— Твёрдый хрусталь —

***

      Он просидел около койки близкой для себя страны около трёх часов. Уходить никуда не хотелось совершенно, да и не имело смысла. Несколько раз Эстония наблюдал за тем, как заходящие в палату медсёстры начинали снимать старые окровавленные бинты на теле финна, заменяя их другими, более свежими. Они каждый раз говорили юноше о том, что если тот не приходится пострадавшему близким родственником, то ему лучше выйти, дабы не "видеть эти мучения на душу", хотя прибалт почти полностью был уверен в том, что они просто хотят выполнить свою работу халтурно и поскорее уйти обратно отдыхать куда-нибудь в специально отведённые для них комнаты. Вот только стоящий неподалёку Эст им заметно мешал, а прогнать его не удалось — страны имеют всякое право оставаться рядом и наедине с такими же, как они, если являются знакомыми или семьёй. Поэтому всё, что удавалось сделать медсёстрам, так это просто качественно сделать свою работу и уйти, пока омега вновь присел на край небольшой скамьи рядом с бессознательным северянином, продолжая дальше молча грызть себя мыслями. — ~"Mis siis, kui ta tõesti mind unustab? Mida ma talle siis ütlen, kus ma vestlust alustan?... (А что, если он и вправду забудет меня? Что я скажу ему тогда, с чего начну разговор?...)"~ — с противной болью у себя спрашивает Зимняя страна, после чего снова переводит взгляд на спокойное и так прохладно выглядящее лицо "спящего" Финляндии, в который раз еле сдерживая слёзы. Они раз за разом появлялись новые, хотя всего 20 минут назад эстонец думал, что пролил их все. Кожа под глазами немного высохла из-за множества солёных блестящих дорожек на ней, темы для размышлений почти не осталось в принципе. Эстония уже плохо различал, где именно находится и что делает, находясь в некой прострации, молча смотря в одну белую точку перед собой, краем глаза замечая, что освещение за окном изменилось в более тёмную сторону, начиная заходиться в пёстром и красивом, длинном закате. Однако это было всё ещё далеко не тем, что могло только утешить или развеселить прибалта: для него иссякли краски и помутилась надежда, которую Фин так старался ему вернуть. Из-за этого, возможно, юноша и всё ещё не падает духом, всё таки надеясь, очень надеясь в глубине души на хороший исход.       Но чем больше ты мечтаешь, тем больнее разбиваешься потом. Эст уже однажды видел смерть — холодную, беспощадную, но далеко не образную, а самую, что ни на есть, буквальную, окружающую со всех сторон в траурные моменты. Видел, на что способна хотя бы самая неожиданная "случайность", совершенная в порыве гнева. И последствия всегда были плачевными, смерть ни за что не отступает просто так, если человеку или же стране суждено погибнуть. К сожалению, он своими глазами видел, как это происходит, видел, как умирает его любимая сестра, сбитая машиной и пролежавшая в длительной коме. Чем эта ситуация отличается от той? Какая гарантия, что Фин не умрёт так же? Прямо сейчас, перед своим другом, полоса кардиографа может издать пронзительный скрип и стать ровной, после чего, с большой долей вероятностью, сердце остановиться и у самого эстонца. Было слишком страшно, но он просто не может уйти отсюда, даже если бы логичней было бы поставить заместо него здесь наблюдать за состоянием пациента хоть кого-нибудь более образованного, чем простого музыканта. — Эст, собирайся, надо уходить. — в который раз произносит недавно нашедший своего младшего брата Россия, пытаясь оставаться безучастным ко всей происходящей ситуации, всё равно испытывая некую жалость к своему однокласснику. Альфа старается выглядеть сдержанно, чтобы случайно не накричать от эмоций на Зимнюю страну, и тем самым добить его ещё больше, ведь кто знает, на что способен на вид хрупкий юноша после всего того, что произошло? Глаза младшего успели за всё это время немного потухнуть, стать сероватыми и слегка отчуждённым от всего другого мира, данное зрелище вызывало у русского как неимоверную печаль и жалость, так и потребность сказать прибалту что-то на подобие "Ну хватит ныть, никто ведь не сдох". Но прекрасно понимая, к чему это может привести, и что в такой ситуации он совершенно неправ, второй альфа лишь тихо вздыхает, накидывая на плечи брата свою, немного большую для того, накидку, выводя в общий коридор и донося одной из старших медсестёр о том, что они ушли, а значит, требуется привести в палату кого-то из надсмотрщиков. Омеге совсем не хотелось никуда уходить, только ведь не сейчас, нет. Из-за обиды и боли вновь льются слёзы, уже на улице европеец тихо всхлипывает, говоря старшему брату о том, что он не может не думать о плохом, нужно срочно вернуться и убедиться, что всё в порядке с его другом. — Я знаю, Эсти, знаю. Но сейчас тебе нужно немного отдохнуть, прийти в себя и успокоиться, ты сможешь сделать это дома, я как раз принёс твою сумку обратно. — специально делая грубый голос чуть тише и ласковей, отвечает юноше Росс, после чего продолжает вести его за руку, следуя всем правилам переходного движения и без проблем добираясь до чужого подъезда, заходя внутрь. Только там, доведя эстонца до ручки его собственной входной двери, альфа отпускает тонкую кисть выжатого внутри прибалта, после чего коротко прощается, уходя обратно в сторону лифта. Не долго думая, конечно, первый открывает замок найденными ключами в портфеле и проходит в тёплый приветливый дом. Но как только он это делает, мысли о грядущем полном одиночестве скашивают его ноги и омега медленно оседает на пол около прихожей, глотая вязкую слюну и солёную жидкость внутри горла.       Всё же, даже сейчас и здесь крайне сложно было отойти ото всех мыслей и банально успокоиться. Вряд ли из-за этого Эст сможет спокойно уснуть, а завтрашний рабочий день никто не отменял, что добивало только больше, вынуждая уже ощутить на себе достаточно сильное давление всего груза, который предстоит пережить ещё. Из-за этого здравый смысл приказывает поскорее начинать делать уроки и ложиться спать, но нет, хозяин дома не может сделать ни то, ни другое. Просто не может, вновь закрывая лицо руками, мысленно проклиная уже себя за всё то, во что он впутал Финляндию, не отвергая с самого начала их стремление подружиться...

