Жемчуг дураков

      Академия звенела тишиной: шли занятия, Анхель специально подгадал время, а через толстенные, как замковые врата, двери аудиторий не просачивалось ни звука. Стук подбитых сталью каблуков отражался от высоких сводов, множился и дробился, порождая фантомное ощущение чужого присутствия за спиной. Анхель еще сильнее выпрямил спину, стиснул зубы, пережидая вспышку боли в боку. Непарадная, но дорогая, новая мантия сковывала тело, заставляя чувствовать себя странно. Отвык он, отвык от мантий, надевая только кожаную рабочую — и только в лаборатории.       Нет, пожалуй, не только в одежде было дело. Он отвык от этих стен. Несмотря на то, что Академия дала ему большую часть знаний, он так никогда и не смог полюбить ее, потому что не чувствовал себя здесь уютно и защищенно. Именно поэтому всю жизнь искал для себя то самое «логово», именно потому всей душой вцепился в Хеллет — в наконец найденный дом. И именно потому никогда не согласится преподавать здесь. Отсюда и росли корни у его тревоги за Бреннана, которую, как сорняк, рвал и выпалывал с каждым прочитанным письмом, заставляя себя поверить: Рэни — не он, приютский недокормыш, Рэни крепкий, умный, стойкий мальчишка, который всегда будет чувствовать за спиной свой род. И поддержку своего наставника, что бы ни произошло. Именно потому он ни словом не пожурил Бреннана за ту драку с боевкой, хотя ему, как первому учителю юного дарования, и пришло гневное послание, даже два — разом от двух кураторов. А потом еще и еще, потому что Рэни, как ориата — магические потоки, стянул к себе весь первый курс, но не как пастуший пес отару, а как лидер — отряд. Впервые за все время существования Академий никто из боевиков или стихийников не посмел унизить, обидеть или походя отогнать оплеухой с дороги первачка-травника или алхимика-жабенка. Чревато было: на пути рискнувшего словно из-под земли вырастал наголо бритый мальчишка с ватагой таких же первогодок, жалил язвительными и на удивление точными комментариями обидчика, а стоило замахнуться — и потерявшие всякий страх молокососы накидывались скопом, не боясь ни второкурсников, ни третьекурсников, ни парней постарше. Попробуй отмашись от них, не зря же стая тью способна отогнать от гнездовищ грако или ворона, заклевать позарившуюся на яйца ласку.       Анхель был горд: впервые на его памяти студенты Академии Травников и Алхимиков смогли сплотиться вокруг кого-то, и этим кем-то стал его ученик. Может, это тот самый переломный момент в истории, после которого начнется что-то новое? Загадывать он не брался, слишком часто сталкивался с тем, как замысловато путает нити людских ожиданий и чаяний озорная богиня Судьбы и Жизни.       Кабинет куратора Академии остался тем же. Высокие стрельчатые двери в арке, увитой травами и лозами, бронзовая табличка только поновее, да имя на ней другое — старый-престарый магистр Карен до последнего дня жизни оставался на своем посту, но два года назад взор Мара нашел его прямо за рабочим столом. «Магистр Элиссан Виннен», гласили вычеканенные в бронзе руны, значит, место старика занял его первый заместитель и помощник. Не особенно приятный типус, но придется с ним договариваться. А он-то еще гадал, отчего в письме куратора Академии столько яда между строк, на подпись внимания не обратил зря, зря. Помнится, когда он защищал свою младшую магистерскую, Виннен все пытался его срезать. Странно, с чего бы такая нелюбовь? Не перешел же он почтенному магистру дорожку в чем-то? Хотя, если учитывать то, что сам Виннен выше третьей степени не поднялся… Ох, ну, неужели из-за этого он станет доставать придирками Рэни?       Анхель искренне не знал, как действовать в подобных случаях. Не было у него опыта, он мог только пропускать мимо ушей все намеки и подначки и стараться минимизировать ущерб еще более усердной работой. Но сейчас, когда здесь, в стенах Академии, учится его ученик — да и просто дорогой ему мальчик — он был обязан отреагировать хоть как-то. И отреагирует, если понадобится — достаточно жестко. Пожалуй, он был даже готов на то, чтобы воспользоваться благоволением его величества, если понадобится. Да, хотя вполне можно обойтись и одним намеком на таковую возможность. Виннен не из тех, кто осмеливается поднять голос на сильного, если, конечно, Анхель не ошибается в интерпретации его поведения. Что ж, вот сейчас он и выяснит.       Анхель поднял руку и трижды ударил дверным кольцом в узорчатую бронзовую пластину.       

