— Твёрдый хрусталь —

      — Какой страны? — почти незамедлительно спросил эстонец, слегка поворачивая голову в сторону Холодной страны. Кажется, в тот момент в сердце Фина что-то кольнуло, вынуждая на мгновение поникнуть, после тихо вздыхая, поднимая взгляд обратно на улицу перед собой. — Думаю, сейчас тебе не стоит думать на данную тему, это... не столь важно. Давай просто пройдёмся к твоему дому, я провожу тебя, дабы не было лишних проблем и всяких "похищений", хах. — достаточно спокойно и будто бы снисходительно отвечая на беспокойный вопрос юноши, произносит альфа, но Эстония чувствует, что что-то не так в чужом погрустневшем голосе. Более того, он полностью уверен в своих раздумьях, однако тут же затихнув, прибалт решил дождаться удобного момента, чтобы как следует расспросить своего друга о столь тревожащей его душу стране, а потому лишь продолжив спокойно идти следом за финном, омега мысленно продумывал свой план в тот момент, пока первый делал шаг за шагом ближе к переходной части дороги, дожидаясь одобрительного зеленого света на светофоре и переходя дорогу вместе со своим попутчиком. Фин думал сейчас лишь на тему того, как бы поскорее уйти домой и обдумать свои дальнейшие действия, так как внутри всё сжималось от внезапной вины, никогда ещё раньше ему не было так плохо от той мысли, что он забыл даже навестить некогда самого дорогого для себя человека, а потому, когда Эст на мгновение приостановился около своего подъезда, но не разжал руку одноклассника, с некоторой силой вцепившись в неё, парень несколько замялся, не имея желания сейчас ни возражать, ни умолять, застряв в неких сомнениях. — Не хочешь зайти сегодня ко мне, Фин? Может, даже сейчас, если ты не против. Всего лишь на пять минуточек, честно! — через несколько секунд молвил эстонец и словил в чужом остывшем, похолодевшем, взгляде некий страх с неопределенностью, после чего, Зимняя страна сделал пару шагов вперед, замечая, что северянин не следует за ним, вместо этого опустив глаза ниже на грязную землю, ощущая, как всё в теле рвётся сказать правду. — Нет, я знаю, о чём ты хочешь спросить и я не хочу об этом говорить. Ещё тебе волноваться на этот счёт стоило бы, вот серьёзно. — весьма холодно отвечает альфа, выкручивая свою руку из чужой тёплой хватки, поднимая взгляд чуть повыше, всё ещё не решаясь перевести его обратно на собеседника, который полностью обернулся в его сторону, остановившись. — Ну пожалуйста, Фин! Почему ты не можешь просто довериться мне?... — всё с каждой секундой начиная терять надежду на дальнейшие переговоры, прибалт то и делал, что краем глаза из раза в раз смотрел на спину своему другу, опасаясь того, что их могут услышать весьма недобросовестные личности, хоть страшнее их может быть только этот голос высокого северянина, который однозначно пугал, не давая мыслить здраво из-за чрезмерного беспокойства и даже робости. — Это моё прошлое, Эст, оно не должно касаться тебя, ради всего святого, просто пойми это наконец и прекрати думать о том, что совсем неважно... — произнеся это в ответ, лицо альфы приобрело более гневные и раздраженные черты характера, а движения могли бы стать резкими и обрывистыми, если бы были вообще. Уже сейчас северянин смотрел исподлобья точно на своего друга, видя растерянность того и даже панику, однако быстро успокоив себя внутри, прибалт сделал пару шагов поближе к своему собеседнику, понимая, что его злость в данный момент — это лишь защитная реакция, финн не сделает ему ничего плохого. Просто не хочет, чтобы ему помогали, а это звучит так знакомо... — Финляндия, я знаю, что это сугубо твоё прошлое. И знаю, что не должен лезть в него насильно и заставлять тебя признаваться в том, что ты не любишь вспоминать... — сделав свой голос чуть тише и мягче, проговорил юноша, после делая ещё один шаг и останавливаясь около самого одноклассника, с некоторой мольбой смотря тому в глаза. — ... но пожалуйста, расскажи мне о том, что тебя тревожит. И не пытайся запереться, как я раньше, видно же, что тебе больно, я не могу просто стоять в стороне, наблюдая за этим.       Этот голос, в котором читалась искренняя тревога, напуганные глаза — альфа не часто стал видеть подобный облик, чтобы сейчас это казалось ему чем-то "обыденным" и "не вызывающим ответных чувств". Тот явно ощущал, как с каждой секундой ему становится хуже, в горлу подходит некий ком, заставляя сжимать зубы, однако тихо вздохнув, Фин таки выгнулся, более-менее спокойно смотря в чужие зрачки. Сдерживаться было слишком сложно, особенно сейчас, да и не очень-то хотелось вопреки всем словам ранее. Северянин просто не хочет, дабы его друг волновался ещё сильней, однако если сам прибалт на это буквально нарывается, он не сможет устоять перед ним. — Хорошо, тогда мы... тогда пойдём, раз ты так хочешь знать. — тихо, но достаточно уверенно ответил финн, из-за чего в белых зрачках эстонца что-то посветлело, после заставляя юношу осторожно, но быстро взять одноклассника за руку и повести за собой, пока последний, не имея желания сопротивляться более, послушно шёл за низковатой для него фигурой, помогая слегка открыть двери в подъезд и нажать на кнопку вызова лифта. Мысли всё ещё невероятно жгли изнутри душу при каждом воспоминании сна, неужели это когда-то была реальность? И всё же, скорее всего, Фин об этом никогда больше не узнает, поскольку слишком смутно помнит те времена до войны, когда Элизабет была с ним с самого рождения и до шестилетия. Даже если мозг стран очень рано развивается в детстве.       Впрочем, все его мысли всё равно остановились в тот момент, когда Эст открыл входную дверь своей квартиры, заходя внутрь. Жестом, он указал северянину проходить вместе с ним, и выполнив своё обещание, данное всего пять минут назад, парень ступил в более теплую квартиру, закрывая за собой деревянную конструкцию за два замка. Безопасность? Скорее, перенятая у хозяина дома привычка. Однако достаточно эффективная, чтобы тут же почувствовать себя в спокойствии и больше не волноваться на счёт левых людей, ведь здесь их двоих больше никто не услышит. Было тихо, а это для любящего ночную тишину Фина было как нельзя лучше, но не в данный момент, когда он рядом не с раздражающими одноклассниками, а с Эстонией, что удачно скрылся за всегда открытой дверцей на кухню, будто там и пропав. И всё же решив убедиться, что это не так, северянин снял куртку, повесив её на нужно место, и обувь, проходя вперед и влево, наконец видя то, что омега просто что-то готовил держа легкий чайник в руке. — Ну так что, ты мне расскажешь о том, что тебя тревожит? Не бойся, я ведь не осужу тебя, Фин. Максимум за то, что ты беспокоишься за "мои нервы", хах. — попытавшись перевести ранний разговор немного в шутку, дабы сбавить градус официальности и строгости перед всем, произнёс юноша и даже слегка улыбнулся, хотя даже для него самого вся царящая вокруг атмосфера была далеко не веселой. Однако на удивление, альфа тихо хмыкнул и присел на небольшой диванчик около стола, пытаясь ради своего недо-суицидника выдавить что-то на подобии лёгкой ухмылочки, после замечая, как перед ним на поверхность стола ставят небольшую чашку с кофе, тем не менее, не садясь напротив своего гостя, а продолжая что-то перемывать в раковине и продолжать рукодельничать. — Меня тревожил мой сон, но... на самом деле, это лишь сон. Настоящая проблема в том, что я никогда не навещал свою мать. Никогда после того, как её... расстреляли... — чуть запнувшись перед последним словом, более тихо проговорил Финляндия, снижая голос и отводя взгляд в сторону. Для омеги эти слова были бы будто ударом в сердце, ибо услышать подобное уже само по себе было жутким, хоть логический интерес, что возник в тот момент, был и сильнее, дабы, развернувшись назад, робко задать сидящему напротив другу вопрос о том, как это произошло и за что, насколько неприятно это не было бы слышать самому финну, что изначально настраивался на подобный лад разговора. — Она пыталась спасти меня после того, как мой отец не принял уставы советских послов, из-за чего и началась война с не менее гордым СССР, что только и надеялся на то, что все финны прогнуться под его реформы. Из-за этого отец и сослал нас с матерью "куда-подальше" от Хельсинок, туда, где советские войска не смогли бы нас достать... — не до конца завершив свою речь, альфа на секунду замолчал, собираясь с мыслями, явственно видя перед своими глазами уже не уютный дом одноклассника, а заснеженную территорию Родины, даже деревья которой в тот момент медленно гнулись из-за снега на них. — Но Советы были упрямы и где-то там, где не было "линии Маннергейма", они переплыли южное озеро, которое не было защищено достаточно, чтобы помешать нескольким лодкам достичь своего места высадки. Я знаю это потому, что лично наблюдал за тем, как за сотню метров к нашему небольшому домику подплывали враги, пока мама быстро собирала меня и брала в руки ружьё, быстро хватая за руку и уводя в лес самым труднопроходимыми путями. Там было много снега, следы отлично видно, но даже вместе с тем, нас не могли поймать сразу... — почти незамедлительно продолжил Фин и перевел взгляд на сидящего напротив эстонца, который внимательно слушал его, даже если было прекрасно видно, что подобная история приносит ему крайнее беспокойство и чувство незащищенности.       