***

      Завтрашний день не хотелось таковым называть аж до самого начала уроков, когда решать, вставать с постели, или нет, было слишком поздно. Вторник был, на удивление, дождливым и холодным, сыростью веяло из каждого уголка. Капли небесной воды падали одна за другой на промокшие листья деревьев и чьи-то капюшоны с раскрытыми зонтами, пронизывая их насквозь, пока ледяной ветер доделывал свою работу, окутывая промерзшее тело собой до мозга костей. Многие дрожали в этот момент, ждать автобус или идти слишком медленно было сравнимо с хорошей пыткой, заставляющей признаться в чём угодно. Даже том, чего ты никогда не совершал. Слышен как-то заглушенный вой бродячих псов, но только где-то далеко, чтобы увидеть на чем животные сцепляются в схватке с очередным врагом. По асфальту дождевая вода уже течёт рекой, унося за собой вместе и пыль, и земную грязь, очищая дорогу. Кто-то идёт быстрее, не желая больше находиться под тёмными тучами, а кто-то чуть приостанавливается на мгновение, глядя в сторону серых облаков. Возможно, здесь кто-то когда-то и проходил важный, думающий о смысле жизни и стремлению всех людей в целом, их душах и мотивах, смотря на лавочку, сесть на которую было равносильно заболеванию внутренних органов и бесплодию. Даже обычную деревянную. Это всё нисколько не заботило Эстонию, для него люди стали одинаково безразличны. Одинаково пустыми внутри, но всё ещё действующими так, как скажет общество, разделяя мир на "чёрное" и "белое".       Именно поэтому сейчас омега так не удивляется, видя, что больше с Норвегией и Швецией никто не общается. Скорее всего, их выпустили из тюрьмы ещё вчера вечером, когда сложили кучи протоколов и максимально пригрозили дальнейшим исключением из школы на длительное время с отстранением от своих прямых обязанностей в правлении своей страной, что не было удивительно. Вот только теперь ни альфа, ни бета даже не улыбались. Не подшучивали ни над кем, не пытались колкими словами задеть только-только зашедшего внутрь эстонца — отчётливо видно, что все присутствующие в классе сторонились их, видимо, молва об ужасных поступках заставила и остальных жертв их насилия развязать языки, благодаря ему некогда самые влиятельные особы школы вмиг стали изгоями, погубившими одного из самых любимых среди всех девушек и некоторых парней-омег ученика. Больше никто с ними не общался на протяжении долгого количества времени, все сидели в одном классе с убийцей, как на иголках. Но прибалту сказать даже было здесь нечего. Лишь разложить портфель и приготовиться к уроку, замечая, что Россия рядом с ним тоже молчит, как немой мертвец. Тихо на любой из перемен было так, что раскаты грома и ярких молний были слышны за версту отсюда, за окном — уж и подавно. Учителя говорили более смирно и спокойно со всеми, никто не пытался никого задеть или унизить, про последующие экзамены говорилось всего пара слов. Неужели именно такую цену нужно было заплатить за это всё? Всё, о чём Эстония мог только мечтать: тишина, покой, месть за все прошлые и новые обиды, наконец былое отношение мягких учителей к классу. Почему ради этого потребовалась именно смерть и тяжёлые травмы, слишком большая цена даже ради того, чтобы поставить, в коим-то веке, несколько участников из группы "Скандинавы" на своё место. Теперь же у юноши всё это есть. Всё, чем он в данный момент и наслаждается, списывая с доски материал и попутно думая о своём. И тем не менее, стоило ли оно того? Злость медленно начинала сжигать всё сильнее, стоило европейцу только взглянуть в сторону скандинава, подло толкнувшего его единственного друга под машину. Стоило ли оно того, Швеция? Твоя ненависть, что довела Финляндию до клинической погибели, почему именно Эст должен страдать из-за этого, а не кто-либо другой? Почему он должен еле сдерживать слёзы в тот момент, когда речь перед одним из уроков вновь заходит про то, что "Бета должен держаться ото всех подальше, иначе никто за себя не ручается", хотя, на деле, абсолютно никто из учеников в его классе не пойдёт проведывать северянина. Это сделает всего одна страна, коему не наплевать настолько, что в приоритетах есть защита лишь собственной шкуры, из-за чего теперь любые угрозы шведа ни на кого не работают. Сегодня он едва ли даже не схватил по лицу за очередное домогательство к какому-то младшекласснику с просьбой дать денег, иначе "будет хуже". Как забавно наблюдать за тем, как убийца думает, будто бы его новый статус "Изгоя" делает его более страшным в глазах других людей, на деле просто вызывая у них ещё большее отвращение и ощущение презрения. Какая жалость, не так ли?       