— Твёрдый хрусталь —

***

      Тишина. Такая успокаивающая и умиротворённая, практически ничего не прерывает её. Обволакивающая сознание и заставляющая на мгновение полностью забыться — Эстония уже не помнит, сколько находится здесь. Несколько минут, час, два часа? А может, время на часах и вовсе неправильное, оттого стрелки так быстро и набирают свои обороты? Не может ведь быть такого, что он просидел возле койки Финляндии целых три часа: юноша, может, и не заскучал бы, но достаточно долго испытывал бы эмоциональный дисбаланс, от чего не смог бы находиться тут более 60 минут. Однако с некой досадой глядя на время своего телефона, омега всё же понимает, что слишком надолго остался и, наверное, ещё как мешает работникам медперсонала. Нужно было собираться, идти домой как можно скорее, вот только как этого не хотелось в душе. Здесь так спокойно, тихо, приятно — зачем вообще теперь выходить на эту светлую улицу, отправляться домой и идти после в школу, если тебя ждёт там лишь разочарование? Никто с тобой не поговорит, не обнимет и не успокоит, сказав простое "Всё хорошо". У эстонца, в конце концов, и так есть свой молчаливый слушатель, надо ли ещё? Пусть даже и находящийся в коме.       Но Эст знает, что это не так. Он знает, что северянин его слышит. Может, Фин и вправду не реагирует на его касания, не отзывается на речь, своё имя, но наверняка чувствует чужое присутствие рядом с собой, юноша достаточно много читал о подобном повреждении мозга, чтобы перестать верить в это. Слух — последнее, что отключается в организме человеке. А потому сейчас он снова рассказывает альфе что-то. Да, немного запинаясь от волнения и беспокойства сказать что-то не то и чем-то разозлить финское сознание. Да, слегка сжимая холодную, сильно поцарапанную кисть, пытаясь тем самым унять крайне неприятные чувства, заводящие в тупик. Но всё же делает это, не смотря на то, что Эстонии плохо. До сих пор, даже не смотря на то, что сегодняшним утром, кажется, всё прошло и немного спали ужасные мысли. В голове всё равно стоит легкий гул белого шума, как только комната вновь наполняется мертвой тишиной после того, как скрипучая каталка первой помощи проехалась мимо входной двери в палату. Благо, это был не единственный звук за всё время — несколько назойливо пиликающий кардиограф тоже действовал на нервы так же, как и отсутствие любых звуков вокруг. Вот только этот звук не был чем-то прямо раздражающим, может, только пугающим и каким-то привычным. Юноша его уже не раз слышал, давно привык вслушиваться в этот электронный ритм сердца, мысленно надеясь, что он сейчас просто не оборвётся. Из лёгких вырывается тихий и еле слышный вздох, измученные усталостью от переживаний глаза переводятся в сторону финна, пока омега наконец не встает с места, подбирая рядом лежащую сумку и цепляя ремень на плечо. Часы пробивают ровно 18:00, когда прибалт таки находит в себе смелость в последний на сегодня раз положить свою тёплую кисть на истерзанное машиной и предательством тело, начиная уходить. — Ma arvan, et mul on aeg lahkuda, Soome. Vabandust, et ma ei saa kauemaks jääda, homme on kolmapäev, üsna raske päev, hah... (Думаю, пришло моё время уходить, Фин. Прости, что не могу остаться подольше, завтра как раз среда, довольно сложный денёк, хах...) — всё, что смог выдавить из себя младший европеец, прежде чем на пару секунд замолчать, обдумывая свои последующие слова. Оставаться здесь, в больнице, больше не было сил, да и к тому же, он бы только лишний раз мешал своим присутствием, а так, эстонец сможет прекрасно всё обдумать и дома, возможно, наверное, даже не у себя в родной квартире. Из-за этого дар речи будто бы отнялся, стало трудновато дышать, так как в любом из случаев вся ситуация эта казалась до ужаса странной и чем-то едва ли не наглой. Снова прийти в чужой дом просто так — мог ли что-то более непривычное для себя придумать омега, сказали бы это ему раньше? Вот только делает это юноша не для себя, по-крайней мере, и для своего друга тоже.       А потому всё же встав с места, прибалт поспешил как можно более быстро выйти из больницы, лишь тихо попрощавшись с Фином. Ни на какие вопросы он сейчас не даст ответа, всё в окружении было, как в неком тумане. Мир вновь начал терять свои белые краски, однако всё же сдерживая тщетную надежду внутри себя, европеец продолжает стараться думать только о чём-то хорошем, искусно минуя любые мысли о возможной смерти его одноклассника, осознавая, что даже свежий ветер не может ему заменить ту самую атмосферу в белой палате. Тихую и спокойную. Молчаливую и будто бы чем-то отсыревшую изнутри...