И тем не менее, омега совсем слегка склонил голову вниз, показывая всем своим телом, что готов слушать дальше, при этом для "простоты" разговора отводя глаза чуть ниже на стол, позволяя гостю продолжить и не ощущать никакое давление от чужого взгляда и сконцентрованного внимания. — Ну... а после начался обильный снегопад и мы были вынужденны приостановиться. Снег заметал все наши следы ровно так же, как и покрывал нас с ног до головы, из-за чего было очень холодно. Дышать было тяжело, но слишком суровые зимние условия всего через тридцать минут сменились более благоприятными, стоило лишь переждать их под деревом: видимо, из-за сильного ветра тучи над нами быстро согнало в сторону большого озера. Как же оно называлось... я даже не помню, потому что никто мне не говорил, а отец запретил распространять какую-либо информацию о том, где мы на тот момент находились... — будто бы пытаясь что-то отчаянно вспомнить, финн в уме конструировал карту своей страны, дабы мысленно найти то место, что он однажды видел. Но когда это не получилось, парень просто тихо вздохнул, снова от воспоминаний чувствуя сильную боль в солнечном сплетении, грудной клетке и сердце. — Однако мы ещё не знали, что за всё это время советские войска сумели нас засечь, после, наверное, переждав бурю так же, как и мы, выдвинувшись по нашим следам, всего где-то через всё тех же минут тридцать настигая. Тогда моя мать была слишком ослаблена, рана на её левой руке, полученная ранее, не позволяла ей ни бежать быстро, ни нормально держать огнестрел. Поэтому вышло так, что выстрелив ей в ногу, враги подобрались достаточно быстро, чтобы нацелиться и на меня, но даже если никто и не стрелял, думаю, они хотели забрать меня и устроить выкуп, либо же просто начать шантажировать мою мать моей беспомощностью ради ценной информации. В любом случае, она обняла меня и отбросила тем самым назад через секунду, сказав незамедлительно бежать, надеясь, что я успею — русские не настолько звери, чтобы стрелять по детям в данной ситуации, хотя... я и не знаю точно. Помню лишь то, как услышал за собой пару выстрелов и в слезах запнулся по дороге, не замечая перед собой уступа и падая вниз... — завершив основной рассказ, северянин заметил, что его друг несколько оживился, тут же выпрямляясь и с долей недопонимания и грусти переводя на него свой взгляд. И только сейчас, кажется, альфа заметил, что совсем не выпил и капли своего кофе. Впрочем, как и эстонец напротив него, ни разу не притронувшись к сладкому чаю. — Но ведь... ты как-то выжил, верно? Как это удалось, разве тебя не стали догонять? — вопросы сами посыпались из лёгких Зимней страны, как только стало возможным их задать, а потому лишь несколько задумавшись, северянин снова еле слышно выдохнул, опуская взгляд на почти что черную поверхность своего некогда любимого напитка. — Да, я выжил, как видишь, хех. Правда... совсем не помню, чтобы за мной гнались. Помню лишь то, что по склону вниз выкатился ровно к чьим-то ногам, которые даже не сразу приняли меня за живого человека из-за налепленного снега. Но как только я смог выпрямиться и встать, очищая лицо от ужасно холодной воды, то услышал родную финскую речь. Тогда-то и увидел, что оказался в окружении снайперов, которые подобрали меня и стали расспрашивать о том, что же я, страна, делаю здесь, а не в убежище столицы или около того? Моим же ответом послужил лишь надрывной плач и указание пальцем в ту сторону, откуда я и прикатился. До сих пор стыдно за эти сопли, честное слово. Однако трое из них ушли именно в ту сторону, а двое — забрали меня с собой, пытаясь по дороге отчаянно успокоить, ведь в лесу шуметь нельзя. А дальше... я помню лишь то, что один из тех, кто вёл меня к большой и теплой палатке, заботливо отрепал от снега и даже вытер слёзы платком, оставаясь со мной рядом тогда, когда их командир стал думать над чем-то. Я помню то, что у всех них были белые маскхалаты и винтовки в руках, однако по сравнению со всеми остальными, тот снайпер, что остался со мной, был ниже всех, что показалось мне странным. Кажется, я тогда даже на время посчитал его девушкой, боже... — на секунду прочертыхавшись внутри себя из-за некоего стыда за прошлое, Фин и не заметил, как быстро пролетело время с 15:00 до 16:00. И всё же, завершить рассказ как-то надо было, чтобы у Эстонии не оставалось никакого чувства недосказанности. Уж тем более тогда, когда прекрасно видно, что он всё ещё слушает своего одноклассника, несколько в душе даже радуясь тому, что оно попал в хорошие руки на грани смерти, хоть и сам когда-то был в подобной ситуации, будучи, однако, окруженным нацистами, а не своими родными войсками. — В общем, после меня согрели и высушили одежду, собирая для того, чтобы после посадить в "особую машину" и отправить обратно в столицу к отцу. Имён тех, кто помогал с этим, я уже, наверное, и не вспомню, однако запомнилось лишь то, коим тот самый снайпер называл, видимо, своего "коллегу по работе". Что-то на "М", по-любому. Но повторюсь: тогда я думал лишь о матери и том, как поскорее сбежать от всего того кошмара, что творился на "линии", было далеко не до каких-то имён и когда нас таки с какой-то медсестрой из ближайшего пригорода и теми же несколькими военными не посадили в одну машину, отправляя в Хельсинки через несколько городов до них, начался обстрел. Конечно, это было чертовски страшно, но не настолько, чтобы я мог что-то понять. Только женские вскрики, выстрелы из пюстюкорв, даже русские слова помимо финских — нас хотели подорвать живьем, однако удалось лишь пулей как-то пробить мне локоть, оставив шрам. Но всё же, через некоторое время врагов удалось погубить, после чего, я прибыл к отцу. И пожалуй, его ужас на лице и даже страх за мою жизнь было именно тем, что я желал увидеть в тот момент — беспокойство за меня, как так после смерти мамы, он был единственным, кто у меня остался. Ни дедушек, и бабушки... уж не знаю, что он с ними сделал и от чего они покинули этот мир, но в то время отец действительно относился ко мне как к самому дорогому, не смотря на то, что просто пытался перековеркать действия матери... — под конец всего рассказа голос Финляндии стал более холодным, более строгим, ведь подобные воспоминания никогда не приводили к лучшему самочувствию. Но даже так, ему было по прежнему больно говорить о том, что Ристор просто пытался скопировать всё чужое поведение для того, чтобы было легче заставить сына доверять ему и в общем успокоить хоть на время. Даже манеру речи слегка перечертил, из-за чего складывалось ощущение, что Элизабет до сих пор где-то рядом, просто сам Фин этого не видит. Но это была наглая ложь, буквально на следующий же день отряд финских лыжников доложил, что девушка была мертва и расстреляна посреди леса вблизи озера Пионерское, что у станции Куолемаярви, что лишь больше наталкивало уже выросшего финна на то, что либо это была задумка отца, либо он наделся, что озеро, которое окрестили "Озером смерти", никто не переплывёт даже в самом "тонком" месте. Но как бы не так, сейчас уже остаётся лишь сожалеть и ненавидеть Ристора за то, что ему было будто бы жаль средств, чтобы отправить свою семью куда-подальше от "линии Маннергейма", от чего сейчас под столом руки северянина плотно сжимались, пока вокруг повисла гробовая тишина.       