Необычное чувство могло бы в тот момент, конечно, поразить прибалта и вынудить его смеяться над двумя одноклассниками так же, как и они когда-то над ним, однако в подобные моменты омега мог лишь отвернуться в сторону, не смотря на данную сцену. Он не такой, как они, не эгоист и псих. Единственная помощь, что ему сейчас нужна, это чтобы Фин просто в какой-то момент взял телефон и позвонил ему сам, говоря о том, что с ним всё в порядке. Уже нельзя просто взять и продолжить думать, будто бы "всё хорошо", это слишком сложно, ведь глаза видели то, что мозг отвергал до последнего. После последнего звонка юноше сложно даже сдерживать внутренний поток слёз, Росс не может ему помочь, слушая где-то рядом только крайне недовольное замечание, сказанное на чистом норвежском. — Pff, jævla klynke... (Пф, нытик ёбанный...) — достаточно тихо, всё же обзывает один из альф эстонца, на уровне подсознания и привычки думая, что его поддержат рядом проходящие личности, задевая омегу в ответ. Вот только все остальные, кроме Генри, Шве и нескольких прочих стран, всего обернулись в его сторону и что-то не очень разборчиво произнесли, адресованное точно Норву. Никто не хотел иметь больше дело с насильником и извращенцем, девушки и омеги испуганно выбегали из класса тогда, когда остальные парни и беты бессердечно и недовольно смотрели на жалкую попытку того вернуть себе былое "величие", лишь уже готовясь схватить за плечо, заломать руки вновь и вызвать полицию, если Северная страна снова начнёт приставать к их однокласснику. В коим-то веке, наконец-то, те, что окружали Эста почти с самого его первого класса, встали на его защиту, считая поведение норвежца — аморальным и безнравственным. Однако какой с этого толк был, в любом случае это несколько приятное чувство защиты мгновенно пройдёт, как только европеец покинет помещение и здание школы в принципе, собираясь идти по знакомой тропе, но совершенно обратную от своего дома сторону. Когда он в который раз останется в полном одиночестве, опираясь лишь на самого себя и мысленно надеясь, что сейчас ему не сообщат о чём-то ужасном, тем самым окончательно доводя до слёз и паники.       Юноша весь этот день пытался закрыться ото всех остальных настолько, чтобы они не могли ему, в случае чего, навредить. От этого было мерзко и плохо на душе, будто бы ментально тошнило, было сложно даже ответить учителю на простой вопрос, ведь в любом из вариантов становилось хуже, мысли затуманивались страшными воспоминаниями. А сейчас, когда Эстония подошёл к уже до боли знакомой больнице и легко прошёл внутрь, и вовсе сердце забилось, как ненормальное, страх того, что всё обернётся так же, как с Беларусью, был слишком высок. Что, если прямо сейчас ему главный врач скажет, что приносит свои глубокие извинения, но Фин скончался, так и не выйдя из комы хотя бы на мгновение? Что, если сообщит, что состояние его друга стало хуже? Это ведь просто означает, что взамен на защиту и безопасность омеги альфа вложил свою жизнь, однако навеки только обрёк того на страдания, заставляя мучиться от одного лишь воспоминания о себе. Но как бы от подобного описания не веяло эгоизмом и желанием всё изменить, Зимняя страна не может сказать ничего в протест. Ни того, что лучше бы его изнасиловали, но финн не пострадал, ни того, что лучше бы он сам упал под машину вместо него. Просто потому что голова и душа слишком устали винить себя во всём за всё это время, омега безгранично благодарен однокласснику за то, что он сделал для него. — Tere Soome, see olen jälle mina. Kuidas läheb, kas tundsid end paremini?... (Привет, Фин, это снова я. Как ты? Надеюсь, я не помешал?...) — но так же, срываясь на еле заметный со стороны всхлип, прибалт просто умирает внутри от тоски и боли. Как бы он не старался надеть холодную ледяную маску для того, чтобы скрыть ото всех своё состояние — скорбь не сохранить внутри сердца без последствий. Присаживаясь рядом и мягко беря чужую, покрытую мелкими ссадинами, бледную руку в свои ладони: прямо сейчас вокруг образовалась мёртвая тишина, прерываемая лишь каким-то бытовым гулом за дверью белой палаты, но она пугала больше, чем даже самые страшные кошмары. Потому что ты больше не чувствовал себя защищённо в окружении множества опытных врачей и медсестёр, они не смогут помочь тебе тогда, когда кардиограф рядом издаст последний протяжный писк. Максимум, так это успокоить и вызвать кого-то, дабы тебя отвели домой — сделать подобное всегда проще простого. Но Эстония всё равно не сдаётся где-то в душе, как бы больно смотреть прямо сейчас на лицо своего верного и даже чем-то любимого одноклассника не было. Всё ведь "хорошо", никто "не умер". "Чего панику устроил, если же никто не сдох?!" — подобные слова от России, Украины или Литвы в детстве абсолютно всегда давили на сознание с таком силой, что заставляли реветь маленького эстонца ещё пуще, так как он не был виноват в том, что