на себе нанесение магической татуировки. Потому он просто шагнул к Бреннану и крепко обнял его.       — Ты молодец, Рэни, просто молодец. Я очень тобой горжусь. Сможешь немного потерпеть? Нужно зайти, чтобы швея подогнала твои новые одежки по мерке, а потом — вернемся на гостиный двор, отдохнешь перед Испытанием.       Бреннан, чуть слышно всхлипнув, кивнул, вернее, боднул его в плечо, и Анхель погладил его по жестким кудряшкам, дав время собраться с силами и отстраниться самостоятельно.       — Благодарю, мастер Унар. За остальным мы придем, как и договаривались.       — Буду вас ждать, магистр Круак, — приняв уговоренную оплату, довольно кивнул старый мастер.       Анхель поторопился провести своих подопечных по нужным лавкам, забирая все заказанное, и вернуться в «Посох и Цепь». Бреннану, да и Кьяо тоже, нужно было отдохнуть. До Испытания оставалось два часа, а лучше было бы, чтоб их было двадцать — тогда Бреннан не был бы так измучен. Ну почему он не подумал об этом раньше? Все равно церемонию проводят сейчас каждый день, ведь маги с учениками и сами будущие ученики приезжают в столицу не все скопом, а потихоньку подтягиваются с конца Колоса и весь Хмельник. Кое-кто и вовсе проходит Испытание уже в Вересне, после официального начала учебы, все-таки Академия одна на весь Ванделар, море коварно и нет гарантии, что корабль с того же Савата или Кама прибудет в порт вовремя, не задержавшись из-за шторма. Да и от порта в Этванд еще надо добраться, а это — не одна неделя пути. И Анхель считал, что весьма дальновидно и мудро было принято постановление Коллегии о приеме даже опоздавших учеников, пусть им и труднее влиться в учебу, но возвращаться домой, а потом снова путешествовать, и снова бояться опоздать — еще хуже.       Так что мог он, мог, пораскинув мозгами, записать Бреннана не на сегодняшнюю церемонию, а на завтрашнюю. Мальчишка бы отдохнул, набрался сил, пережил боль нанесения татуировки и спокойно пришел бы к Чаше. Нет, временами все-таки ты такой идиот, магистр Круак, и как только боги терпят!       — Я справлюсь, — вырвал его из невеселых мыслей негромкий, еще слегка хриплый от слез, но твердый голос Рэна. — Учитель, не переживайте так.       — Да я и…       — Анхэ-э-эль, у тебя все по глазам видно, — усмехнулся Кьяо, облизнул прокушенную губу, и это привело Анхеля в чувство.       — Так, отлично. Значит, сейчас отдыхаем, пьем… мастер Херес, есть у вас тот восхитительный горячий напиток из нисских зерен? Сделайте нам погуще, чтоб сил прибавилось. Вот, значит, пьем ниссад, отдыхаем, наряжаемся — и вперед. А пока оба в мою комнату — марш. Буду вас приводить в божеский вид.              То, что дорога от Ракуйки до Этванда была не такой уж и легкой, и что второй день без сна, зато с ночными разговорами и ромом, пусть он и пил совсем немного — это после трех недель пути все-таки чересчур, а он уже не молоденький парнишка, Анхель понял, когда, обработав Рэновы татуировки, отправил его немного полежать, напоив обезболивающим эликсиром, и взялся за Кьяо. Точнее, взялся намазывать заживляющей мазью его искусанные губы.       Это было слишком близко. Слишком. Он не среагировал вовремя, почувствовав на своих пальцах узкий, теплый, шершавый, как у кошки, язык. Не убрал руку, не прикрикнул на позволившего себе такую откровенную провокацию Кьяо. Просто замер на месте, продолжая медленно поглаживать влажную и скользкую от мази губу, под подушечкой чувствовались бугорки, вспухшие вокруг проколов, а наглый язык скользил дальше, забирался кончиком между пальцев, касался ладони. И горели золотом и синими искрами колдовские глаза айнарэ, и сами собой сжимались пальцы, стискивали на затылке текучую своевольную медь волос…       Наваждение разбил голос служанки, стукнувшей в дверь и сообщившей, что папаша Херес уже сварил заказанный господином магом ниссад. Отстраняясь от Кьяо, Анхель дышал, как вынырнувший с глубины ловец жемчуга. И испытывал, наверное, те же чувства, которые испытывает ныряльщик, увидевший самую большую жемчужину в своей жизни, но не сумевший до нее донырнуть. Не посмевший, вернее — потому что это было глубже, чем он мог себе позволить.       Кьяо вниз он отправил молча, побоялся, что наговорит лишнего. Хотелось отвесить гаденышу такого леща, чтоб уши отпали, но сдержался: не так уж мальчишка и был виноват, просто он подросток, у которого прямо сейчас играет кровь, и желания больше, чем мозгов.       «У меня, похоже, тоже от разума осталась одна труха», — с неудовольствием думал алхимик, спускаясь вниз, где и Кьяо, и Бреннан уже чинно восседали за стойкой, принюхиваясь к густому ароматному напитку в своих пиалах, сдобренному взбитыми с патокой сливками.       — Его не нюхать надо, а пить, — усмехнулся им и взялся за свою порцию, старательно «не видя», какими глазами, с какой тоскливой жадностью смотрит на него Кьяо, невольно облизывая губы, хотя их он еще не успел испачкать ни в сливках, ни в напитке.       «Дразнить можно не только тебе, рыбка».       Чем он, взрослый, выдержанный, серьезный мужик, занимается? Со злости на себя он чуть не подавился глотком ниссада, едва не закашлялся и умудрился макнуть в сливки кончик носа. Допил и приказал мальчишкам умыться и собираться — до Академии еще нужно было дойти. Сделать то же самое следовало и ему. Холодная вода прогнала остатки злости и чуть уняла туманящую голову усталость. Из комнаты Анхель вышел, уже собравшись и обретя такое необходимое для данного момента спокойствие.              Если бы люди умели летать, как птицы, то с высоты Академический комплекс показался бы им рисунком разомкнутого пыточного браслета или строгого ошейника с шипами внутри. Центром его было здание Коллегии, по правую руку от него шли Академия Алхимиков и Травников, за ней — Академия Боевой магии. По левую располагались природники-стихийники и погодники. Пять гигантских зданий, в сечении напоминавших трехлучевые звезды, разделялись небольшими парками, тренировочными полигонами и аренами, длинными трехэтажными зданиями общежитий. Весь комплекс целиком был обнесен единой кованой оградой с пятью воротами, и каждые украшала арка с гербом, на котором красовались символы Коллегии в целом и Академий в частности. На гербе Академии Алхимиков и Травников была отчеканена та самая Чаша с черепом и веточкой живокорня. Через ворота неспешно, но и не слишком медленно шли люди, и среди них можно было увидеть уроженцев всех шестнадцати островов Ванделара, а наметанный глаз отличал смуглокожих раскосых южан и бледнокожих светловолосых северян, круглолицых и светлоглазых жителей центральных островов и таких же рыжиков, как Бреннан — с восточных, с Лайрана и соседнего с ним Кьярана. Их не было слишком много — но в просторном, как храм, холле Академии оказалась целая толпа, впрочем, довольно скоро упорядоченная старшими учениками. Родные, сопровождающие и просто зеваки были быстро оттеснены к стенам, и перед гигантской Чашей, возвышавшейся на круглом мраморном постаменте посреди зала, остались только сами соискатели. Наставники, у кого они были, выстроились полукругом перед толпой, глядя только на своих учеников.       Когда Анхель шел к Чаше в свои одиннадцать, пожалуй, он не испытывал и толики того душевного трепета, который пронизывал все его существо сейчас. Внешне оставаясь спокойным, он оглядывал остальных претендентов, особенно внимательно вглядываясь в тех, у кого на щеках золотились тонкими росчерками наставнические метки. Были и те, чьи щеки не украшали даже обычные татуировки со знаками мест рождения: то ли такие же сироты, каким был когда-то он, то ли обычные дети, отправившиеся в Академию по совету магов, случайно обнаруживших в них искру дара богов. Анхель смотрел — и не мог не гордиться своим учеником, его спокойствием, его решимостью, когда тот шагнул вперед, услышав свое имя, названное секретарем Коллегии, и уверенно опустил руку на холодный полированный агат. И что-то внутри затрепыхалось, забилось, как рыбка в сети, когда свечение Чаши не остановилось, лишь коснувшись основания черепа. Нет, теперь оно, словно живительный эликсир, заливало его целиком, яснее ясного показывая: Бреннана благословили сами боги, то ли за помощь Кьяо, то ли просто за то, что у него чистая душа и в ней довольно желания помогать людям.       «Да!» — хотелось крикнуть так, чтоб отозвалось эхо. Хотелось смеяться и петь, дойти до храма и вознести богам самую искреннюю и горячую благодарность. Анхель шагнул вперед и опустил руку на плечо обернувшемуся к нему Рэну, улыбнулся и негромко сказал:       — Терпения и прилежания тебе в учебе, Бреннан Хават, мой ученик.