Эстонии же тоже особо нечего было теперь сказать своему гостю, лишь молча уткнуться взглядом в наполовину опустевшую чашку и краем глаза заметить то, что Фин к своей даже не притронулся, хотя кофе и достаточно остыл. Не до этого было, кажется, разговор о прошлом и вовсе зашёл куда-то не туда, однако даже так, юноша лишь наполовину смог узнать, что же на самом деле тревожило его одноклассника с самого утра, а потому, слегка отпив холодный чай до дна белой внутри посудины, прибалт встал с места и быстро помыл свою кружку, зачем ставя её на место и подходя ближе к сидящему альфе, тихо присаживаясь рядом с ним. И скорее всего, это было уже даже и неважно, ведь немного отойдя от воспоминаний и размышлений, парень чуть выгнулся на месте в спине, тем самым выпрямляясь в приходя снова в себя, только сейчас, кажется, вспоминая, к чему вёл ведь этот долгий разговор. — Так вот... с того момента мы так и ни разу не навещали могилу матери, лишь однажды я был там, когда её тело привезли в город Лаппеенранта, где и официально похоронили. Я даже почти что уверен, что отец не хотел ни искать её, ни, тем более, официально хоронить. "Если сгинет человек, то сгинет — нечего жалеть умерших" — это была его чуть ли не постоянная фраза раньше. Возможно, именно потому он и не позволял мне после навещать мать, но сейчас его нет в живых и я хочу вернуться туда, Эст. — голос альфы стал неожиданно наполнен решимостью, и даже если в нём читались некие колебания, финн всё равно был уверен и настойчив в своих словах, от чего в душе что-то защемило и прибалту. Если его друг хочет навестить покойную мать, в этом нет совершенно ничего плохого или страшного, а потому в голове тут же появились мысли о том, чтобы поехать вместе. Как-никак, а оставить это дело одному лишь Фину было бы странно и ужасно, ведь даже не смотря на то, что тот и сам, вроде как, и достаточно взрослая страна, чтобы со всем справиться в одиночку, Эст не мог отпустить своего одноклассника прямо так куда-либо уезжать, тут же поворачивая голову в его сторону. — Можно я поеду с тобой? Просто так, мне ничего оттуда не нужно: просто хочу быть рядом и вместе с тобой навестить твою маму тоже... — тихо и с легкой робостью в голосе произнёс омега, после чего рядом сидящий северянин лишь слегка посмеялся без намёка на радость, поднимая руку всего на пару секунд, чтобы потрепать по голове юного мальчишку, который так отчаянно хочет помочь ему даже не смотря на то, что сам вряд ли отошёл от смерти Беларуси. Это и в самом деле могло бы вызывать некую снисходительность, если бы финн его чертовски не понимал. — Хах, хочешь поехать со мной? Зачем, Эсти, тебе явно там плохо станет, мне это не нужно. Да и с этого Межнационального города до Финляндии ехать беспрерывно придётся как минимум часов пять, и если выедем в четыре утра, максимум в Лаппеенранту прибудем в где-то около десяти часов дня со всей подготовкой. Звучит слишком затруднительно, не находишь? — слегка ухмыльнувшись, спросил напоследок альфа, однако серьезного выражения лица Эстонии это не изменило, будто он действительно будет готов потратить свои оба выходные на подобное. Необычно, однако заставляющее сердце Холодной страны забиться чуть чаще от осознания того, что его лучший друг будет готов поехать с ним даже в совершенно незнакомый город ради чужой мечты, что повергало даже в некий ступор. — Да, затруднительно, но с другой стороны, я всё равно не хочу отпускать тебя одного никуда, даже в родную страну. Чего мне это стоит, всего лишь отсутствия здесь, дома? Не смеши меня, Фин, я поеду с тобой, но не переживай — я не стану "дополнительным" грузом, может, даже приготовлю чего нам на дорогу, потому что чувствую, покупать что-либо там будет слишком дорого. Никогда не был в Финляндии вот чтобы прямо быть, хотя не раз моя мама хвасталась, что я был там "ещё до своего рождения", хах. — больше в примирительном тоне произнёс омега для того, чтобы не вызвать какое-либо недовольство у своего гостя и таки поехать с ним, как бы мозг не пытался отключить это рвение страхом, что что-то может пойти не так. Зимней стране в правду очень хотелось поддержать одноклассника и отправиться с ним даже за границу небольшого "городка" в чужую страну, даже немного удивляясь внутри тому, что дорога будет занимать настолько мало времени. Впрочем, это уже совершенно не волновало юношу тогда, когда Фин тяжело вздохнул, опуская левую руку вниз и отводя прикрытый веками взор куда-то в сторону. — Эх... ладно, хорошо, уговорил. Только чтобы лишнего времени не терять, сегодня ночью около пяти часов утра ты должен быть полностью собран: мы возьмём самый минимум и поедем в эту субботу, а послезавтра же и вернёмся домой. Мне от Родины больше ничего не надо, лишь навестить одну могилу и всё... — всё же согласившись, ответил Финляндия и встал с места после того, как в сторону отошёл хозяин квартиры, глаза коего немного светились от радости за то, что альфа не отверг его предложение, и отдавали по прежнему грустью от услышанной ранее истории, из-за чего душа слегка поникала, пока одноклассники продолжали незатейливый разговор на тему того, что лучше всего взять и каким образом поехать. И если со вторым вопросом было всё предельно ясно, ибо вначале нужно было просто на особом автобусе добраться до таможни на границе, то с первым возникли некие разногласия, что в итоге сошлись на простом "Поедим дома, и не будем брать ничего, кроме денег". Всё же, было невероятно удобно, что самих стран на их Родину можно было впускать и выпускать из неё даже без паспорта и других личных вещей, однако даже так, Эсту пришлось на всякий случай, как и Фину, спрятать важные документы в их следующую одежду на завтра, дабы уже наверняка нигде не застрять.       А потому пробыв ещё около часа в доме своего друга, альфа отправился домой, не забыв перед уходом лишь попрощаться и ещё раз напомнить, во сколько они оба должны встретиться и куда пойти, чтобы после нигде не пропасть задаром, хотя финн и так прекрасно понимает, что придёт раньше, дабы убедиться во всём лично...

***

      Время пролетело незаметно. Казалось бы, что стоило только коснуться головой подушки, прошла пара минут, однако за всё время того, как Эстония позволил себе вольность немного отдохнуть после школы фактически вчерашнего дня и всего иного, что приключилось всего несколько часов назад, прошло достаточно времени, чтобы будильник на телефоне пробил ровно 3:30, заставляя своего владельца почти сразу проснуться от внезапного звука звонка, будто омега и не спал вовсе. И всё же, общая усталость и сонливость отдавали собой сейчас как нельзя лучше, вынуждая эстонца уже было потереть глаза и лечь обратно на тёплую постель, если бы не то, что обещание, данное ещё в пятницу, не позволило ему сомкнуть глаз.       Из-за этого, медленно встав с кровати, юноша слегка потянулся на месте и зевнул, выключая надоедливый рингтон и мобильный в целом, дабы ещё немного прийти в себя. Перед зрачками от резкого поднятия тела мгновенно потемнело, но это совершенно никак не сказалось на том, чтобы помешать встать и пойти сначала в ванную комнату, а после на кухню, ощущая некое успокоение и чувство исчезающей вялости от прохладной воды, что всё ещё осталась на руках и лице. Было необычайно тихо, ночь окутала город полностью, но даже так, где-то очень далеко и за соседними девятиэтажками было видно слабые и тусклые проблески персикового света, будто бы для кого-то, что живёт за километры отсюда, только заканчивается закат. И всё же, ближе к себе Эст видел лишь непроглядное черное небо, усеянное звездами, в какой-то момент слыша за окном ветер, бушующий между веток деревьев. Наверняка он был очень холодным, поэтому в голову закрались мысли о легкой куртке даже во время поездки, но быстро отвлекшись обратно на реальный мир, хозяин квартиры повернулся назад и сел за кухонный стол, начиная быстро уплетать те несчастные пельмени, что остались у него на сегодня. Пришлось сварить все, как-никак, больше они есть за сегодня не будут, так что съедая одно мясное изделие за другим, прибалт слушал лишь тихое завывание воздух снаружи и то, что над ним пару раз мигнула лампочка, пытаясь будто испугать. С высоты пятого этажа было прекрасно видно улицу, то, что фонари больше не горят, а машины проезжают раз в три часа — относительно тихий и спокойных район даже и днём не кажется слишком шумным или же грязным, но мысли о Финляндии затмили всё остальное в голове юноши, помогая лишь сильнее застрять в подсознании и задуматься. Он никогда не видел данную страну такой, какой её даже описывали в различных учебниках, однако даже так Эст понимал, что они едут туда совсем не для того, чтобы города посмотреть, да полюбоваться красотами. Возможно, именно поэтому Фин и не хотел, чтобы он с ним поехал — для самого северянина его собственная Родина может вызывать чувство ностальгии и даже боли из-за прошлого в то время, как для прибалта это просто красивая страна с прекрасными зелёными городами, и дабы не разочаровывать последнего тем, что они там "только по делу", альфа мог запросто не взять одноклассника с собой.       Но всё же, раз Эстония едет, он обязан отложить в сторону все свои мысли о чём-либо другом, ведь будет ещё время, когда они снова смогут отправиться за границу. А пока, переводя взгляд в сторону и замечая, что на часах уже около 3:54, омега мог лишь тут же подняться с места и быстро вымыть всю загрязнённую собой посуду, после так же оперативно очищая руки и уходя в другую комнату, начиная поспешно одеваться. Минуты неумолимо спешили вперед, и как только на хрупкое тело была надета легкая куртка, Эст победно улыбнулся, слыша, как зазвонил его телефон, оставленный валяться дальше на кровати. Провод от зарядки не позволял взять гаджет на достаточное расстояние, чтобы не пришлось сгибаться, однако практически моментально отключив и без того полностью заряженный телефон от питания, юноша принял поступающий вызов, прикладывая мобильный поближе к голове.