***

      Спать сегодня спокойно просто не представлялось возможным. Как будто червями, тревога поедала всё изнутри в хрупком тельце омеги, оставляя после себя состояние некой изжоги в области солнечного сплетения, только усугубляя положение Зимней страны. Ему больно было уже находиться в собственном доме, учитывая то, что юноша сам решил вернуться сюда после присмотра за квартирой друга, дабы не показаться наглеющим и положившим глаз на чужие личные вещи. Тут было будто бы всё не так. И воздух не такой, и сам интерьер, хотя их с северянином комнаты, на удивление, отличаются лишь цветовой гаммой и несколько иным расположением всех вещей. В любом случае в родном и давно знакомом жилище теперь было тяжело даже дышать, Ведь едва ли стоит прикрыть глаза, как сознание рефлекторно начинает "будить" тебя, не давая заснуть из-за крайней тревоги. Нет, что-то обязательно пойдёт не так. Но что? И... почему? Разве что-то должно свернуть на чёрную полосу жизни, если же сейчас все события идут пусть и не в лучшую сторону, но определенно не худшую? Но это ведь только сейчас, не правда ли? А что будет потом? Что, если он не переживёт это сотрясение мозга, просто которое Эсту врачи решили особо много не говорить во избежания лишних волнений? А если старшему станет только хуже? В разы хуже. Может развиться деменция, паралич некоторых конечностей, отказать какое-то из органов чувств, и Фин никогда после этого не сможет увидеть или же услышать своего одноклассника. Как это всё ужасно звучит.       — K-kurat, neetud, ei, see pole tõsi, seda ei juhtu temaga kunagi! (Ч-чёрт, черт, нет, это всё неправда, такое не может с ним случится!) — в который раз за сегодня отчитывает себя за подобный пессимистический настрой европеец, в то же мгновение приподнимаясь с кровати, дабы прийти в себя. Однажды подобные каверзные вопросы точно убьют его, если всё не станет лучше. Это было начало третьего дня, благородная никта тёмной среды. Время на часах показывало примерно полночь, идущая к часу ночи, где-то за окном слышался тихий шелест молодых листьев деревьев и завывание ледяного ветра. Казалось бы, что нужно было просто успокоиться и отправляться спать, забыться в своих мечтах и надеяться на лучшее. Если бы, только, всё было настолько просто и легко. Всего лишь лечь на удобную ровную поверхность кровати и закрыть глаза, не думая ни о чём плохом. Даже о том, что твой единственный и лучший друг в опасности. О том, что прямо сейчас он, должно быть, мучается тоже, не имея возможности выбраться из своей "замкнутой реальности". Что не может так же позвать эстонца, как тот его, прося о помощи где-то в глубине своего сознания. И наверняка очень скучает, от чего в полупустой тёмной комнате с гробовым "спокойствием" слышится тихий всхлип. Который день подряд так, кто вообще мог бы подумать, что всё так завершиться. Так ужасно и даже чем-то очень трагично, будто бы это всё история, написанная на листе страницы книги. Как пьеса оскорбленного жизнью писателя, что пытается теперь отыграться на своих "персонажах", постепенно убивая их один за другим. Сначала те две девушки, после психика Швеции вместе с безнаказанностью Норвегии — Эстония просто боится, что станет следующим таким. Тем, у кого отберут самое, должно быть, дорогое сейчас в жизни, того, что подарил это самое стремление жить. Показал, что это нисколько не ужасно, не страшно и не унизительно. Все просто постоянно глумились с прибалта, кому ещё оставалось верить в данной ситуации раньше? К сожалению, уже бессмысленно было винить во всём своих нерадивых одноклассников. Швед со своим "другом" уже получил по заслугам, было попросту незачем тревожить их вновь для того, чтобы ещё больше утащить в грязь. Омега не хочет уподобиться зверям. Не ищет каких-то сложных путей для достижений своих мечт, просто просит об одном и том же.       