так переживает за что-то. Показывает эмоции, искренне боится и мысленно молится за то, чтобы этого всего действительно не произошло. — Всё будет в порядке, ты обязательно поправишься. Я не оставлю тебя, может, завтра тоже смогу прийти. Плевать на эти "проверочные" и воспитательный час, всё равно толку мало от них. Приду пораньше, вот уви-... почувствуешь... — совсем слегка улыбнувшись истерзанными губами, тихо проговаривает юноша, продолжая свой монолог в надежде хоть так залатать пустоту внутри. Что-то будто вырвали оттуда грубым куском, силой бросили в сторону и оставили омегу умирать так, сгнивая в собственном одиночестве. Однако всё же удавалось на пару мгновений секунд ощутить на себе то самое чувство полного спокойствия и радости, поднимающий на свет обрывки чего-то хорошего, восстанавливающие новую надежду на будущее. Всё же, не может финн его так оставить и просто умереть, Эст знает его слишком хорошо. Даже если со стороны его судорожное прижимание чужой руки к своей грудной клетке выглядит странно и слишком клишировано, юноше всё равно на это. Альфа не оставит его просто так, не бросит на произвол судьбы, нет, этого просто не может случиться. Размышления об этом вновь бьют в голове немыслимым ключом, заставляя в который на сегодня раз заливаться немыми слезами, но прибалт быстро находит в себе остатки сил всё же успокоиться и более-менее прийти в себя, продолжая вслушиваться в тяжёлую тишину рядом с собой.       Вот только это длится недолго — в какой-то момент, стрелки на часах неподалеку пробивают после 15:00 неожиданно 16:30, после чего в палату заходит одна из старших медсестёр. Видимо, младший европеец слишком сильно забылся в своих воспоминаниях о прошлом и погряз в размышлениях, раз заметил новую персону здесь только тогда, когда она подошла к нему ближе, несколько обеспокоенно сжимая в руках несколько медикаментов и раствор для замены капельницы. — Hei, kas teil on kõik korras, härra Eesti? Kas sa muretsed liiga palju? (Эй, с вами всё в порядке, мистер Эстония? Слишком сильно и много переживаете?) — с долей сочувствия произносит первой женщина на знакомом и родном языке, после чего омега тихо вздыхает, отпуская менее покалеченную руку северянина обратно рядом с основным телом, чутка стыдливо отводя взгляд в сторону. — Jah, aga ma lähen nüüd ära. Vabandust, et segasin... (Да, но я уже сейчас ухожу. Простите, что помешал...) — быстро оправдывается юноша и торопится встать поскорее с места, дабы собраться и уйти. Особо не хотелось мешать кому-то перевязывать раны Финляндии, или же просто отвечать на дальнейшие взволнованные вопросы шведки, хоть ответ на них всегда будет либо "да", либо "нет". Программа такая обязательная здесь для людей — знать на очень многих языках, как спрашивать о самочувствии кого-либо личности другой нации, без этого будет очень трудно понять некоторых приезжих иностранцев, коих тут весьма немало работает, и стран, даже если твой родной язык совсем отличается от другого. Впрочем, повезло, что сами страны без проблем понимают иные разговорные языки чуть ли не на уровне подсознания. Максимум, сложно только проговаривать некоторые из них. — Оh... ja, lycka till dig också... (Ох... да, вам тоже всего хорошего...) — уже на своём родном языке несколько нерешительно проговаривает в ответ сестра и подходит ближе к чужой койке, начиная заменять почти опустевший пакет с изотоническим раствором. Не прозвучали ни ожидаемые слова о каком-либо выздоровлении финна, ни о том, что всё будет нормально и ему сделали много восстанавливающих операций на сильно пострадавшей левой руке. Теперь Холодная страна и вправду напоминал какого-то раненого снайпера, что когда-то спас его, очутившись после через время в коматозном состоянии, однако мысли быстро прервались в тот момент, когда хлипкая дверь палаты слишком быстро открылась наружу под действием слабого толчка руки, благодаря чему эстонец чуть не упал вперед. Слишком резко, но всё таки чем-то ожидаемо, потому сдержавшись на ногах, омега снова выпрямил спину и ещё раз с долей неловкости взглянул на старшую медсестру, после перевозя взгляд на самого северянина, окончательно выходя из достаточно просторного помещения, спускаясь вниз по лестнице в главному входу и выходу.       