— Доброе утро, Эст. Ещё не передумал? — с некоторым смешком слышится по ту сторону провода, что заставляет обладателя имени улыбнуться, пока в мыслях снова не всплыло осознание того, для чего же именно они едут так далеко.

      — Нет, не передумал, конечно. Итак, встречаемся тогда около моего дома? — переспросил эстонец и на секунду замер, слушая простое "Да", затем начиная попутно поправлять на себе немного замятые края верхней одежды, проверяя закрытые карманы на наличие всего необходимого, только после всего этого открывая ключами входную дверь и, проверив дом на наличие выключенного везде света, покидая квартиру, запирая её обратно. Телефон был уже беспорядочно сложен где-то в куртке, по пустому и тёмному подъезду раздавались лишь легкие, но быстрые шаги, и когда массивные железные двери открылись, под светом одного единственного и всё ещё горящего фонаря, что был лишь под этим домом, видимо, оставаясь не выключенным кем-то из жителей дома, стоял Финляндия, с каким-то несколько опечаленным, но хорошо скрытым от этого взглядом, что при виде Эстонии стал более теплым и легким. Несомненно, это была не лучшая эмоция, которую альфа только мог из себя выдавить, учитывая состояние его души, но прибалту это и не требовалось — если его друг не хочет улыбаться, он не может его заставить, тем более тогда, когда это просто невозможно в данной ситуации.       Автовокзал, к коему пришли два одноклассника, был достаточно необычен тем, что являлся большим и весь светился изнутри чуть ли не круглосуточно, хоть и для того, чтобы дойти до него, понадобилось двадцать пять минут. Непривычная обстановка постоянного движения во всё ещё ночной тьме несколько удивляла и заставляла чувствовать себя небезопасно в силу того, что ты мог не увидеть чего-либо и быть задавленным какой-то машиной, однако пройдя внутрь светлого и просторного помещения приёма и выдачи билетов, Эсту стало более спокойно, даже если он и не хотел особо вникать в то, о чём говорил Фин с одной из сотрудниц, стоящей за неким ограждением и столами. Больше волновало то, как они сядут и поедут, но уже через пару минут подойдя обратно к своему другу, альфа держал в руках два билета, говоря о том, что они могут выходить и ждать свой автобус, который будет максимум через сорок минут. Выбора особо не оставалось, а время — далеко не первое, что должно волновать в данной ситуации, поскольку у них есть ещё целое завтрашнее воскресенье, чтобы как следует отдохнуть после сегодняшней субботы. Машины вокруг только то и делали, что проезжали мимо и лишь изредка останавливались на территории самого вокзала, а потому ждать нужного транспорта пришлось достаточно долго, дабы захотелось спать, но уже, кажется, через целую вечность северянин вдруг взял прибалта за руку и повёл за собой, говоря что-то о том, что автобус прибыл и они могут отправляться. Удивительно, но кажется, что в поспавшем всего где-то час финне больше сил и энергии, чем в проспавшем около четырех часов эстонце, который даже толком, из-за ярких фар, не видел, куда они идут.       Самое главное было то, что когда обе страны заняли свои места где-то посередине всего огромного автобуса, прошло всего лишь тридцать минут, как транспорт двинулся с места, загрузив в себя достаточно желающих доехать из Межнационального города до Лаппеенранты, после чего автобус стал медленно разворачиваться, пока где-то на небе уже стал виден смутный восход солнца, ласкающий взгляд и заставляющий вновь ощущать на себе сладкое чувство сонливости...

***

      Ясное и солнечное утро уже покрывало всю дорогу перед машинами и миром, пока автобус продолжал движение, лишь один раз за всё время останавливаясь по нужде некоторых пассажиров. Было необычная тепло, но не жарко или душно — лишь несколько приятно от нежных солнечных лучей, которые, по правде говоря, отчаянно били в лицо тем, кто просто ехал в наушниках возле самого окна, пытаясь разглядеть природу за ним, даже если это напоминало беспрерывное движение картинки. Некоторые попутчики спали, облокотившись на своё мягкое кресло, некоторые что-то слушали и читали в телефонах, кто-то читал книгу, а кто-то просто ехал молча, теряя связь со всем остальным миром и окружением в целом, погружаясь в свои мысли. Фину, говоря честно, было всё равно на то, что происходит вокруг, он лишь думал на тему того, что сделает, когда всё же приедет в один из своих родных городов. Что скажет, куда пойдёт. На что обратит внимание первым и что ответит, если его спросят. Единственное, почему он едет обратно, конечно, была мечта впервые за столько лет навестить могилу матери, но даже если это так, не худшим решением было бы перед этим осмотреть собственный город, даже он и так делает это каждый день виртуально, продолжая следить за страной даже тогда, когда всё ещё учится и его фактически заменяют на время другие важные люди в сфере финской политики? Совсем скоро он станет на их место и станет управлять страной из другого, более безопасного и удобного для всех стран места, которое прозвали "Межнациональным городом". Там куда проще встретиться с кем-либо из своих коллег и обсудить дела крайней важности в Здании собраний, но кажется, альфа совсем уже и не помнит, как попал в этот "городок" вообще, будучи круглым сиротой после смерти отца.       Но всё же, мысли всё равно слишком сильно давили на мозг даже без помощи ярких солнечных лучей, от которых парня отделял лишь сидящий у самого окна прибалт, чтобы начать медленно вылезать из подобных "зыбучих песков", дабы хоть немного передохнуть. Правда, заняться особо нечем было в салоне автобуса, который беспрерывно едет и ни на минуту не останавливается, что был ещё и полон остальных людей, некоторые из которых то и дело, что постоянно переводили свои взгляды на рослую страну. Но даже так, главным, что оставалось даже при такой ситуации, это тревога в душе и постоянное чувство тяжести, что не пропадало даже тогда, когда северянин повернул голову в сторону и посмотрел на давно спящего Эстонию, что чуть, по инерции, упал в его сторону, из-за подлокотника упираясь лишь головой, будто бы спасаясь таким образом от нещадного тепла. По вине мелкой тряски даже маленькому и стройному тельцу было некуда деться, а потому посчитав, что, должно быть, из-за самого подлокотника эстонцу неудобно лежать, Фин немного повозился с тем, чтобы кое-как опустить приспособление вниз, позволив тем самым безвольному от сна однокласснику спокойно опереться на его левое плечо. Может, это было и вовсе необязательно, но присутствие кого-то близкого рядом всё же успокаивало на секунду и позволяло не так сильно нервничать за какую-либо тему, пока автобус через ещё час не прибыл до самой таможни, где уже и пришлось разбудить даже тех, кто "всю ночь не спал и не должен вставать ради каких-то проверяющих".       Впрочем, всего через часа два громадный икарус вновь продолжил своё путешествие, через, примерно, 102 минуты наконец достигая Лаппеенранты, делая остановку на одноименной финской станции, покидая транспорт. Кажется, за всё это время выспавшийся Эст только сейчас смог вдохнуть настоящий свежий воздух, выходя из машины, но для его спутника было будто бы неважно всё, что он видит вокруг. Конечно, он ведь практически каждый день в школе, или же дома, в свободное время просматривает новости и карту городов, однако сейчас внешний вид был весьма обманчив — финна ещё как задевало то, что он видел. Задевало то, где он находится и куда смотрит, оглядывая улицу Ратакату для того, чтобы сориентироваться и сразу направиться в нужную сторону, но на секунду задумавшись, парень обернулся назад, смотря на одноклассника, что с неким удивлением и даже восхищением осматривал всю округу. В его белоснежных глазах отражалась вся улица, весь яркий свет от солнца, которые Фин, наверное, заметил только сейчас, и быстро отведя взгляд в сторону, альфа с неким дискомфортом и чувством вины снова взглянул в сторону множества сосновых деревьев, внутри которых, в самом "сердце" леса, было сокрыто Старое кладбище. Внутри сердца зародились мысли о том, что нужно либо прямо сейчас идти туда, либо не идти вообще, однако тихо вздохнув, северянин повернулся в сторону своему попутчика, осторожно и несколько неловко беря того за правую кисть. — Знаешь, Эсти... думаю, я могу пока что показать тебе этот город, пока есть время. Всё равно следующий автобус только через несколько часов будет обратно ехать в наш город, а так хоть побродим где-нибудь... — достаточно тихо, чтобы никто рядом не мог услышать, предложил Холодная страна, после чего Эстония немного приостановился, пару секунд думая о своём, но затем с лёгкой радостью соглашаясь, и без того понимая, что Финляндия просто не готов прямо сейчас идти в место назначения, оттягивая время специально, чтобы не причинять себе ещё больше боли. Впрочем, ради этого юноша готов не задавать лишних вопрос и просто пойти следом за страной данного места вниз по дороге, уходя от некогда зеленого парка и проходя машины. Погода была ясной, а людей — не так уж и много, из-за чего казалось, что все те автобусы и машины, стоявшие совсем недавно на станции Маткахуолто, исчезли без следа, открывая вид на спокойную и размеренную в своём улицу. Те люди, что проходили мимо, говорили всегда по-фински, иногда с неким восторгом приостанавливаясь, дабы поближе рассмотреть Фина и что-то проговорить на своём языке невероятно быстро, будто бы спеша без запинки из-за отрады. Однако никто не хамил, не пытался быть в чём-то первым и всегда выражал эмоции максимально кратко, от чего даже эстонцу было легко их прочесть по одному лишь взгляду. Свежий и прохладный из-за ветра воздух приятно дул в лицо, а вид будто бы родных девятиэтажных зданий внушал покой и убивал страх перед новым и ранее невиданным местом. Где-то вдали виднелся МакДональдс, шло пересечение дорог, проезжало больше машин, а так же можно было и увидеть обычных велосипедистов: жизнь и вправду здесь кипела, но будто бы каким-то своим путём, из-за чего создавалось ощущение даже некоего уюта, даже если ты всего лишь страна, к которой и должны относиться с уважением по определению. Хотя Эст так и не считает, продолжая идти за альфой, всё равно боясь оступиться на шаг, чтобы случайно не потеряться. Где-то пролетали случайно оторванные ветром зеленые листочки каких-то деревьев, лето здесь, кажется, началось куда более раньше, чем ожидалось, от чего атмосфера была прекрасной, из-за чего даже хотелось скинуть верхнюю куртку и пройти без неё, не смотря ни на какие порывы необузданного воздуха.       