Жемчуг дураков

      Пробуждение было… Ох, хвала всем добрым богам за то, что оно вообще было, потому что проснулся Анхель перед рассветом с таким чувством, словно выполз на вожделенный берег из бешеного штормового моря. Или выбрался из бочки с бешеными кошками. Повернуть голову оказалось тяжело и больно до сдавленного скулежа, горло и шея болели так, будто его вытащили из петли в последний момент, уже повешенного. Да и все тело отзывалось на малейшее движение вспышками боли в самых разных местах. Но под всеми этими неприятными ощущениями таилась сытая истома удовлетворения, плавившая кости и внутренности, как мед.       Он все-таки повернул голову, щекой почувствовав жесткое и щекотное прикосновение волос, ощутив исходящий от них запах моря, южных трав и крепкого юношеского пота. Память о прошедшей ночи проснулась в этот момент, заставив его одновременно смутиться и обрадоваться. Смущение было вызвано в большей степени непониманием: чтобы ни единым звуком не отказать Кьяо, он должен был… должен был, наверное, дойти до последней грани отчаянной жажды близости, когда все равно, как, лишь бы с желанным партнером. И, кажется, именно до этой грани он и дошел, потому что, вспоминая сейчас себя и свои мысли по дороге в Этванд и особенно после ранения, он мог только мысленно плеваться. Год, год с момента, когда попрощался с мальчишками и уехал, прошел для него, как в тумане, и не запомнился ничем, кроме каторжного труда над монографией и писем. Прав был Крис, тысячу, сто тысяч раз прав: встреча с Кьяо переломала и перемолола все привычное, и в первую очередь — самого Анхеля. А вчерашняя — поставила все на свои места. Эту их ночь можно было считать тем самым оглушительным множественным щелчком, с каким становятся на свои места части собранной головоломки с последним верным движением.       Анхель был более чем уверен: скажи он хоть самым тихим шепотом, покажи хоть взглядом: «нет» — и не было бы ничего. Кьяо слишком чуток, чтобы брать свое силой, слишком хорошо помнит, от чего спасался с такой прытью, что выбрал смерть в шторме, а после — преображение без гарантий успеха. Нет, то, что он вчера творил, насилием не было ни в едином движении, потому что Анхель принял это все, эти ласки на грани боли, как должное. Именно такие ему нужны были, чтобы вынырнуть из серости, в которую сам же себя и загнал. Фу, вспомнить тошно! Да и не стоит вспоминать, потому что от этой стылой, кисельно-болотной мерзости внутри не осталось и следа, все выжгло бешеное пламя Кьяо.       — Анхэ-э-эль? — сонно прозвучал голос с подушки рядом, и Анхель, сдерживая стон, перевернулся набок, закидывая на горячую юношескую грудь руку, уткнулся в рыжие кудри.       — Спи, Кьяо, еще рано. Спи.       И скоро уснул и сам.              Второе пробуждение было куда приятнее первого, хотя бы потому, что проснулся Анхель от легких ласковых прикосновений, от которых по телу расходилась мягкая прохладца, уничтожающая неприятные ощущения. На горло лег смоченный заживляющим бальзамом лоскут мягкой ткани.       — О, а еще восстанавливающий эликсир бы, — хрипло подсказал он, не открывая глаз, и почти сразу почувствовал у губ узкое горлышко флакона, глотнул медово-мятной свежести, немедленно унявшей боль в горле, улыбнулся и все-таки продрал глаза.       Кьяо, сосредоточенно вымачивающий очередной лоскут в бальзаме, выглядел виноватым и глаз не поднимал. Бреннан, выставляющий из собственной сумки очередной флакончик, еще сильнее поджал губы и свел брови. О, похоже, имела место быть головомойка, устроенная младшеньким старшенькому после лицезрения разоспавшегося наставника. Ох-ох-ох!       — Рэни, не злись.       Мальчишка вскинул голову и со стуком поставил флакон на стол, упер руки в бока.       — Не злиться?! Учитель, вы бы себя видели! А особенно — свою шею!       — Рэни… Бреннан, сядь. Кьяо, помоги мне сесть тоже.       Анхель подождал, пока Кьяо подоткнет ему под спину подушку, а Бреннан устроится на табурете, все еще сердито ерзая, миролюбиво улыбнулся.       — Рэни, разве я дал понять, что мне плохо?       Глаза мальчишки недоверчиво расширились.       — Со мной все в порядке. Намного большем, чем вчера, когда я пришел за тобой в Академию. Даю слово, ученик, слово магистра.       