В конце концов, европеец встает с кровати. В тщетных попытках успокоиться и всё же улечься спать, он понимает, что не может этого сделать всё равно. Точнее, даже если Эсту и удастся провалиться в сон, он выйдет из него всего через полчаса или час, снова попав в очередной кошмар. "Они скоро доберутся до меня в реальности, хоть и сами были созданы из неё" — тот самый ответ на безобидный вопрос своего одноклассника до сих пор преследует измученное сознание, какой день подряд прибалт не может просто отдохнуть. Разве ли он и вправду так много просит, всего лишь надежду на то, что с Финляндией будет всё в порядке. Терять ещё одну близкую страну вовсе не хотелось. Вновь видеть смерть, боже, как её много. Холодное присутствие чего-то невиданного далеко ранее стоит где-то за спиной и пристально наблюдает за омегой, пока тот снова выпивает необходимые сейчас таблетки успокоительного и запивает их водой, всё же, в почти кромешной темноте, проливая пару прозрачных капель себе на одежду. Сначала отец, после уход Украины и смерть былым семейным дружественным связям, затем авария и погибель Беларуси. Теперь, ко всему этому, присоединился ещё и финн. Как низко сейчас было бы просто смириться со всем и продолжить беспомощно рыдать, но что правда юноша может сделать сейчас? При этом, постоянно ощущая присутствие чего-то очень рядом, чуть ли не хватающим за плечо в любом удобный момент. — Jah mis?! (Да что?!) — в какой-то момент срывается из языка прибалта, когда он в очередной раз резко поворачивается на непрекращающийся томный гул откуда-то позади, не выдерживая. Не хотелось бы в данный момент как-то сильно кричать и тем самым будить соседей, но подобное напряжение вокруг становилось просто невыносимым. В то же мгновение, всё прекратилось. И странный белый шум, и даже стал слышен звук многообразной природы за тонким окном. Голоса в голове, что Эстония запомнил ярче всего, полностью затихли, и нет, это была не шизофрения. Он не такой, как его недруг. Просто в полной тишине навстречу с разными мыслями мозг вспоминал и отдельные фразы, сказанные когда-то ранее. Они казались будто бы громче, чем всё остальное в подсознании, поэтому заставляли мелко вздрагивать каждый раз, если это был крик СССР, либо же смех старших сестёр над чем-то, их просьба к брату по поводу чего-то. Обрывистые и очень короткие предложения, напоминающие просто неразборчивые редкие звуки, теперь к ним добавился и более знакомый приятный голос, произносящий в гробовом мраке и тишине при воспоминании одно единственное слово — краткое имя эстонца. Будто бы зовущий его откуда-то, тяжело вздохнув от безысходности, Зимняя страна смог только присесть на небольшой диван рядом с собой, всё ещё находясь на кухне, молча закрывая лицо руками от возобновившегося потока мыслей.       Он просто мучается здесь. Каждая минута казалась часом, пребывание в "родной" и "любимой" школе — Адом. Невероятным. Каждый день собираясь туда, омега думал чаще всего о том, как поскорее уйдёт восвояси, и один из таких "возвращений" чуть не стал для него последним. Бог знает, что приключилось бы тогда, если бы Фин просто опоздал, или же вовсе не зашёл за одноклассником проверить его состояние. Холодный, бездушный труп, слабо качающийся на верёвке посреди комнате на люстре... можно ли вообще придумать более жалкую участь для молодой страны? А теперь они поменялись с Фином местами. Конечно, не буквально, но в данный момент на одре смерти лежит именно он, а не балтиец. Безобидно намазывая на свежий хлеб масло, омега просто не может думать не об этом. Не о чём-то тяжёлом, всё равно вряд ли удастся переключиться на что-то иное. В классе его и подавно стали называть "хамским ребёнком" да "слишком высокомерным идиотом" просто за то, что он научился бороться за свои права, не отвечая обидчику просто слезами, как раньше. И труда особо не составляло догадаться, кто именно распускал подобную информацию в целью пристыдить и "поставить на своё место". Хотя может, Эст и вправду стал каким-то "холодным" ко всем, кто его