И всё это могло продолжаться действительно долго, аж пока мышцы бы не устали и ноги не смогли идти, однако, в какой-то момент завернув на очередной повороте, перестав говорить о достопримечательностях данной окрестности и местоположении различных известных мест, Финляндия приостановился на полуслове о местном Старом кладбище, останавливаясь окончательно напротив входа в него вместе с прибалтом. Это место выглядело уже не так, как все остальные улицы — небольшая каменная ограда, что давно покрылась мхом и лишайниками, была плотно утрамбована в рыхловатую старую землю, опоясывая всё мрачное место собой, заканчиваясь лишь в единственном месте. Отступая несколько метров вглубь, это послужило пространством для размещения железных кованных ворот, что были украшены по бокам высокими кирпичными столбами с небольшими бетонными наконечниками. Откровенно говоря, уже данная картина не внушала особо позитивного настроения, но поскольку оба одноклассника на него и не настраивались, финн, посмотрев по сторонам, быстро перешёл дорогу, продолжая вести за собой Зимнюю страну, останавливаясь уже возле самих ворот и двух бабушек, что о говорили о своих умерших родственниках и завтрашней погоде. Но кажется, обратил на это внимание лишь Эстония, который, услышав вдруг тихий, но резкий и неприятный скрип потрепанных временем ворот, развернулся на звук и тихо проследовал за другом внутрь кладбища, с не меньшим интересом, но внутренним почтением и сожалением осматривая множество старых и давно заброшенных могил, надгробный камень которых давно оккупировали всяческие мхи и растения. Идти пришлось чуть ли не в самую рощу соснового леса, в котором лишь изредка росли иные лиственные деревья, не позволяя ветру бушевать так же, как и снаружи — оттого здесь и было так тихо и спокойно, гробовая тишина окутывала тело и лишь треск небольших сухих веток под ногами нарушал данную идиллию, заставляя каждый раз смотреть под ноги.       Но даже так, от каждого шага юноше становилось всё более тяжело и печально на душе, он едва ли не боялся сказать какое-либо слово финну, заворачивая немного влево со стороны входа и наконец останавливаясь, теперь рискнув взглянуть на лицо своего друга. Оно по-прежнему не выражало никаких эмоций, тем не менее, всего пару секунд, пока омега вдруг не перевел глаза туда, куда смотрел в данный момент альфа, видя очередную поросшую могильную плиту, позолоченная надпись на которой стала читаемая лишь наполовину. — Hei äiti. Kuinka voit täällä? (Привет, мам. Как твои дела?) — как ни в чем не бывало начал свой "диалог" северянин, подходя к лишь слегка как-то огороженному с другой стороны захоронению, смотря на выцветший холодный камень. Где-то неподалеку запели птицы, солнечные лучи частично опускались на основную вытоптанную дорогу за несколько метров отсюда, тишина стала нагнетать. Но даже так, слегка улыбнувшись, Фин сделал пару шагов ближе, медленно и осторожно приседая на колени рядом с могилой, совершенно плевав на свои штаны и прочую одежду, смотря лишь на маленькое изображение молодой на внешний вид страны, которое сохранилось, наверное, только чудом. — Olen pahoillani, etten tullut aikaisemmin. Kaikki on täällä niin kasvanut, isä ei koskaan tullut luoksesi... (Прости, что не пришёл раньше. Здесь всё так заросло, отец никогда не навещал тебя...) — всё так же тихо, почти что шепотом, проговорил парень и расстегнул правый карман, доставая из него небольшой садовый секатор, начиная им нещадно, но осторожно обрезать небольшие корни каких-то растений и срезать ненужные стебли, расчищая и без того потрепанную небольшую плиту да надгробный камень, протирая его рукой от пыли и налёта, только сейчас хорошо читая простую надпись "Элизабет Вольберг-Макеен, 1890-1939". В ней не было ни доли искренности, ни доли сожаления: Ристор сам спроектировал её, чтобы ответственные за погребение и подготовку не написали "лишнего". Для его возраста, превышавшего 100 лет, какие-либо "мягкости" были излишними, слишком много людей умерло, чтобы всех их жалеть. Но тогда почему улыбка Фина немного дрожит, а глаза наполняются предательскими слезами, пока с уст срывается скромное и простое "Я скучал, сильно", заставляющее голову чуть коснуться лбом шершавой и прохладной поверхности памятника? Почему душа сжимается внутри от одного только воспоминания из прошлого, заставляя пару жидких и прозрачных капель с лица упасть в грязную землю? Прошло всего лишь пару минут, а Холодная страна уже чувствует, что не может как уйти с этого места, так и находиться больше в нём.       Эмоции переливаются через край, и прекрасно видя всё это, у неподалёку стоящего Эстонии тоже невольно начинают собираться слёзы по краям глаз, вынуждая омегу немного отвести взгляд в противоположную сторону и опустить вниз. Альфа ведь даже совсем не знает, почему его отец попытался скрыть от него местонахождение того места, куда в одиночку хотел сослать свою жену, дабы якобы "скрыть", зачем не позволил самому сыну отправиться с ней, если же там так "безопасно". Почему, ничего не зная о планах мужа, Элизабет тайно собрала маленького мальчика и отправилась вместе с ним, думая, что там гораздо лучше, чем в "опасной столице", замечая подвох лишь во время объявления станции прибытия о названии города и озера, около которого был расположен её небольшой дом на время "Зимней войны" со всеми небольшими запасами еды. Кажется, Фин уже никогда больше и не узнает, почему убитая горем мать постоянно говорила ему, мол: "Отец нас сюда обоих сослал, здесь всё будет хорошо", на деле просто понимая, что за все годы унижения это — последняя капля терпения Ристора, и он решил просто попытаться убить надоедливую финку, воспользовавшись для этого войной и собрав её в одиночестве на нужный поезд в следующий день, при этом оставляя самого общего ребёнка у себя, дабы вырастить из него "подобающую страну". Однако всё пошло не так, как только Элизабет под покровом ночи забрала с собой и Фина, тем самым заставляя первого и правда волноваться уже за них обоих — умрёт одна, погибнет и второй. И лишь Богу известно, что было бы, если мальчик не смог тогда убежать. — Anteeksi äiti, en voinut suojella sinua... (Прости, мам, я не смог тебя защитить...) — голос не содрогается достаточно, чтобы это было заметно, однако тихий всхлип было слышно всё равно, после чего прибалт закусывая край губы, чувствуя внутри агонию от того, что видит. Движения северянина давно стали несколько отрывистыми, пальцы рук мелко дрожали тогда, когда парень бережно доставал из другого кармашка несколько помятую и сложенную в несколько слоёв старую фотографию, на которой молодая страна с прекрасными белыми волосами держала на руках маленького сына, при этом не переставая улыбаться. В голове тут же всплыли все те моменты, когда они могли играть вместе в детстве, когда финн остался один и уехал, стал пытаться быть похожим на своих тогдашних друзей, унижал слабых и всячески работал раньше на отца, причиняя боль ради других и ради выгоды. Такое саднящее и болезненное чувство. — En voinut auttaa sinua, en voinut täyttää isäni unelmia, en voinut tulla hyvä poika. Olen pahoillani, etten ole edes käynyt luonasi koko tämän ajan. Olen... olen todella pahoillani, lupaan, että sinulla on syytä olla ylpeä minusta, todella... (Не смог помочь тебе, не смог оправдать мечт отца, не смог стать хорошим сыном. Прости, что я даже не проведал тебя за всё это время. Мне... мне действительно жаль, обещаю, что у тебя будет повод гордиться мной, правда...) — новый всхлип заставляет Фина душиться изнутри комом в горле и силой сжимать зубы, чтобы снова не сорваться. Он уже чувствует, как кожу неприятно пекут солёные слезы, ощущает, как становится тяжело дышать и думать. На секунду, альфа даже затихает, продолжая сжимать руками выцветшую и старую фотографию, смотря на неё со всеми той любовью и горечью, что были только сейчас, из-за чего наконец дрожащая улыбка становится чуть больше.