На улице было свежо. Слишком. Приятный ветер с легкостью сдувал с кончиков тонких листьев каштана и хрупкой берёзы капельки воды, сбрасывая их на мимо проходящих людей и мокрую влажную землю. Было уже не так мерзко идти по всё такой же холодной, но всё таки слегка подсохшей дороге, проходя множество недовольных людей и в какой-то момент снова задумываясь о своём, проходя мимо ворот школы. Было попросту сложно зацикливаться на чём-то одном и страдать над этим часами, пребывания в больнице хватило юноше с головой, от чего от буквально любой мысли по этому поводу начинали болеть голова и сердце, как бы вынуждая из последних сил остепениться своего хозяина и хоть на секунду отвлечься, не мучая никого. Ноги уже переходят дорогу на приятный, зеленый, одобрительный свет, пока дыхание вдруг застывает. Так больно и апатично одновременно, в душе не оставалось места для чего-то иного. Уже через несколько часов совсем стемнеет, и прибалт останется сам посреди множества улиц, облитый дождевыми каплями, как поле росой после тёплой ночи. Останется в полном одиночестве и смятении, домой возвращаться совсем не хотелось. Ради чего просто так сидеть в полупустой и тёмной квартире? Чтобы просто продолжать играть в какие-то игры, своём синтезаторе, и упорно делать вид, будто ничего не случилось? Снова надевать маску лжи, прекрасно зная, что тебе никто не позвонит и не успокоит — такое ужасное чувство сбивало с ног, однако неожиданно, эстонец направился в несколько противоположную от своего родного подъезда сторону, доходя до каких-то девятиэтажных жилых зданий. Вокруг хоть уже и не лил давно рясный дождь, всё равно было очень мало людей. Практически все успели скрыться в своих уютных тёплых домах и начать заниматься любимыми делами, юноша же пришёл сюда лишь в поисках чего-то успокаивающего. Нельзя было найти себе нормального места сейчас, хотелось прямо сейчас позвонить Фину и спросить, сможет ли сегодня, как вчера, омега к него зайти. Вот только стоит прибалту в то же мгновение взять телефон в руки из школьной сумки, как он просто присаживается слегка на прохладную скамью у чужого подножья дома и начинает смотреть на своё собственное лицо через тёмное отражение погасшего дисплея, вновь совсем слегка ухмыляясь от собственной беспомощности.       Новые раскаты грома беспощадно бьют по "ушам" и заставляют опешить на месте. Хрупкое тело тут же содрогается от неожиданности и чутка сжимается, мобильный гаджет Эст почти сразу кладёт обратно в портфель, вставая с немного мокрого места и отряхиваясь. оставаться здесь уже было небезопасно, дождь вот-вот мог пойти снова с куда большей силой, а потому ничего лучше, чем скрыться в подъезде возле себя, юноша не нашёл, через силу открывая тяжелые железные двери и заходя внутрь, успевая услышать за собой ещё один оглушительный рёв небес. Ступая вверх по холодным каменными ступеням, европеец теперь уже думал над тем, как вообще домой будет возвращаться теперь, чтобы не промокнуть до нитки и случайно не заболеть, как в прошлый раз, иначе в таком случае его точно не пустят проведать одноклассника. Делать было больше нечего — оставалось лишь вызвать лифт и молча ждать, когда его закрытые створки откроются вновь и впустят омегу внутрь себя, поднимая на нужный этаж. Если же и вправду страх и паника не позволяли ему как можно скорее покинуть данное место и отправиться домой, значит, Зимняя страна осознанно знал, что делал, когда без каких-либо слов подходил в чужой входной двери и облокачивался на неприятно-прохладную стену рядом с ней, немного опускаясь вниз. Такое неприятное и саднящее чувство пришибленной грусти не заставляло плакать или рыдать, на всё это просто уже не хватало ни нервов, ни слёз. Однако оно оставляло после себя ощущение некой светлой грусти и легкой меланхолии, благодаря которым юноша и оставался просто сидеть возле квартиры лучшего друга, невольно представляя момент, когда снова подойдёт к этому месту и поймёт, что замок навечно стал для него закрыт, ведь хозяин дома ему никогда больше не откроет. Он так и останется немо сидеть рядышком и сглатывать несколько неприятный ком в горле, с болезненным трепетом в сердце ожидая, когда это всё таки случится, когда же на самом деле нужно ради встречи с Фином идти не сюда, как раньше, а на кладбище.       Поэтому когда деревянная конструкция неожиданно захлопывается от лёгкого сквозняка внутри подъезда, Эстония так вздрагивает во второй за сегодня раз, застывая на месте. Пара секунд, и омега тут же встает на ноги, несколько робко и с неким подозрением хватая правой кистью ледяную на ощупь ручку, осторожно опуская её вниз и дёргая на себя, открывая входную дверь. Прибалт нисколько не знал, что Фин, оказывается, забыл запереть всё после того, как бежал из квартиры со своим одноклассником, оставляя на длительное время дом без малейшего присмотра. Из-за этого европеец с испугом в душе быстро снимает обувь и запирает дверь обратно, тихо обходя все комнаты и проверяя их на наличие какого-либо постороннего присутствия соседей, либо же воров. Но квартира осталась совершенно нетронутой, всё осталось на своих местах, если учесть, что северянин редко переставляет что-то между собой. Поэтому всё осталось ровно таким же, как Эст его и запомнил, потому и включил свет в одной из комнат, проходя в личную комнату альфы. — ~"Nii imelik... kas keegi pole tõesti midagi varastanud? Noh, ei midagi, nüüd ei varastata rohkem... (Так странно... неужели и вправду никто ничего не украл? Ну ничего, теперь и не украдёт больше...)"