***

      Разговор с куратором оставил тягостное впечатление. Вроде бы, Анхель и был прав, отстаивая своего ученика, и отстоял, но все равно было такое ощущение, что его, как в детстве, вывозили мордой в грязи и наплевали в душу. Остановившись у затененной ниши, где на тяжелом мраморном постаменте застыла в вечном напряжении бронзовая, слегка позеленевшая от времени статуя Кериона, одного из основателей алхимии как науки, Анхель по привычке заглянул в его котел, хмыкнул, разглядев среди вороха пожертвованных «на удачу» шпаргалок бутыль с чем-то явно горячительным, тронул кончиками пальцев отполированную бесчисленными прикосновениями учеников лопатку-мешалку в руке алхимика. Как давно — и одновременно недавно — он сам осторожно опускал в котел всеми правдами и неправдами выпрошенную у папаши Хереса бутыль его лучшей настойки перед последним и самым важным экзаменом. До сих пор не знал, куда деваются все эти бутыли после? Потому что, выйдя из аудитории, своей в котле Кериона он уже не увидел. Наверное, кто-то из наставников обходит все такие «приметные» места в Академии и собирает подношения.       Раскатисто ударил колокол на башенке, и через минуту распахнулись двери аудиторий, коридор, как русло пересохшей реки после весеннего дождя, наполнили выплеснувшиеся из них потоки учеников, гул и гомон множества голосов. И, как талая вода, смыл с души горький осадок после разговора с куратором звонкий, взвившийся ликованием, крик:       — Учитель!       А потом в грудь врезалась, едва не снеся с места и заставив охнуть, рыжая комета.       — Рэни, Рэни, уф, — рассмеялся Анхель, обнимая изрядно вытянувшегося за год, но, кажется, слегка отощавшего мальчишку. Крепко сжал за плечи, отстранил, вглядываясь — любуясь! — в синие глазищи, влажные и сияющие. — Вырос как, ученик. Занятие на сегодня последнее?       — Да! Мы к брату сейчас, да? — Бреннан дождался кивка, угрем вывернулся из рук, обернулся к замершим на почтительном расстоянии подросткам: — Тео, за старшего. Меня не ждать, заниматься подготовкой по плану.       Анхель заметил, как коротко, четко, почти по-военному кивнул высокий крепыш, по виду — уроженец какого-то из южных островов. А Бреннан уже тянул его, ухватившись за руку, и сиял, сиял, как солнышко:       — Идемте, учитель! Ох, как Кьяо обрадуется! Мы вас так ждали! — и, через пару ударов сердца, встревожено, на тон ниже: — Что случилось, учитель?       Анхель только вздохнул. От кого он хотел скрыть свое ранение, дурак набитый? От своих мальчишек? Если даже Рэни заметил почти мгновенно, то Кьяо учует запах и вовсе за десять шагов.       — Позже, Рэни, когда соберемся все вместе.       Бреннан не стал допытываться, только коротко кивнул и слегка закусил губу, краем глаза отслеживая, как Анхель идет. А тот, заметив эти поглядки, постарался не перекашиваться на раненый бок, да, кажется, все равно безуспешно: все, что было нужно, глазастый ученик уже увидел и выводы сделал. Потому что и шаг умерил, и за руку тянуть перестал, пошел рядышком чинно-чинно, только все равно норовил притереться поближе.       На щеке Бреннана темной зеленью выделялась дубовая веточка, искусно прорисованная, вплетенная в самый первый рисунок. Анхель осторожно тронул ее кончиками пальцев, когда остановились на ступенях Академии, привыкая к внезапно ударившему по глазам солнцу: над Этвандом распогодилось, клочья туч расползались, как рваная простыня, открывая пронзительную синеву Колосня. Татуировка, судя по еще заметной, хоть и почти сошедшей припухлости, была свежая. Рэни не писал о ней, а ведь дубовые ветки алхимикам набивают очень редко — это все-таки знак боевиков. Знак лидера.       — Это ребята, — на лице подростка обозначилось смущение, заалели кончики ушей. — Недавно совсем, только зажить успело.       — Ты ее заслужил, ученик, — Анхель ласково провел по золотящемуся под солнцем ежику на его макушке, колкому, едва начавшему отрастать после бритья. — Идем, я ведь тоже очень соскучился по вам.              Криса о своем приезде Анхель на этот раз заранее не извещал, хотя и следовало. Вроде, забыл, но в глубине души ворочалось что-то странное, мерзенькое: «не забыл, просто хочешь увидеть, как тебя встретит Кьяо». И кто бы подсказал, что это такое было? И откуда взялось? Будто последнее «приключение» все-таки не обошлось без заражения крови, только не болезнью, а чем-то невидимым, но не менее разрушительным. Или это повлияла общая сырость и серость вкупе с мыслями о возрасте?       — Учитель, все хорошо? — ворвался в сознание встревоженный звонкий голос.       Анхель потряс головой и криво улыбнулся:       — Устал, Рэни. Просто устал, нынче в дороге было не так весело, как в прошлом году.       Хотел успокоить мальчишку, да только, кажется, сильнее встревожил: Бреннан снова крепко взял его за руку и не отпустил до самого дома мастера Криса.       Ничего там, у Хрясь-Пополам, не изменилось, кажется. Все тот же уютный дворик, та же терраса с креслами и столиком, разве что подушки и накидки с них убраны — сыро. Бреннан вообще как к себе домой во двор влетел, на ступеньках скинул ботинки, чтоб не пачкать чистое дерево и половички из лозы уличной грязью, нетерпеливо выстучал замысловатую дробь по двери. Через пару минут она бесшумно распахнулась, и закутанная в полупрозрачную накидку девушка едва успела отступить, пропуская подростка.       — Здравствуй, Ни-Лин, — поприветствовал ее Анхель, зная, что она все равно не ответит, соблюдая очень строгие обычаи южан. Он и имени ее знать был не должен, но то, что Крис назвал ее при нем, было показателем доверия.       Девушка молча поклонилась, жестом приглашая его войти. Это удивило: неужели он удостоен еще одной степени близости? И за что? Раздумывать было некогда, так что он просто переступил порог, оставив и свою обувь на ступенях. Слуги заберут, вычистят, поставят у огня, чтоб к моменту ухода гостей принести сухой и чистой. Ни-Лин неслышно скользила впереди, отводя с его пути расшитые бисером занавеси. Анхель не был в доме мастера Криса дальше гостиной, но сейчас он шел в самое сердце этого дома, выстроенного на южный манер, с запрятанным в центре внутренним двориком, который одновременно и домашний храм — именно там южане размещали свои алтари. Что еще могло прятаться там, Анхель не знал, но уже чувствовал покусывающее за живое любопытство.       Ни-Лин замерла у очередной занавеси, развернулась к едва успевшему остановиться и не сбить ее с ног алхимику и поднесла к спрятанным за газовым покрывалом губам палец в извечном жесте тишины. Анхель кивнул, заинтригованный просто донельзя, подошел к занавеси, оказавшейся двухслойной. Ни-Лин отдернула внутреннюю, а через внешнюю, сложенную из хитро прилаженных тонких дощечек, оказалось прекрасно видно тот самый внутренний двор. Он был разделен высаженными в каком-то особом порядке кустами и шпалерами с вьюнками, розами и плющами. И на видимой Анхелю части, усыпанной крупным белым песком, танцевали человек и смертельно-опасное пламя, то и дело бьющее высверками молний. Нет, не пламя и не молнии — Кьяо, конечно же Кьяо! Учитель и ученик, и смертоносная, но такая завораживающая пляска остро отточенной стали между ними. Анхель затаил дыхание, вцепившись в тонкую деревянную колонну, краем глаза заметив тихо-тихо замершего на плетеном половичке у края опоясывающей дворик террасы Бреннана. Подросток тоже во все глаза следил за этим поединком, не рискуя даже шелохнуться, чтобы не отвлечь брата.       