раздражает. В том смысле, что его характер существенно изменился: если раньше можно было просто ударить его по лицу и не ждать ничего взамен, то сейчас европеец не отступит просто так. Даже прекрасно зная, чем может закончится всё это. Болью и кровью — впрочем, как и практически всегда. Вот только обидчику не будет от этого издевательства весело. Хотя бы просто потому, что физическая боль мало, что общего имеет с моральной в таких ситуациях. Только злость и жажда мести могут сильно огорчить, но с ними прибалт тоже смирился, понимая, что в руках северянина он в любом случае забудет обо всем гнусном и будет радоваться своей жизни, радуясь судьбе за то, что она позволяет именно сейчас и именно в данный момент просто пройтись вместе со своим лучшим другом куда-либо. Как же Эстония ему благодарен.       За абсолютно всё, что Фин сделал хорошего для него — даже за просто то, что когда-то альфа ненавязчиво предложил пройтись вместе до дома, хотя наверняка это не входило в его планы. И за тот несчастный пьяный поцелуй омега тоже вовсе не зол на северянина. Было как-то нечестно признавать это именно сейчас, но ему хоть и не понравилось данное насилие полностью, чувства, что финн подарил ему в тот момент, были поистине невероятными. Слишком, чтобы отрицать уже сейчас то, что бледные большую часть времени щёки юноши совсем слегка покрылись тёплым румянцем, что ещё долго оставался на лице хозяина квартиры, пока он завтракал. Эстония готов был уже простить лучшему другу всё, что только мог, учитывая то, что старший европеец очень изменился. Лишь бы он только не умирал. — Эй, Эсте, күт! Салам иштериң кандай? Сиз кандайдыр бир жол менен... депрессияга кабылган окшойсуз, же бир нерсе. Сабактарды кайрадан кечигип жатасызбы? (Хей, Эст, подожди! Привет, как твои дела? Выглядишь как-то... подавленно, что ли. Опять допоздна уроки зубрил?) — внезапный говор в стороне от себя вывел юношу из собственных заблуждений, заставляя обернуться немного в сторону. По правое плечо от себя, пытаясь догнать, шёл его младший брат Киргизия. Но хоть он был и "младше" него, ведь так просто было записано в бланке документе на поступление в школу для удобства родителями в распоряжении всех детей в разные классы, второй омега был куда выше своего родственника, хотя это и не было заметно на первый взгляд — всего примерно десяток сантиметров, а Эст уже чувствовал себя коротышкой. — Нет, всё в порядке, Кирз. Я просто... в последнее время думаю много о чём... — тихо произнёс в ответ прибалт, после чего младший европеец на секунду замолчал, думая о своём. Может, покажется несколько грубым, что он так просто начнёт сейчас врываться в чужое личное пространство и задавать всяческие неприятные вопросы, но промолчать киргиз тоже не может, видя, как его брат страдает. При чём, прямо на глазах. — Тебя снова Финляндия с Норвегией обидели? Россия когда-то говорил, что вы очень не ладите с друг другом, они снова ранили тебя, Эсти? — с долей беспокойства всё же спрашивает паренёк, по вине чего сердце Зимней страны пропускает болезненный удар. Так сложно было по сей день всё ещё слышать о том, как некоторые считают друга эстонца врагом для него, пытаясь отгородить от возможной "опасности". Но в этом не было нисколько вины Киргизии: скорее всего, Росс сказал ему об этом всём ещё в то время, когда вся эта информация была правдой, что и запомнил на долгое время омега.       