~ — в то же мгновение проносится в мыслях юноши и тот снова осматривается, понимая, что больше не хочет уходить к себе домой. Он в любом случае не станет ничего брать из чужого жилища себе, Зимней стране не нужны финские деньги, одежда, или же важные документы. Поэтому и воровать что-либо не имеет смысла, даже наоборот — пока омега тут, он сможет присматривать за квартирой одноклассника столько времени, сколько понадобится, дабы она окончательно не покрылась "коркой льда" и пылью. Закрывая плотно шторы и проверяя все окна вместе с выключенным газом и водой — эстонец хорошо позаботился о том, чтобы здесь всё было безопасно и приятно глазу, таким образом ещё и немного сбивая своё состояние депрессии чем-то поистине интересным и полезным. В доме финна не было проблем с проводкой, однако всё ещё чувствовался этот неприятный, пробирающий до мурашек, холодок, вынуждающий прибалта вновь вернуться в комнату северянина, выключая во всех остальных помещениях свет после того, как он вымыл руки и лицо, испив немного воды на кухне. Больше здесь, собственно, делать было нечего, покопаться немного в чужом телефоне или компьютере было весьма заманчивым предложением, но на сегодня юноша слишком устал, в какой-то момент открывая стеклянные двери и выходя на балкон.       Холодный, но всё такой же свежий и необычно-приятный воздух тут же обернул собой тело эстонца и проник в остальную часть комнаты, проветривая её. Было невероятно морозно находиться в подобном месте всего лишь в легкой растянутой футболке и даже без нижней части одежды, как таковой. Всё потому что в грязной повседневной форме, что предназначена только для школы и выхода в парк, европеец не хотел находиться в чистом доме, пусть хоть и не совсем своём. В любом случае не хотелось садиться куда-либо или опираться на что-то, когда твоя верхняя одежда настолько для этого не подходит, поэтому было принято решение переодеться. И поскольку ничего другое Эстонии бы не подошло, он надел на себя ту самую легкую чужую майку Фина, на которой всё ещё остались небольшие пятна его собственной крови, вытекающей из раны на животе, поскольку она достаточно хорошо скрывала нижнюю часть тела, для которой ничего толком не нашлось. Именно поэтому, стоя на жутко холодном балконе и мелко дрожа что от пониженной температуры, что от чувства неимоверного стыда и вины за все свои действия, юноша тем самым приводил свои мысли в порядок, дабы они не сбивались чем-то грешным и неправильным. Всё же, уходить было слишком поздно, за окном сильно стемнело и дорогу было практически не видно. И только через минут 20 соизволили включиться уличные фонари, из-за которых можно было, правда, увидеть лишь часть ото всей улицы, ведь всё остальное будто поглотила тьма, заливая небесной водой из серых туч. Они затянули собой всё небо, до сих пор где-то вдали слышался гром, однако от страшных и тяжёлых мыслей омегу будто бы спасало ощущение знакомого тепла рядом. Будто бы прямо сейчас рядом с ним снова стоит Финляндия, правда, незримо. Что выцветшая длинная футболка — эдакие перманентные объятья, что не позволяют юноше окончательно загрустить. Остальные назвали бы состояние прибалта просто нытьем без причины, мол, он просто "страдает" на глазах несуществующей публики, выставляя себя "несчастным" и "брошенным", не способным даже на настоящие, искренние чувства.       Сам Эстония тоже об этом думал. Думал, что сказал бы ему Россия или более одногодичные брат и сестра: Литва и Латвия. Назвали бы "бестолковым трусом", или же пожалели, сказав такую распространённую ложь, как "всё будет нормально"? Может, они вообще бы сочли его состояние, как простой обман, ведь на данный момент прибалт остался не на улице под дождём, а в сухом и более тёплом доме, чем высеченная в глыбе льда комнатка. Да, конечно, разумеется Эст врёт. Врёт, в какой-то момент садясь на край небольшой кровати посреди комнаты и опуская взгляд немного вниз на пол, пытаясь уже хотя бы чувством стыда перед кем-то за самого себя привести сознание в более лучшее состояние. Перестать думать о чём-то страшном и плохом, в какой-то момент лишь глубоко вдыхая воздух от небольшого защемления чего-то в сердце, чувствуя, как становится тяжело дышать. Свет в последней комнате уже давно погас, осталась лишь кромешная темнота и давящая на сознание гробовая тишина. — M-miks Soome, miks sa... (Ну п-почему, Фин, почему именно ты...) — тихо и на гране очередного нервного срыва шепчет для самого себя юноша, затем тут же затихая, зажмуривая