Крис в полуночно-черном одеянии мастера, с уже слегка растрепавшейся косой, не просто так нападал на Кьяо. На его лице сверкало настоящее удовольствие, почти торжество. Анхель намеренно смотрел пока только на него, потому что боялся — не сдержаться, вышагнуть туда, нарушить, даже нечаянно, гармоничное безумие этого танца. Но все-таки посмотрел — и больше не смог отвести взгляда, с ужасом и восторгом понимая, что у Кьяо завязаны глаза, что его белоснежное одеяние не украшено алой вышивкой — это кровь пятнает его, но ее совсем немного, потому что любой выпад боевого копья Криса парируется, и Кьяо тут же переходит в атаку, и под бритвенно-острым лезвием хазры распадается ткань и плоть, окрашивая его алым…       — Кхай!       Команда прозвучала одновременно с лязгом скрестившихся лезвий. Кьяо немедленно отшагнул, замер, только резко вздымалась под тонким полотном грудь.       — Ахэ.       Сдернул с лица повязку, без улыбки глядя на довольно усмехающегося наставника.       — Ты меня достал, ученик. Отличный был выпад. Но начало боя ужасно.       Кьяо молча поклонился, принимая и похвалу, и упрек с благодарностью.       — Приберись, искупайся и переоденься. Жду тебя в атане через полчаса, и ни мгновением раньше.       — Да, мастер, — снова поклонился Кьяо, старательно не глядя на младшего, нетерпеливо заерзавшего на своем половичке.       — Рэн, идем, — отдав Кьяо свое копье, Крис прихватил Бреннана за плечо, не дав ему и словечка проронить, повлек за собой к той самой занавеси, что скрывала Анхеля, и алхимик поспешно отошел назад, догадываясь, что Крису зачем-то нужно сперва поговорить с ним, а уж потом дать им увидеться.       Атаном именовалось просторное, скудно обставленное, вернее, практически совсем пустое помещение где-то рядом с внутренним двориком. Судя по тому, что такие же планчатые занавески прикрывали узкие, но длинные, от пола до потолка, рамы, эти рамы и были дверями на террасу внутреннего дворика. У сплошных стен располагались высокие кожаные подушки — или низкие пуфы, сложно было определиться. Посредине стоял широкий, шестиугольником, низкий стол, из украшений — две трехцветные миниатюры, обрамленные строгими рамками черного дерева, крохотный фонтанчик на магическом движителе, заставляющем воду стекать по искусно выполненному из камешков ложу водопада, спрятанному среди мха и прихотливо изломанных маленьких деревьев. Ни-Лин внесла в атан два бумажных фонаря, расписанных цветами, следом за ней неслышными тенями засновали слуги, выставляя на стол деревянные подносы-короба с курительными и чайными принадлежностями, и так же неслышно удалились, оставив мужчин наедине. Когда и как Ни-Лин утянула из комнаты Бреннана, Анхель даже не смог отследить, что уже было странно. И, кажется, не ему одному заметно, потому что старый друг смотрел встревоженно, хотя и не спешил озвучить увиденное.       — Я знаю, что не в порядке, Крис, — вздохнув, констатировал Анхель. — Но это временно. Я просто…       Повисшую паузу разбил сам мастер боя, неторопливо священнодействовавший, заваривая напиток из южных трав. Его голос вплетался в тихое журчание воды в фонтанчике и шорох деревянной метелочки, растирающей в пиале травяную пасту с медом.       — Ты больше не можешь быть один. И не будешь. Сегодня я экзаменовал Кьяо. Я дал ему все, что был в силах — но он взял больше. Мне нечему его учить, дальше он пойдет путем мастера сам.       Анхель поперхнулся воздухом и словами, беспомощно заморгал.       — Что-то такое я и подозревал год назад, увидев тебя, — продолжал Крис, разводя смесь кипятком и покачивая пиалу в ладонях, позволяя напитку омывать стенки. — Когда-то давно я встретил мальчика-сироту, который считал себя волком-одиночкой. И даже был им вполне успешно. Но только пока не встретил богами избранного спутника. И тогда стало видно, что никакой он не одиночка. Что у него, как у созданной мастером головоломки, не хватает ровно половины кусочков. Той самой половины, что была бережно вложена в душу совсем другого существа и заставляла его маяться, метаться, не в силах понять себя и свои стремления, заставляя рваться к неведомой цели. И вот, Тоя-Судьба привела их друг к другу… — он помолчал, вложил