Бреннан тихо всхлипнул и птичкой слетел с табурета, мгновенно угнездившись на краю кровати и приникая к Анхелю, как ребенок за утешением. Впрочем, очень аккуратно приникая, чтоб не потревожить повязки и примочки.       — Все хорошо, Рэни. Прости брата, уж он-то точно ни в чем не виноват.       — Да-а-а, конечно! Когтищи отрастил — и не виноват?       Кьяо, наконец, отмерший, выдохнул тихий смешок, вторя пока еще хриплому смеху Анхеля.       — Я подстригу…       — Да ни в коем случае! — совершенно серьезно сказал Анхель, глядя ему в глаза.       Бреннан фыркнул ему в плечо, слегка повозился и выскользнул из рук, поднимаясь, задрал подбородок и с независимым видом сказал:       — Я сейчас спущусь вниз, закажу завтрак, подожду его и принесу сюда.       И вышел, всем собой показывая, как он надеется, вернувшись, найти учителя и брата в том же состоянии, что и сейчас, а не худшем.       Анхель только беспомощно улыбнулся ему в спину, он совершенно не привык к чужой заботе, и даже те месяцы, что Бреннан прожил в Хеллете с ним, не научили его принимать эту заботу, как должное. Вернее, тогда он… не понимал, что это именно забота. Все изменилось за этот год и за одну ночь. За одно утро. Ему словно промыли глаза, сдернули шоры, выполоскали из разума застилающую его муть.       О нем заботились.       О нем кто-то волновался.       Нет, не кто-то. Его ученик и его… любовник? Нет. Ни одно, ни второе слово не отражало полной мерой отношение Рэни и Кьяо.       Задумавшись, он поймал Кьяо за руку, рассматривая плотные, жесткие когти, в самом деле очень остро заточенные, похожие на крохотные кинжалы. Кто? Партнер? Спутник? Компаньон? В глубине души он уже знал ответ. Слово казалось густо-алой жемчужиной, спрятанной в складочках мантии моллюска, который долго, терпеливо растил ее, облекая перламутром острую и оттого ранящую песчинку.       Возлюбленный. Любимый.       То, что родилось из отчаянной жажды любви маленького сироты. То, что он с таким тщанием прятал от самого себя, облекаясь в искусственно взращенное принятие одиночества, в цинизм, в нежелание привязываться к кому-то больше, чем к постельной грелке.       Анхель поднял голову, повинуясь мягкому, очень мягкому движению ладони, коснувшейся его подбородка, мгновенно ныряя в черную бездну, расцвеченную золотыми лунными бликами и голубым сиянием жизни.       — Возлюбленный. Любимый. В моем родном языке нет таких слов, но я возьму их из твоего языка, Анхэ-э-эль.       Алхимик слегка смутился: выходит, кое-что он не про себя подумал, а вслух? Но долго смущаться не вышло. Кьяо коснулся его губ так осторожно и нежно, словно боялся теперь причинить боль. Анхель сам углубил их поцелуй, запустив обе руки в его волосы, как и хотелось вчера, поглаживая за ушами и слегка нажимая на основание черепа, поймал сорвавшееся с ровного ритма дыхание, выпил невольный стон и прикусил тонкую нижнюю губу. И недовольно заворчал, когда Кьяо отстранился, разрывая поцелуй.       — Нет, Анхэ-э-эль! Только когда заживут следы моей несдержанности.       — Хорошо, — алхимик усмехнулся. — Но, когда это случится, ты споешь для меня, Кьяо.       — Я спою для тебя, Анхэ-э-эль.       Да, то, что случилось ночью, Анхелю понравилось. И, несмотря на последствия, ему хотелось повторения. Но еще больше ему хотелось показать, что любовь бывает и другой. Утопить свою кусачую рыбешку в нежности, так, как он это и представлял год назад. Добиться лаской несдержанных стонов, заставить кричать от наслаждения, а не боли, даже если она тоже приносит удовольствие. Научить — отдать весь свой опыт, все свои умения. И после — экзаменовать.       — Анхэ-э-эль, я…       — Кое-что я могу, и не особо шевелясь, — промурлыкал Анхель, роняя совершенно явно поддавшегося Кьяо на постель рядом с собой. А сил на то, чтобы сползти пониже, развязать шнуровку и слегка стянуть штаны на Кьяо, ему вполне хватило.       Бреннану же хватило ума и такта появиться с обедом только полчаса спустя. И никак, кроме протянутого Кьяо горшочка с заживляющей мазью для губ, не прокомментировать их вид.              Оставаться на вторую ночевку у папаши Хереса Бреннан категорически отказался.       — Меня ребята же ждут, нужно повторить все — экзамен на носу!       