глаза. Как же, всё таки, сложно было уберечь самого себя от противных мыслей о чём-то жутком. Их ничем не затмить, по их вине слёзы снова начинают собираться на глазах, пока пальцы судорожно сжимают в руках одну из найденных тёмных кофт хозяина квартиры, пытаясь вжать её настолько сильно к себе, чтобы хоть на секунду заглушить эту странную боль, перемешанную со страхом. Как же в самом деле было страшно терять кого-то после родной сестры, холод от уже порядком закрытого балкона всё равно ощущался в воздухе, сковывая тело. Слеза одна за другой падали куда-то вниз, наконец прибалт признал сам себе то, насколько боится в самом деле потерять лучшего друга, единственного не кровного альфу, что относился к нему хорошо и по-настоящему ценил. Из-за этого ослабленное тело не выдерживает ещё и боли в спине от дневных похождений и нагрузок, в следствии чего, через пару минут, легко падает на поверхность чужой постели, продолжая вдыхать приятный и незамысловатый запах чего-то очень знакомого и свежего. Как воздух за окном, где-то там, на сырой улице. Сто раз эстонец уже себе повторял на уроке биологии, что с ним что-то не то, раз запах альфы не действует на него так же, как на остальных омег, не возбуждает и нисколько не заставляет "терять голову".       Всего лишь заставляет расслабиться даже в самом разгаре панической атаки ото всех набережных мыслей об ужасном, успокоиться и в конечном итоге провалиться в сон, уже и не замечая, как где-то за спиной перестал шуметь ночной дождь и немного расступились тучи. Это было ведь намного лучше, чем опустевшая и холодная, родная квартира, дарующая только чувство одиночества и страха, осталось только согласиться...

***

      Утро следующего дня началось с лёгкого постукивания дождевых капель по металлическим подоконникам множества домов. Они слетали вниз и силой ударялись об твёрдую поверхность, благодаря чему многие люди и просыпались, выходя из сладкого сна под действием раздражающего звука. Злились и ложились дальше, пытаясь тщетно окунуться вновь в омут галлюцинаций подсознания, в конечном итоге просто сдаваясь, понимая, что сейчас всё равно надо вставать на работу или же в школу, пусть, и намного раньше будильника. Но некоторых это совсем не раздражало, даже наоборот — кому-то настолько нравился дождь, что люди специально одевали как можно теплее весенним днём лишь для того, чтобы подольше погулять в столь необычную погоду, радуясь ею, как довольно редкой, что только могла встретиться в жизни в данных краях. Именно гром, молнии и сильный ливень. Казалось, что только недавно точно такая же участь постигла данные земли, однако нет.       Шум дождя разбудил Эстонию тоже. Однако как и в случае со вторым типом людей, это совсем его не разозлило. Скорее, только чем-то разочаровало, хоть сам свой сон омега нисколько не запомнил почти сразу после пробуждения, слегка приставая на одном левом локте и протирая правый глаз, синяк с которого сошёл практически полностью и без следа. В воздухе до сих пор витала необычайная тишина, улёгшись обратно на прогретое место, юноша мог продолжать наслаждаться ею хоть целыми часами, вдыхая незатейливый аромат вокруг, только сейчас, кажется, понимая, что он до сих пор обнимает и прижимается верхней частью тела к чужой тёплой толстовке, окрашенной в какой-то чёрный цвет смолы. Она была так приятна на ощупь, что прибалт ещё минут десять просто лежал на одном месте и отдыхал после вчерашнего, восстанавливая своё ментальное здоровье. Сегодня ведь ещё в больницу путь лежит, нельзя было допускать себе сорваться ещё и там, как чуть того не произошло вчера. Идёт второй день, как Финляндия всё ещё находится в коме, однако Эст, всё ещё надеясь на лучшее, не знает об этом, думая, что альфа уже должен был выйти из своего состояния в более осознанное и реальное. Потому и встает с места, немного потягиваясь и выгибаясь в спине до лёгкого хруста, уходя в ванную комнату из основной. Чуть краснея, он решил не зацикливаться подолгу на том, что только что произошло и как проснулся вообще, вчера отключаясь достаточно быстро, чтобы за всего мгновения до окончательного выхода из царствия Морфея почувствовать себя так, будто бы он снова находился в мягких объятьях Фина, как раньше, совсем недавно до всего этого.       