пиалу в руки молча внимающему Анхелю, обхватив ее поверх его ладоней. — Я исполнил свой долг мастера до конца. Точнее, я попытался это сделать. Чистота и неискушенность Кьяо была очевидна, как бывает очевидна ценность беспорочной жемчужины, стоит только взять ее в руки. Задача мастера — подготовить ее, ведь даже самая прекрасная жемчужина не может остаться неприкосновенной, прежде чем занять свое место в драгоценности. Но он отказался возлечь со мной, отказался и разделить ложе с кем-то еще. Только смотрел, о, поверь, смотрел он внимательно. И, знаешь, похоже, я ошибся — это была не жемчужина. Сам того не заметив, я выковал и закалил стальную оправу, которая обнимет уже давно ограненный и готовый засверкать в ней камень.       — Какой камень? — еле слышно спросил Анхель, поднимая голову и вглядываясь в глаза Криса сквозь ароматный пар травника.       — Самый подходящий этой оправе, Элэ. А теперь пей. Это поможет тебе сегодня.       Анхель поднял пиалу и медленно выглотал напиток, даже не пытаясь привычно разложить его на составляющие. А когда опустил, в дверном проеме шелестнула бисерными кистями занавесь, и сердце дрогнуло и затрепыхалось, словно птаха, учуявшая близящегося к ловушке птицелова.       

***

      Крис оказался прав, впрочем, как и всегда оказывался, мудрый старый змей! Только его колдовские травы, наверное, и помогли Анхелю продержаться все оставшееся до ночи время, исполнить все ритуалы, полагавшиеся свидетелю наречения мастера, попрощаться с Крисом, забрав обоих мальчишек к папаше Хересу. И там обстоятельно рассказать им, как прожил этот год без них, не запомнив ни слова из сказанного. Напряжение между ним и Кьяо казалось полотнищем паруса, в который бешено бьет ветер. Еще немного — и не выдержат фалы, треснут ликтросы, вырвет рифы из люверсов. Бреннан, чуткий, словно штормгласс, демонстративно зазевал и попрощался до утра, тихонько выскользнул, плотно прикрыв дверь. Кьяо немедленно подскочил, и Анхель только кивнул, глядя, как он накидывает на петельку кованый крюк, запирая дверь изнутри.       Оба молчали. Анхель смотрел на Кьяо, любовался им неприкрыто: голенастый тощий подросток раздался в плечах и вымахал в росте, и на алхимика теперь смотрел самую малость сверху вниз. Крепкий костяк оплели мускулы, словно ремни, под рубахой не сразу и заметишь, но стоит полотну обтянуть грудь или плечо — и вот они, жесткие даже на вид. Отросшая за год непокорная грива собрана в плотную косу — в его же запястье толщиной. Анхель представил, как стянет с нее простой черный шнурок, как медленно, никуда не торопясь, распустит эту живую солнечную медь, жадно сглотнул.       Ему хотелось всего и сразу: запустить пальцы в волосы Кьяо, провести губами по знакам на щеках и висках, по сильной шее, вылизать яремную впадинку, попробовать на вкус каждую золотистую веснушку на выцелованной солнцем коже… Он не успел ничего. Просто в один миг Кьяо стоял у двери, а во второй — вжал Анхеля в неразобранную постель, распял его, не давая шевельнуть руками. Не давая пока больше ничего, только глубоко вдыхая, ведя носом вдоль лица от виска до края челюсти. И там, где бешено билась под кожей жилка, опалив жарким выдохом, коснулся сухими губами, лизнул шершавым языком — и укусил, больно и так сладко, что Анхель не смог сдержать вскрик. Его словно ударило изнутри молнией, и без того полувозбужденный близостью желанного партнера член встал мгновенно и каменно, вынуждая еще шире развести бедра, заерзать в напрасной попытке уменьшить болезненное давление. Каждая деталь одежды сейчас ощущалась абсолютно лишней, но он не мог даже шепотом попросить Кьяо раздеть его и раздеться самому. Не было слов, не было даже четко составленной мысли.       