Анхель в который раз испытал приступ гордости за ученика и только попросил Кьяо проводить брата. Впрочем, мог и не просить — тот и так собирался это сделать. Сам он заставил себя подняться, потому что десяток… ладно, сотня царапин и синяки на горле — это не те травмы, которые должны уложить его в постель. Правда, перед тем как спуститься вниз, намотал на шею мягкий шелковый платок, прикрывая большую часть следов. Остальное-то все равно под одеждой не видно.       Кажется, папаша Херес искренне обрадовался, увидев его живым и здоровым, и Анхель слегка недоумевал по этому поводу. Неужели, он выглядел так плохо прошлым днем? Но потом он понял: скорее всего, вездесущие слуги что-то слышали ночью. Должно быть, ему не в полной мере удалось сохранить тишину, а на заглушающее звуки заклятье у него тогда не хватило соображения. Вот же дурак, ну? Впрочем, поразмыслив, понял: на самом деле ему ни капельки не стыдно, ему все равно, что там кто подумает. Его чувства к Кьяо были настолько велики и кристально-чисты, что оскорбить их сплетнями или косыми взглядами, вернее, обращением внимания на эти сплетни и взгляды, было попросту невозможно.       До возвращения Кьяо Анхель просидел внизу, слушая трактирщика, который только рад был пересказать ему еще раз все, чему сам был свидетелем за прошлый год. И к концу этого вечера Анхель уже не мог и смеяться, до того уморительно папаша Херес изображал это в лицах.       — Довольно, довольно, иначе я задохнусь от смеха, — он спрятал лицо в ладонях и попытался отдышаться, и за поставленную перед ним пиалу с ниссадом со свежайшими взбитыми сливками был весьма благодарен.       А когда в очередной раз облизывал с губ сливки и густой напиток, встретился взглядом с вернувшимся Кьяо и даже слегка вздрогнул, такой неприкрытой жадностью и жаждой были полны глаза его юного любовника-любимого. Что ж, силы он восполнил, боль утихла и, кажется, не собиралась возвращаться, спать он не хотел… Кьяо ждало неторопливое и скрупулезное, как и все, что делал Анхель, обучение ласкам. Настоящим, чувственным, нежным. И отнюдь не вприглядку, потому что главной заповедью Анхеля было «Запомнил? Повтори!».       

***

      Время до экзаменов Бреннана пролетело стремительно. Анхель, поддавшись порыву, лично наведался в общежитие к первачкам, поприсутствовал на их коллективном занятии и… принялся разъяснять то, что на лекциях почему-то пропустили наставники. Какие-то мелочи, но, оказывается, он до этих мелочей доходил сам, как и многие другие алхимики-практики. Может быть, это и было правильно? Может, нужно было позволить мальчишкам набивать шишки самостоятельно? Хотя все его естество восставало при одной этой мысли. Сколько ожогов, сколько легких отравлений он пережил, пока не стал мастером? Да бессчетно! И позволять пройти через это же детям? Ну и каким бы учителем он при этом был? А ведь каждый, каждый такой удар по организму аукнется в будущем, уже в зрелом возрасте! Ну нет, Анхель допустить такого не мог.       Ничуть не удивительно было, что все первачки спустя пару дней таких вот занятий заглядывали буквально в рот алхимику, и Бреннан ощутил что-то вроде ревности: это ведь его учитель! А у других есть свои учителя, пусть бы сами учили и рассказывали, ведь некоторые даже приехали в Этванд! Подростку было невдомек, что вся его маленькая ревность прекрасно видна Анхелю, и тем большим был стыд и раскаяние, когда алхимик, приведя его на постоялый двор и попросив Кьяо дать им немного времени наедине, объяснил, что и зачем он делает.       — Посмотри на мои руки, малыш, — Анхель закатал рукава, открывая руки до локтей, показывая сотни старых, почти невидимых и давно заживших ожогов, царапин, следов от пара и кислот. В некоторых местах, присмотревшись, Бреннан заметил настоящие рытвины, которые прикрывали витки узоров татуировок.       — Все эти ранения и ожоги, пусть они и затянулись, зажили, когда-то принесли мне немало боли и проблем. И еще принесут, ведь любое повреждение кожи сопровождается незаметным отравлением алхимика. То, что я вам даю, те знания, приемы и хитрости — все это однажды убережет от подобного. Но разве справедливо утаивать это от твоих товарищей? Твоих друзей, ведь вы, кажется, подружились?       — Простите, учитель, — мальчишка низко опустил голову, его уши, щеки, даже затылок пламенели от стыда. В самом деле, ну как он мог?       — Ты понял, Рэни. И запомнил, надеюсь, — Анхель притянул его к себе, обнимая и показывая, что словесная выволочка закончена, он больше не сердится.       — Да, учитель. Я… Я просто…       — И не ревнуй, малыш. Если бы не мое исследовательское шило, которое не позволяет долго сидеть на одном месте, наверное, я бы все-таки принял предложение ректора и стал преподавать в Академии. Мой собственный учитель, магистр Валлен, тоже был одним из наставников. И, признаться, мне тоже иногда очень хотелось, чтобы он и все его внимание принадлежало только мне одному. Но это было невозможно, он всегда был окружен учениками, и только в редкие свободные часы я мог получить его для себя одного. Сейчас я стараюсь, очень сильно стараюсь дать тебе то, чего не имел сам. В первую очередь я — твой учитель.       — Вы больше, — Бреннан уткнулся в его плечо, и его голос звучал глухо, словно он изо всех сил сдерживал слезы. — Больше, чем учитель. Вы и Кьяо — моя семья.       Анхель попытался сглотнуть перекрывший горло ком, но не смог, и потому только крепче обнял Рэни и хрипло прошептал:       — Да, мой хороший. И так будет всегда. Следующим летом, обещаю, мы отправимся путешествовать на Север и заедем в Ракуйку, увидишься с родными.       — А сейчас, учитель?       — А сейчас, как только ты сдашь все экзамены, мы поедем в Димирский лес. Там у меня есть маленькое отшельничье логово, — Анхель справился с собой и улыбнулся, ероша снова отросший колючий ежик на макушке Рэни. — Но, по сути, оно мне больше не требуется, и я хочу забрать оттуда все, что может еще понадобиться. А заодно по пути мы с тобой соберем кое-какие травы, растущие только там, научу тебя и Кьяо охотиться на полосатиков и белок, если повезет — добудем бобра или даже барсука. Согласен?       Рэни просиял, как солнышко, и рьяно закивал. Кажется, его жизнь снова была прекрасна.              Как говаривал магистр Валлен, «хорошая мотивация — залог успеха». Мотивация у Бреннана, как Анхель смел думать, была очень хорошей, так что к экзамену мальчик был готов. Конечно, очень волновался, ведь, кроме наставников Академии, должны были присутствовать и учителя, и задавать разные каверзные вопросы будет иметь право не только он, Анхель, но и другие, и далеко не все магистры питают к ученикам даже не уважение, а и просто теплые чувства, особенно, к чужим. В общем-то, Анхель и шел туда, чтобы одним только присутствием ободрить Рэна, показать, что рядом.       У первого курса было всего два экзамена, теоретический и практический. Это начиная со следующего года учеников уже нагрузят и этикой, и историей, и землеописанием, и курсом бытовых, а после и боевых заклятий — даже алхимики обязаны были изучить основы. Сейчас же, после целого года чистой теории и практики начального курса алхимии, первачки обязаны были знать перечень основополагающих ингредиентов, способы и методы их добычи и обработки, инструментарий, теорию и практику работы в лаборатории, уметь варить около двадцати — тридцати самых простых и ходовых составов. Анхель с ностальгической улыбкой вспоминал, как же сам волновался, готовясь войти в экзаменационный зал и тянуть билет. Теория ему казалась самой трудной, ведь легко можно было допустить оговорку, забыть какую-то мелочь. Вот в лаборатории — дело совсем другое, там руки сами все помнят!       Судя по бледному виду Бреннана, его обуревали те же мысли. Но еще мальчишка крепко сжимал губы и стискивал кулаки, а значит, решимости у него — хоть отбавляй. И это просто прекрасно, ведь Рэни явно настроен идти в числе первых. А наставники любят смелых и решительных. Самому Анхелю пришлось довольно жестко себя тренировать, чтобы не теряться перед наставниками. Несмотря на беспокойный характер, он был все же довольно робок в общении со старшими. И до сих пор неустанно благодарил добрых богов за то, что достало решимости однажды хотя бы просто заговорить с тем мастером, который готовил лекарства для приюта.       Ударил полуденный колокол, и Анхель усилием воли отодвинул подальше воспоминания. Сейчас время было для учеников, и он собирался получить удовольствие от своего первого в жизни раза в роли экзаменатора. Право, разве это не награда за долгий и упорный труд? Ну и что это магистр Валлен так улыбается, а магистр Кассия смотрит с опаской? И ничего у него не хищная ухмылка. И руки он потер просто так! О боги, хорошо-хорошо, да, он предвкушает! Ну как это «что»? Поедание младенцев и хруст юных черепушек, в которых пока еще маловато мозгов. Кто-нибудь, передайте магистру Кассии воды!