Однако гнетущая тишина всё равно образовалась сама собой. Было несколько сложно теперь продолжать диалог, ведь в который раз думая о всех своих ошибках, прибалт попросту медленно умерщвлял себя внутри, понимая, что такими темпами обратно к Фину не вернётся, как обещал вчерашним днём. Из-за этого киргиз начинает быстро искать альтернативные пути построения своих слов, несколько неловко улыбаясь и отводя взгляд в сторону, попутно увеличивая скорость своего лёгкого шага, дабы успеть за родственником в школу. Должно быть, он снова ошибся. — Мы давно уже с ним не враги — Фин мой лучший друг, и недавно, после ссоры со Шве, его... его сбила машина... — ещё более подавленным и тихим голосом на последних словах отвечает юноша, после чего и вовсе приостанавливает шаг, нехотя больше продолжать идти вместе с братом. Сколько можно, спасибо хоть на том, что Кирз не стал издеваться и называть пострадавшего северянина "парнем" Эста, ещё больше тем того добивая. Ведь если бы Зимняя страна действительно любил бы финна, возможно, попросту вновь срывался лезвием на своих руках, не пережив подобную утрату в жизни. Хотя чем сейчас его нынешнее состояние отличается от этого? Правильно — лишь отсутствием холодного лезвия. Снова он альфу так не подведёт. — Ох... п-прости, Эст, я не знал! Не знал, что... впрочем... ладно, извини. Должно быть, с тобой на эту тему и так многие поговорили, я не хотел её затрагивать. Наверное, нам лучше сейчас просто добраться до школы и уже там разойтись, как думаешь?... — подобный резкий ответ старшего брата явно сумел немного "порезать" душу тюрка, задевая её, от чего тот почти сразу начал просить прощения, на мгновение снова заминаясь. Всё таки, не хотелось иметь ещё больше проблем с того, как эстонца можно было попытаться только больше вывести из себя, а потому предложив молча пройтись до нужного места назначения, парень довольно ловко выкрутился из неудачного положения, чутка прикрывая и без того слегка узкие глаза, еле как видя дорогу перед собой. Решив не трогать за живое и больное Балтийскую страну, киргиз продолжил просто идти в заданном направлении, не проронив ни слова даже тогда, когда Эстония ничего ему не ответил, что было тут же списано на обиду и злость.       На самом деле, юноша молчал, попросту думая о своём, так и не решаясь ответить младшему из-за некоторых колебаний и нерешительности, так и "прощаясь" с тюрком на развилке школьных коридоров, уходя к лестнице наверх. Сердце невероятно жгло изнутри, было очень сложно сдерживать все эмоции внутри себя, однако упорно держась и всё ещё стараясь выглядеть холодно и отчуждённо со стороны для личной самозащиты, как когда-то Фин, европеец без какого-либо страха прошёл в свой класс на первый урок, снимая немного тяжёлый портфель с плеч. Теперь уже не заботили никакие одноклассники, учителя и прочее-прочее, что могло только безвозвратно испортить настроение на целый день. В уме были лишь предстоящие уроки и чувство чего-то крайне тяжёлого в грудной клетке, давящего со всей силы внутрь, не давая нормально вдохнуть воздух, учащая, тем самым, дыхание. Что греха таить — просиживать штаны на, по сути, последних своих уроках в этом учебном году, чертовски сильно не хотелось, лучшим решением сейчас было просто выйти обратно на прохладную и потускневшую от серых туч на небе после весеннего дождя улицу, вдыхая свежий ветерок. Как этого сейчас не хватало, простой расслабленности, за которой не стоит ничего опасного или жуткого. Что ты сейчас придёшь домой и тебе позвонит кто-то из родственников, дабы сообщить, что твоя сестра "не совсем" в порядке. Что сейчас после этого, как когда-то рано в детстве, в комнату зайдёт отец и с прискорбностью сообщит, что твоя мать умерла и больше никогда не встанет со своей постели. Ожидать можно всего, что угодно, в такие моменты, а именно сейчас, — в полной и внезапной тишине всего класса во время очередного крича строгой учительницы, — так и подавно. И как правило, самого ужасного и страшного. Это ощущение просто отвратительно во всей своей красе. — Эстония Краснов, над чем опять задумался? Все твои одноклассники уже собираются переходить в другой класс, я сейчас этот буду закрывать. — с некой потешностью и, одновременно, строгостью спрашивает Астра Лоуренс, после чего её легкая ухмылка спадает с лица, как только она замечает в ответ на свои действия только молчаливый кивок и эстонец встает с места, начиная немедленно собираться. Ручка, тетрадь, книги — кажется, европеец стал менее скрупулёзно относиться к учёбе. Не то, что раньше, нося с собой буквально чуть ли не всё, что может случайно пригодиться во время любого урока. Это могло, конечно, как и радовать, так и весьма настораживать, так как коротко ответив на вопрос учительницы простое "Всё хорошо, не волнуйтесь", юноша поспешил покинуть помещение как можно скорее, едва ли его успели бы окликнуть ради пояснений ситуации.       