Успокаивающих и, почему-то, желанных, эстонцу нужно было как можно поскорее обо всём это забыть, переодеваясь обратно в свою привычную форму, оставленную вчерашним днём на одном из стульев. И как только все приготовления к новому рабочему дню были завершены, Зимняя страна, чуть покопавшись в небрежно брошенной на пол сумке своего одноклассника, нашёл там нужные ключи от входной двери, коими и закрыв чужую квартиру тогда, когда пришло время выходить. Постоянно поправляя на плече школьный портфель, юноше ещё было необходимо быстро заглянуть к себе домой, дабы переложить все предметы в рюкзаке на другие и полностью приготовиться к этому дню. Даже если одной скорой перебежки с одного двора многоэтажки до другой было достаточно, чтобы вновь обдать тело страны сильным холодком, заставляющим чуть ли не стучать зубами, чувствуя внутри тошноту. Всё же, оделся он вчера в школу весьма и весьма легко, хоть и прекрасно зная, что дождь в любом случае вернётся в ближайшее время. Но раз это уже произошло, жалеть не о чём, всё равно ведь достаточно быстро приодевшись уже в родной квартире, Эстония смог поскорее выйти в школу, ощущая себя теперь внутри действительно не так, как всего несколько часов назад до сна. Более бодрым, счастливым в душе и не таким грустным — депрессия стала отступать назад, хоть европеец и понимал, что чуть что, и она вернётся вновь, с ещё большей силой. Если, конечно, что-то не убьёт её только наверняка, испепелив без остатка. Однако в школе, как весьма скучных и по большей части молчаливых уроках, данного "чуда" было не сыскать. Что взять с классного окружения, в котором даже учителя не знают, что сказать, так как весь последний учебный год подходит к концу, больше учить этих детей нечему. Ровно так же, как уже и пугать им чем-либо, прожужжав все уши об "важных экзаменах", никто не станет спорить с тем, что им уже лично надоела вся эта тема. Никто не пытался тронуть прибалта, как-то задеть его, или же унизить — ученики вокруг казались как будто вялыми от погоды вокруг, но юноша отчаянно надеялся, что это совершенно никак не скажется на Финляндии, ведь если подобный сильный дождь за ночь и утро так смог поменять всем настроение, возможно, он навредил так-то и ему.       А потому как можно в большей спешке отсидев все семь уроков, Эст не стал дожидаться воспитательного часа, почти сразу отпрашиваясь с него и быстро покидая территорию школу ради похода в больницу. Очередного. Однако теперь далеко не ради того, чтобы проверить Россию и Беларусь — в его душе теплилось всё ещё несколько колкое и болезненное этим чувство некой радости, трепета, страха ожидания и, наконец, даже лёгкой паники, смешанных всех вместе в безумный "коктейль". Он оседал в сердце и снова вынуждал его биться быстрее, успокаиваясь лишь в тот момент, когда белоснежные глаза в который раз видели Финляндию на своём привычном месте сейчас, понимая, что его никуда не увезли, он всё ещё в порядке. Альфа выглядит всё так же спокойно и умиротворенно, как самый настоящий мертвец, вот только, присаживаясь с обратной левой стороны пострадавшей страны, нежели вчера, младший европеец пытается найти слова для продолжения своего недавнего монолога, вновь тихо приветствуя северянина, очень осторожно касаясь его покалеченной и сломанной в предплечье руки, ощущая слабый и еле заметный пульс. Теперь прибалт наверняка знал, что погода абсолютно никак не повлияла на его друга, с ним всё в порядке. Даже окровавленные бинты не так давно сменили на более свежие и новые, наверное, ещё утром. Ото всех этих мыслей, что только остались в голове омеги после вчерашнего небольшого выгорания, Эстония чутка еле слышно посмеялся, продолжая рассказывать финну о том, как прошёл его день и что случилось за всё это время, как изменилось практически всё окружение в его школе после того, как старшему удалось таки поставить Швецию и Норвегию на место. Пусть слишком и дорогой ценой. В любом случае ведь ему удалось достичь своей мечты, и плевать юноше на то, что Фин его сейчас, якобы, не слышит из-за своего коматозного состояния. Он слышит его, на самом деле, прекрасно. — Hah, sul pole aimugi, kui mõnus ilm on nüüd akna taga. Lõhn on peaaegu sama, olete mõnevõrra sarnane... (Хах, ты не представляешь, какая приятная сейчас погода за окном. Едва ли запах не одинаковый, вы чем-то похожи...) — неспешно продолжает прибалт, спустя время понимая, что просто уже пытается в который раз сдержать свои эмоции и вернуть обратно улыбчивую гримасу лица, дабы никого не разочаровывать. Лёгкая улыбка на его губах начинает медленно превращаться в эдакий оскал сожаления и печали, однако быстро беря осколки своего самообладания в руки, Зимняя страна снова, тихо прокашлявшись, доводит своё рассказ до некоего конца, не желая никак его завершать.       Всего лишь аккуратно опускается на медицинскую койку верхней частью тела и слегка опирается обеими локтями на её край, стараясь не задеть лежащего на ней Финляндию, так как его скамья была несколько пониже, чем то, что в срочном порядке выкатили из реанимационной палаты, так и оставив здесь. В такой дождливый день больше ничего и не хотелось кроме того, чтобы просто так и остаться рядом с важной для себя страной...       — (Продолжение следует...) —