[Muistoja eilen]

      — Mitä sinä teet? Mistä sait sen ollenkaan... (Что ты делаешь, милый? Откуда у тебя вообще...) — тихая мелодия в комнате вдруг прерывается вошедшей внутрь девушки, что, немного удивившись, замечает своего сына сидящего на небольшом диване в окружении солнечных лучей. В руках мальчик испуганно сжимает кантеле, однако узнав в пришедшей особе свою мать, финн немного успокаивается, разжимая струны. — Minä? Pelaan, kun isäni on mennyt jonnekin, mutta pian hän palaa menemään uudelleen ja saa minut metsästämään. Oletko... Äiti, oletko koskaan soittanut sellaista instrumenttia? Opetatko minua? Olet tervetullut! (Я? Я играю, пока отец куда-то ушёл, но скоро он вернется, чтобы опять идти заставлять меня охотиться. А ты... мам, ты когда-нибудь играла на таком инструменте? Научишь меня? Пожалуйста!) — с детской наивностью спрашивает мальчик, после слегка улыбаясь, после чего Элизабет тихо вздыхает, подходя ближе и присаживаясь рядом с ребенком, беря в руки национальный инструмент, пытаясь сыграть пару простых мелодий для того, чтобы потешить здоровый интерес Фина. Тихая и легкая мелодия тут же срывается с небольшого музыкального приспособления и окутывает всю комнату, невозможно было от неё скрыться. Такая приятная и добрая, слышимая лишь однажды когда-то в детстве, однако достаточно узнаваемая, чтобы сразу ассоциироваться с чем-то родным. — Olet niin lahjakas! Haluan myös oppia soittamaan, todella. Haluan sinun olevan ylpeä minusta! (Вау, ты такая талантливая! Я тоже так хочу научиться играть, правда. Хочу, чтобы ты гордилась моей игрой!) — воодушевленно произносит юный альфа и слышит в ответ лишь тихий женский смешок, после чего, старшая страна нежно гладит сына по голове, усмехаясь в ответ.       Здесь даже не надо было слов, чтобы понять всю снисходительность Элизабет и её непосредственное участие в этом даже не смотря на то, что скажет Ристор...

[Muistojen loppu]

      Боль в груди берет верх, и Финляндия уже просто не в состоянии сдерживать слёзы, тихо сглатывая и осторожно протягивая фотографию к надгробной плите, кладя её возле давно отживших своё свечей, фиксируя так, чтобы ничего случайно не упало. Возможно, его мать уже никогда и не будет гордиться им за то, что финн сделал за всю свою жизнь, однако прямо сейчас он мысленно просит Элизабет о прощении, понимая, что даже не смотря на возраст, хочет опять почувствовать себя маленьким ребенком и прижаться к родному теплому телу, вдыхая запах осени и воды, выпуская всю свою радость от встречи и как же, как в детстве. Хочется просто обнять кого-то, а не старую могилу. — Kiitos kaikesta, rakastan sinua, äiti... (Спасибо за всё, я люблю тебя, мама...) — несколько сдавленным, но всё таким же тихим и "спокойным" голосом произнёс Фин, прижимая левую руку к своему сердцу и в последний раз улыбаясь перед тем, как улыбка не превратилась в оскал боли, заставляющий тут же закрыть лицо обеими руками и сорваться на беспомощное рыдание, во время которого всё ещё рядом стоявший эстонец подошёл ближе, аккуратно опускаясь на колени рядом со своими одноклассником, чувствуя, как по его лицу тоже поспешно стекают слёзы, стоило лишь перевести взгляд обратно на памятник. Слишком больно было теперь находиться вблизи этой старой могилы, но навестить её было необходимо, Эст даже чем-то рад тому, что наконец-то его друг перестал вечно сдерживать себя и позволил эмоциям на время пролить чашу финского терпения, теперь уже, правда, не зная, как остановиться. Да, наблюдать за этим было адской пыткой для прибалта, который только то мог лишь делать, что пытаться найти что-то светлое в данной ситуации, в конечный итог просто слегка приобнимая альфу и говоря о том, что им следует куда-либо отойти, чтобы психике последнего не стало хуже. Юноша прекрасно видел, что его друг скоро прекратит плач и "успокоится", а потому оставлять его смотреть фактически покойную мать было просто кощунством, издевкой, ведь сам финн вряд ли в ближайшие минут десять покинет это место.       А потому слегка придя в себя лично, вытирая слёзы краем рукава от куртки, омега медленно поднялся обратно на ноги, помогая встать и Финляндии. Парень был не совсем в порядке даже после того, как эмоциональный груз внутри исчез, а потому, отвернувшись и сделав пару шагов в сторону основной дорожки, пытаясь тщетно вытереть покрасневшие глаза и быстро успокоиться, дабы снова не показывать свою "слабую сторону". — A-anteeksi, Viro, en tiedä, mikä tuli minuun. Olen hyvin... voin, kiitos, älä katso minua nyt, häpeäni siitä, että näit tämän valituksen uudelleen... (П-прости, Эсти, я не знаю, что на меня нашло. Мне очень... можешь, пожалуйста, не смотреть на меня сейчас, стыдно, что ты опять увидел это нытьё...) — кое-как сладив свой голос для того, чтобы сделать его поспокойней, ответил Холодная страна и тихо вздохнул, сглатывая вязкую слюну внутри и очищая в руках небольшим платком запачканный секатор, после заматывая его обратно в ту же ткань и отправляя в карман. Дышать стало чуть легче, слёзы перестали течь окончательно и заставлять истерзанную кожу "гореть" от соли, а рядом находившийся Эст в самом деле усмирял неведомый страх, заставляя финна через время всё же прийти в себя, не растирая руками более глаз. — See pole näägutamine, Soome, tõesti. Ma ei tea veel, mida teile täpselt öelda, kuid te ei peaks seda häbenema, läheme parem bussi ja otse koju tagasi: siin pole enam midagi peatuda, nägime kõike, mis suutsime, aga peate rahunema. (Это не "нытье", Фин, правда. Я пока не знаю, что точно тебе сказать на этот счёт, но ты не должен стыдиться этого, так как это были искренние слёзы. Пошли лучше обратно на автобус и сразу домой: нечего здесь больше задерживаться, мы всё увидели, что могли, а тебе надо успокоиться.) — с некой заботливостью произнёс в ответ омега и с легкостью взял чужую правую руку, сначала приобнимая её, а после начиная идти в сторону выхода из кладбища, стараясь не оборачиваться назад из-за суеверий. Весь путь назад, как эстонец пытался вывести своего друга из столь безрадостного места, парень позади думал на тему того, правильно ли они поступают сейчас, что так быстро уходят. Да, путь сюда был относительно лёгок, но неужели это всё, что они сделают? Просто обходят весь город и навестят могилу? Впрочем, ради этого Фин сюда и ехал, правда, собирался быть один, только сейчас, кажется, понимая, что без Эстонии рядом ситуация могла бы быть ещё хуже. Северянин и вправду устал, нет сил даже на то, чтобы остановить прибалта. Сонливость пытается взять верх и глаза даже на секунду закрываются, однако быстро взяв себя обратно под тотальный контроль, финн выпрямился в спине лишь больше и догнал своего попутчика достаточно, чтобы стать рядом с ним и идти ногу в ногу, через минуту покидая Старое кладбище, чувствуя после него себя совершенно опустошенно и горько.       Коротко перекрестившись, Эст и Фин стали возвращаться обратно к автобусной станции, наконец отпуская руки друг друга и более неспешно начиная идти по дороге вниз, добираясь до знакомого дорожного перекрёстка больших размеров и переходя дорогу, заворачивая направо. Состояние Холодной страны за всё это время реально улучшилось и он перестал чувствовать неприятную резкость света в глазах по вине их раздражительности из-за слёз, но это совсем не говорило о том, что в душе всё так же спокойно, как и снаружи. Скорее, финну было до сих пор ужасно жаль всю свою жизнь за то, что он прожил её, как последний подонок, и лишь больше масла в огонь подливало осознание то, что прибалт своими собственными глазами видел весь тот позор, что с печальной лаской называет "слезами искренности". Ибо как бы они там не назывались, подобное увиденное не стереть никакими процедурами, можно лишь свыкнуться с тем, что северянин стал "слабым" в глазах того, кого ценит больше всех. Из-за этого не было уже важно, что на них продолжают восторженно смотреть некоторые люди, неважно, какое выражение лица было у сотрудницы на станции во время выдачи нужных билетов. Неважно, какого именно цвета их следующий автобус и что место они оба занимают то же самое — где-то посередине всего салона.       Не интересует ни время ожидания на таможне, ни обеспокоенное предложение Эста банально поспать, пока транспорту осталось ехать ещё где-то часа два до прибытия на место: альфа просто не хочет спать, закрывать глаза и снова видеть какой-либо сон. Неужели это так плохо, что внутри тела осталась лишь некая пустота, медленно заменяющаяся апатией?       Вот и Фин думает об обратном...