Не хотелось вовсе ни с кем разговаривать. Каждый, кто пытался это сделать, включая Россию, получал лишь сухой обрывок ответа, и не совсем от того, что Эст стал слишком "токсичным". Ему просто не хотелось, чтобы с ним кто-то разговаривал, это было несколько даже неприятно, ведь отвлекало от всяческих мыслей и прочтения нужного параграфа. Да, может, сознание Зимней страны и придумывало просто ужасные вещи, но постоянно думать только о них было всё же лучше, чем выслушивать бесконечное нытье ленивых одноклассников и их жалобы на всё. В тому же, выслушивать банальную формальность от лица близких стран-родственников тоже не особо хотелось — что такого необычного он познает после слов "Эст, ты в порядке? Может, мы поговорим о чём-то веселом"? Вновь услышит в ответ давно надоевшую формальность вроде той, что люди говоря друг другу в надежде "успокоить" и как можно быстрее вывести другого человека из депрессии, просто не мозолить себе глаза? Да, конечно: разумеется, что это был акт помощи, на самом деле половина тех, кто пытался тщетно что-либо узнать о состоянии своего одноклассника, просто волновались и в этом нет ничего такого. Ничего такого ужасного и лживого, чего немного боится юноша. Они просто хотят ему помочь, узнать, что не так, и применить свои усилия ради того, чтобы вывести хотя бы на время омегу из холодного и мрачного состояния. Но, увы, Эст далеко не альфа или бета, чтобы играть "роль жертвы" и его все жалели в таком случае по-настоящему, принимая за "очень чувственного" и, тем самым, "классного". На такое способны Швеция с Норвегией и Генри, делать вид, что ему "плохо просто так" или даже по определённой причине прибалт не соглашается. Наотрез. Он привык страдать в одиночестве, либо же пытаться выйти из этого состояния рядом с тем, кто ему дорог. Больше балтийцу ничего не нужно. Совсем. Ведь зачем иметь огромную популярность лишь для того, чтобы пользоваться своими "подопечными" и захлёбываться в лучах фальшивого и настоящего внимания, если достаточно только одного такого "луча" от совсем другого человека? Коли в достатке будет едва ли не всего-то обнять кого-то важного и любимого, вдохнув родной запах чужого тела и на мгновение замолчав, ощущая на глазах слёзы от долгой разлуки. Такое болезненное и, одновременно, приятное чувство, потихоньку сводящее с ума молодой разум. Относительно людей молодой.       Поэтому сидеть на одном месте Эстонии так трудно. Сердце тянется куда-то не сюда, не в школу, а совершенно наоборот — на улицу, на долгожданную свободу. Туда, где его уже больше ничего не будет сдерживать школьными правилами и он сможет без каких-либо вопросов окружающих отправиться в нужное место. К концу всего дня Зимняя страна уже порядком жалел, что, возможно, даже несколько грубо отзывался в ответ ранившим его хотя бы раз когда-то людям, не желая ни с кем заводить заведомо пустой диалог. Он просто не хотел быть для них "грузом", не хотел тратить лишнее время и тем самым раздражать, ведь от омеги всё равно ничего толкового услышать в такое время нельзя было. Даже посмеяться тут не с чего для остальных одноклассников. Скука постепенно одолевала тело, стало сложно сосредотачиваться на чём-либо, и прекратить данное состояние необходимо было как можно скорее, пока острые иглы бесконечных переживаний вновь безжалостно не проткнули сердце, вынуждая думать, что если он задержится здесь ещё хотя бы на пару секунд, с Финляндией в то же время может случиться что-то непоправимое, Эст должен находиться рядом с ним, дабы убедиться, что всё в порядке. Волнения только нарастают тогда, когда всё же звучит спасительный последний звонок и все выходят на улицу после тяжёлого учебного дня, радуясь тому, что все конспекты были сданы, а экзаменами больше так не пугают, как раньше. Из-за этого прибалт чувствует некое облегчение вместе с почти мгновенно нахлынувшей на него острозаточенной паникой, когда вдруг замечает, что Швеция, на мгновение задумываясь, меняет траекторию своего шага и идёт в обратную сторону от своего дома, спускаясь чутка вниз по склону в сторону больницы.       