Они и не понадобились — Кьяо, заведя его руки за голову, перехватил оба запястья одной ладонью, не сжимая — лишь обозначив, чего хочет, сдвинулся в сторону и свободной рукой вытянул сорочку Анхеля из-под ремня, расстегнул пряжку, провел ладонью по боку, нахмурился, осторожно обводя контуры свежего шрама. Анхель хотел бы сказать, что ему не больно, но и на это не было слов, только взгляд, глаза в глаза — и того оказалось довольно. Кьяо понял, лег рядом, все еще не отпуская. Задрал сорочку до груди, наклонился — и Анхелю пришлось кусать губы в кровь, сдерживая крик снова.       Ему казалось — он опытен в ласках, уж сколько раз он дарил их своим мимолетным, на одну ночь, любовникам и тем, с кем сводила Судьба надолго. Ему казалось — он и принимать ласки научился, Крис был отличным учителем во всем. Но сейчас выходило так, что ничему он не научился. Весь его опыт, словно плохо принайтованные бочонки с палубы в шторм, канул в какое-то темное безумие, и все, что ему оставалось — отдаться на волю Кьяо. Крис был другим: жестким и требовательным любовником, он обращался с Анхелем, как со своим любимым копьем, крепко удерживая и повелевая. Кьяо… Кьяо нельзя было сравнивать с ним, и Анхель перестал это делать, повернув голову и впиваясь зубами в его руку, чтобы хоть как-то заглушить рвущийся изнутри вой.       Кьяо не раздел его — сорвал штаны и сорочку, как мешающую добраться до вожделенного подарка обертку. На коже загорелись царапины — когти у него оказались не подпилены, а отточены до бритвенной остроты. Анхель только представил себе, как эти тонкие костистые пальцы — сильные, словно из стали откованные, эти острые когти вторгнутся в его нутро, замотал головой, не в силах терпеть еще один сводящий с ума взрыв похоти, от которого свело яйца, и член влип в живот, истекая предсеменем. Как и когда Кьяо разделся сам, он не смог отследить, казалось, тот не отрывается от его тела, ни на мгновение не оставляет его в покое, клеймя свободную от татуировок кожу — своими следами, укусами, царапинами. Он не сумел понять, откуда Кьяо взял масло — или мазь? Или что это было вообще? Просто Кьяо рывком перевернул его на живот, и выставленные в совершенно непотребной позе ягодицы тут же ощутили по укусу. Анхель с силой уткнулся в подушку лицом, надеясь, что это поможет, и никто не услышит его вой. И снова, только и успев — глотнуть воздуха, потому что по расщелине прошелся жесткий язык, и этого было уже слишком много, но кончить ему не дали. Анхель не хотел знать, чему еще научился Кьяо вприглядку. Но пришлось, потому что ненасытный гаденыш явно не собирался позволять ему просто излиться. Перехватил шнурком со своей косы у самого основания члена и за яйцами, затянул — и ввинтился в зад языком, жестко раздвинув ягодицы. Анхель сорвался на хрип, но даже не потянулся к себе — руки до боли под ногтями сжимали подушку.       Какой-то каплей здравого рассудка Анхель понимал — бесполезно умолять. Можно только принимать все, что Кьяо творит с его телом, как принимает обессиленный пловец милость и немилость волн. И он покорялся, принимал, той же каплей рассудка удивляясь, что его тело, оказывается, способно получать все большее и большее наслаждение, хотя каждый прошедший миг ему кажется, что больше он не вынесет. И когда в него все-таки вторгались когтистые пальцы, на удивление не причинив боли, и когда эти же пальцы легли на горло, сжимая до невозможности дышать, до поплывшего на какие-то мгновения сознания, пока там, внизу, в него медленно втискивался совсем не маленький член, заполняя, кажется, до самого горла, и когда Кьяо, прижимая его спиной к своей груди, поддавал бедрами, насаживая на себя до влажного шлепка плоти о плоть, в нем копилось и копилось наслаждение, как копится в реторте концентрированная эссенция, которой достанет лишь одной искры, чтобы взорваться и разнести не только свое узилище, но и всю лабораторию вместе с экспериментатором.       Когда когтистые пальцы подцепили шнурок и распустили узел, взрыв произошел — и больше Анхель ничего не помнил и не чувствовал.