***

      Поездка и прибытие домой в ставший родным Межнациональный город были практически ровно такими же, как и с самого начала, а поэтому спустя около десяти часов чистого времени на небе всё ещё светило яркое и светлое солнце, освещающее природу и дома вокруг, пока на часах телефона время показывало около 15:36. Но обоим одноклассникам некуда было спешить, ведь то, зачем они отправлялись в путь, уже было давно выполнено, а потому сейчас, остановившись в какой-то момент возле дома Эстонии, северянин немного задумался, чувствуя себя внутри достаточно плохо, дабы не хотелось абсолютно ничего. Было бесполезно идти в давно знакомую девятиэтажку, однако и на улице оставаться было странно, из-за чего, отпустив нагретую и тёплую ладонь, Финляндия попытался отвлечься на что-нибудь другое, дабы не вызывать никакого лишнего подозрения со стороны друга, взглядом случайно натыкаясь на что-то маленькое и шевелящиеся в стороне от каменных ступеней, ведущих в подъезд.       И подойдя чуть поближе, парень немного наклонился, поднимая с влажной под тенью деревьев земли маленького птенца, что отчаянно боролся за свою жизнь, пытаясь изворачиваться и найти родное гнездо любой ценой, тихо пища от безысходности. От подобного вида и ощущения кого-то настолько крохотного и дрожащего от любой опасности существа финн невольно почувствовал, как внутри сердца что-то холодеет и колет, и тем не менее, это был холод далеко не от гнева или злости.       Сострадание.       Кажется, Холодная страна только сейчас по-настоящему осознал, что это такое. Боязнь за другую жизнь, сопереживание ей, однако на удивление, совсем не такое, какое он чувствовал по отношению к эстонцу, ведь сейчас, скорее, это были не паника и страх потерять, а острая печаль за сложившуюся ситуацию и осознание того, что сейчас на твоих глазах медленно умирает тот, кто совершенно этого не заслужил. Хотя... возможно, подобные ощущения финн испытывал и раньше, просто не мог их отличить от своей "слабости" — в любом случае получалось так, что он просто стоял и смотрел на маленького птенца в своей руке, еле сдерживая слёзы от подобной картины. Психика стала слишком неустойчивой. — Что это у тебя, Фин? Ох... птенец воробья? Должно быть, он выпал откуда-то неподалёку, под крышей его гнездо, или же... — подойдя ближе и рассмотрев необычную находку своего друга, прокомментировал омега, после осторожно забирая малыша с чужих рук и подходя к балкону первого этажа какой-то квартиры, под кронштейном которого было видно небольшое углубление. Оттуда и доносился тихий писк остальных птенцов, должно быть, дикого воробья, к тому же, рядом на подоконнике лежало несколько хлебных крошек, гренок и ягод рябины, так что полностью убедившись во всём, прибалт осторожно засунул кисть наполовину в отверстие нижней части балкона, насколько мог только достать правильно, и опустил дрожащее от холода существо в его гнездо, после слегка отряхивая руки, радуясь справедливости в данный момент. — Хах, ты молодец, что заметил этого кроху прямо сейчас, иначе боюсь представить, что было бы с ним в противном случае. Бедный, даже опериться не успел, а уже выпал и чудом не... Фин, всё в порядке?... — переведя всё внимание снова на своего спутника всю дорогу, юноша уже точно видел, что что-то не так, состояние его друга не прошло. Состояние, когда ему весьма тяжело сдерживать эмоции и любая мелкая деталь может буквально вывести из себя, а потому сейчас, стоя на том же месте и мысленно радуясь за спасенного птенца, альфа вновь ощущал неприятный ком в горле, будто бы перед ним сейчас умер кто-то важный, а не просто произошла весьма милая сцена. Почему-то это было всё равно чем-то очень грустно, а потому тихо вздохнув, финн быстро протёр глаза и слегка отвернулся в сторону, не желая показывать и без того жалкое лицо омеге. — Нет, Эст, всё плохо. Я не знаю... просто не могу нормально контролировать себя, это ужасно, низко, мерзко и... прости, пожалуйста, мне правда нужно немного "прийти в себя", ты был прав, хорошо, что мы вернулись так скоро... — с откровенной болью в голосе быстро ответил парень, после чего силуэт его одноклассника стал ближе к страдающему, мягко и осторожно касаясь чужих плечей, заставляя на мгновение остановиться и затихнуть. — Тогда пойдём ко мне, пожалуйста, тебе нельзя оставаться наедине. — всё, что произнёс с мольбой в тембре Зимняя страна, затем делая пару шагов назад и подходя к запертым дверям подъезда, наблюдая за тем, как альфа послушно следует за ним, будто повторяя вчерашнюю сцену после школы. В его взгляде читалось лишь некое сожаление и апатия, было страшно даже задуматься на тему того, чтобы отпустить своего друга идти к себе домой, дабы остаться там в полном одиночестве.       А потому уже через пару минут оказываясь в давно знакомой квартире эстонца, что так пропахла изнутри вся этим легким ароматом спелой черники, Фин смог хотя на некоторое время остепениться, не переставая ни на минуту корить себя за данную оплошность ранее. Какой позор — так просто взять и чуть не расплакаться два раза перед лучшим другом, который точно после такого будет считать тебя запуганным плаксой. Из-за этого горчило в горле, становилось так знакомо тяжело дышать, пока от сердца пламенистая боль доходила до солнечного сплетения. Это состояние было очень похоже на ранее существовавшую депрессию, однако всё же отличалось тем, что не хотелось молчать или запираться от кого-либо, раз это уже попросту не подействует вновь. Скорее, было где-то далеко внутри просто обидно, что даже не смотря на всё воспитание и страх "дать слабину" перед кем-либо, это не спасло финна, поэтому он и хотел поехать совсем один. Чтобы не сорваться. Чтобы провести тяжёлое время совершенно в одиночестве, как всегда. Можно даже сказать, что как Эстония, в личную комнату которого альфа и прошёл, молча присаживаясь на чужую мягкую кровать, ощущая на себе теперь не только паршивость настроения и эмоций, но и жуткую сонливость, заставляющую лишь больше оголять раздраженные нервы. — Фин, ты как? Может, тебе дать успокоительное? Всё таки, ты обо мне всё это время заботился, пришло теперь моё время спрашивать тебя о подобном. — присев рядом с одноклассником, проговорил хозяин дома, с щемящей тревогой смотря на иное бледное лицо, белок которого всё ещё остался слегка покрасневшим, а под самими глазами виднелись легкие темноватые синяки от сегодняшнего и прошлого недосыпа, из-за чего это чувство жалости ощущал на себе даже Финляндия, прекрасно чувствуя, о чём думает его друг. — То есть, ты теперь хочешь узнать, что со мной не так, исходя из формальности? Хах, хорошо, Эсти, тогда я скажу тебе, что не так: я всю жизнь прожил, как полный мудак, слушая искренне лишь мать, которая относилась ко мне, как к родному. Отец постоянно всё пытался взять грубой силой и благодаря этому ему удалось заставить меня совершить столько грехов, чтобы мне было стыдно за свою жизнь с точки зрения жестокости и насилия. Я даже над тобой издевался просто потому, что меня заставляли и настраивали так другие, найди более жалкую и отвратительную страну, чем ту, что сидит прямо перед тобой! — несколько сорвавшись на повышение голоса, отозвался в ответ несколько пассивно-агрессивным тоном северянин, только после замечая, какой страх и замешательство это посеяло в глазах напротив. Он снова напугал прибалта, снова попытался накричать на него, восприняв слова совсем не так, как того ожидал их владелец. А что сейчас? Сейчас уже ничего — лишь мгновенное чувство вины и боли, захлёстывающее со всех сторон и вынуждающее снова отвести белые суженные зрачки в сторону, дабы немного обдумать свои следующие слова. — А ведь всё, чего мне хотелось в этой жалкой жизни, это просто услышать хоть раз то, что за меня кто-то горд, кто-то радуется. Ни мама, ни отец, ни Швеция, ни ты — у вас всех никогда не было повода для этого, потому что число того, что я совершил в прошлом, куда больше, чем то, что я могу исправить. Как теперь гордиться страной, которую даже заменяет сенат из людей на время, пока она учится?... — чутка стихнув, несколько робко произнёс в ответ альфа, затем даже как-то тихо и коротко посмеявшись, чувствуя себя лишь хуже некуда из-за общего стыда и будто бы абсурдности всей ситуации, после немного выпрямляясь, дабы смириться с мыслями. — К тому же, я даже дважды опозорился перед тобой сегодня: что ты хочешь, чтобы я сделал, дабы "забрать свои слова обратно"?       — Я хочу, чтобы ты послушал меня сейчас... — через всего пару секунд гробовой тишины вокруг произнёс Эстония, переводя на сидящего с правой стороны от себя финна взгляд, ловя на чужом лице лишь выражение некой печальной насмешки, олицетворяющей все мысли парня в тот момент о лёгкой наивности омеги в данный момент, будто бы у него получиться простыми лестными словами переубедить своего гостя. — Ты хочешь сказать мне то, что я желаю услышать? Что на самом деле ты мной "всегда гордился" и что остальные "тоже", да? Эсти, не стоит, правд-... — уже было начал говорить Фин, всё больше и больше ломаясь внутри от собственных убеждений в обратном, однако был резко прерван тем, что хозяин квартиры, привстав со своего места, вдруг схватил альфу за оба плеча и сел напротив него, касаясь чужих коленей бедрами и заставляя от подобного тут же замолчать, теперь уже с некой серьезностью глядя в глаза напротив, будто бы отправляя данную позу, в которой он сейчас находиться, за задний план, ведь это, кажется, было самым последним, что только могло волновать омегу. — Нет, я не стану сейчас говорить тебе никакой лжи. Не стану говорить, что тебя все на самом деле любили в детстве, как и то, что "чисто ради формальности" сейчас волнуюсь за тебя. Не знаю, откуда ты взял подобный бред, но послушай меня: ты изменился. Изменился в лучшую сторону, просто сравниваешь это с какой-то "странностью" и "слабостью", чем сам себя и обманываешь, ведь это далеко не так. И я просто уверен в том, что твоя мать точно не была бы зла на тебя и чувствовала бы такую же радость за то, что смогла воспитать тебя правильным человеком, а не таким, как твой отец. Даже если ради этого потребовалась помощь... — с некоторым трудом подобрав нужные фразы для продолжения диалога, Эст тепло улыбнулся под конец, видя, как глаза северянина слегка округлились, заблестев знакомым сиянием, пока юноша продолжил, замечая, как напряжение в чужих руках и плечах немного спало, вынуждая парня теперь лишь молча ожидать, не имея больше сил сопротивляться после всего пройденного дня. — И... на самом деле, я никогда не гордился тобой раньше — я горжусь тобой сейчас, Фин, и думаю, ты и так прекрасно понимаешь, за что именно. Дружу с тобой не из-за выгоды, не потому, что ты можешь меня от чего-то защитить, не нужно всего этого. Мне нужен лишь ты сам, та твоя светлая сторона, которую в тебе пытались погубить, но не смогли, поэтому будь уверен — тобой действительно гордятся все те, кому ты дорог, прошу, не думай больше о себе в таком ужасном ключе, пожалуйста. Ведь ты прожил эту жизнь отнюдь не зря, ещё есть время на то, чтобы всё достичь чего-то нового... — ощутив внутри своего горла лёгкий ком, Эстония ещё во время своей речи успел обнять одноклассника тогда, когда теплая жидкость вновь потекла по его щекам, заставляя вновь почувствовать себя жалко, однако благодарно за все эти слова, в которых не было и грамма фальши. Чистые реплики, заставляющие лишь принять их, как должное, и перестать упираться, пока душа снова не выдерживает и открывается, с неимоверной для себя радостью внутри слыша последующее тихое: "Твоя мама сейчас гордилась бы тобой". Такие болезненные сейчас слова приносили после себя лишь желанное успокоение и счастье, даже если оно было больше похоже на открытую грусть.       До сих пор Финляндия не может поверить, что нужен кому-то настолько сильно, чтобы от этого становилось аж "плохо", не может переварить в голове информацию о том, что обнимает сейчас именно того, кому решил впервые довериться и не ошибся. Мягкое тепло приятно разливается по телу, заставляя всего через пару минут полностью успокоиться и остановить несколько неприятные горячие слёзы, однако жар всего тело по-прежнему не спал, что прекрасно ощущалось омегой, который ощущал повышение температуры, касаясь частью своего лица чужой шеи. — Ох, чёрт, у тебя очень быстро бьётся сердце. Неужели повысилось давление, это может быть очень опасно. — с беспокойством всего через пару минут спрашивает прибалт, немного отдаляясь от своего гостя и внешне осматривая его, замечая лишь слегка покрасневшее лицо, из-за чего, недолго думая, юноша аккуратно привстает на коленях и осторожно целует северянина в лоб, заставляя того тут же замереть на месте, пока не прошло около двух секунд, чего было достаточно, дабы понять, что у финна действительно повышенное давление из-за общего и постоянного стресса, о чём свидетельствовала ещё и слегка поднятая температура. — Так, я сейчас вернусь, посиди спокойно здесь: выпьешь немного воды и валерьянки, хорошо? — напоследок быстро протараторил Эст и слез с чужих колен, практически моментально покидая комнату и удаляясь куда-то за коридор, начиная искать в аптечке необходимое лекарство. Но даже если северянин его и слышал, то на данный момент мог лишь молча сидеть на том же месте и продолжать смотреть в то место, где хозяин квартиры находился в последний раз перед тем, как скрыться из виду. Внутри грудной клетки сердце и вправду билось быстро, однако вряд ли лишь от того, что повысилось кровяное давление, из-за чего спокойное во внешнем виде лицо, кожа которого уже была достаточно прожженна солёной жидкостью, порозовело, наверное, лишь ещё на более чуточку, заставляя своего обладателя лишь послушно, будто по приказу, замереть на месте и почти не двигаться, думая лишь о чём-то своём. Почему-то вся произошедшая ранее сцена натолкнула Фина на мысли о том, что их с эстонцем дружба и правда не похожа на саму себя, пока последний не вернулся обратно, подавая стакан прохладной воды и таблетки успокоительного. Возможно, они после принятия и должны были чем-то помочь уставшему организму, но чем именно, если уже сейчас альфа чувствовал себя как нельзя лучше? После всей той грусти и почти напавшей полностью апатии, он вновь ощущал себя живым и кому-то нужным, эти чувства не могли сравниться ни с какой валерьянкой.       И всё же приняв предложенные на почве переживания за чужую жизнь лекарства, Финляндия слегка благодарно улыбнулся в ответ, говоря о том, что ему стало лучше, тем самым позволяя хозяину дома за секунду угомониться и забрать стеклянный стакан с полностью допитой водой до самого дна после долгой дороги, после ставя его рядом на свой рабочий стол в комнате. Лучше вида того, что всё вокруг в порядке и не существует никакого повода для беспокойства, ничего, кажется, не существует, а потому на секунду задумавшись, омега вдруг что-то вспомнил, поворачиваясь обратно к финну. — Слушай, может, ты останешься сейчас ненадолго здесь? У меня где-то как раз шоколад завалялся. Чёрный — тебе будет полезно его съесть. Поэтому пойдём, я ещё чая заварю некрепкого нам, если хочешь. — снова простодушно улыбнувшись, предложил Эстония, на пару секунд разворачиваясь назад, ожидая действий своего гостя, который, не долго думая, последовал за ним, всё ещё чувствую теплоту в собственном сердце и благодарность за всё сделанное в ответ на сложившуюся ситуацию.       Ледяная оболочка будто растаяла с концами, а ощущение спокойствия даже после всего этого дня и жуткой усталости по вине недосыпа, брало свою позицию и не сдавало её, позволяя ощущать себя более-менее нормально, пока входная дверь не открылась через пару часов, позволяя уходящему гостю в последний раз взглянуть на буквально залатавшую его измученную душу в ответ так же, как и он её, страну. Но даже уходя с лёгкой досадой вниз, разрывая зрительный контакт, Фин всё равно ощущал внутри себя всё то, что будто бы не мог почувствовать в полной мере раньше, даже слегка улыбнувшись в ответ на легкое дуновение ветра в лицо, вспоминая это чертовски необычное ощущение теплоты на своем лице до сих пор.       Весь этот прошедший день и поездка ради старой могилы стоили своих свеч...       — (Продолжение следует...) —