Это невероятно пугает Эста, ведь идёт бета совсем один, ни с кем перед этим не говоря. Может, решил безобидно навестить Финляндию? Или же специально прийти в аккурат в тот момент, когда тот, возможно, уже вышел из комы, дабы навешать свою "лапшу на уши" альфе и обманом заставить вернуться к себе? В любом из случаев данное поведение звучит ужасно и мерзко, балтиец тут же поспешил наспех подойти к оживленной дороге и дождаться, пока рядом не будет никаких машин, чтобы быстро перебежать дорогу и обойти с другой сторону неспешного врага. Однако как только юноша стал пытаться перейти трассу чуть ли не по прямой, всё же убеждаясь, что всё в полном порядке и машины достаточно далеко, то тут же стал перебегать дорогу по слегка влажному асфальту, только в последний момент замечая в правой стороне от себя едущий в его сторону автомобиль.

*Резкий продолжительный гудок*

      Не остановившись, молодая страна всё же успела перебежать злосчастную дорогую ещё до того, как её насмерть могла бы сбить машина, переломав ноги. Но учитывая то, что неподалёку стоял знак предупреждения о детях, водитель должен был сбавить скорость, а не ехать на такой, что приличного расстояния между ним и эстонцем не хватило на десятисекундный переход даже в не совсем положенном месте. В любом случае остались оба неправы, но быстро придя в себя после, какого-никакого, ужаса пережитого, Эст обернулся в нужную сторону и побежал вниз, пытаясь догнать шведа и перегнать его, всё таки первым достигая заветных ворот больницы, видя их всего в метрах ста от себя. Ещё одно пересечение шоссе, но в уже более подходящем для этого месте — на пешеходном переходе, наконец, через силу дыша, всё же останавливаясь на секунду возле самого главного входа, внимательно наблюдая за убийцей. И всё будто бы оказалось верным: стоило только бете заметить омерзительного дноклассника, как его спокойный ранее и вовсе ничем не затронутый взгляд сменился более непонимающим и даже чем-то отвращённым, будто бы Шве не хочет в чём-то признаваться. В данном случае — в своём собственном поражении, ведь напоследок лишь гневно блеснув своими белоснежными глазами в сторону скандинава, "обнаглевший" омега быстро метнулся обратно на территорию медицинского учреждения, благодаря чему Швеции особо ничего и не оставалось, кроме как крайне разочарованно, ненавистно и едва ли чем-то не огорченно цокнуть, бросая свою последнюю попытку навредить или просто вторгнуться в жизнь финна для того, чтобы всё же заполучить того себе, просто молча уходя прочь и больше никогда не возвращаясь. Всё равно это ведь теперь уже бесполезно.       Ну, а Эстония, благополучно пробравшись, наконец, к своему другу, молча прошёл на необходимый этаж, осторожно приоткрывая дверь в нужную белую палату. Внутри всё пропахло спиртом и медикаментами, однако самих медсестёр или врачей внутри не оказалось, благодаря чему Зимняя страна смог без труда проникнуть внутрь помещения, закрывая за собой немного входную дверь. Здесь всё казалось таким же тихим и спокойным, как и всегда. Как вчера и позавчера, но подобная обстановка медленно и верно сводила с ума своей однообразностью. Потому что здесь очень редко, когда что-то существенно меняется, всё, что можно делать в данный момент — буквально ничего. Сидеть, стоять, дышать, вздыхать, молиться, говорить — несколько пунктов из всех пределов, что может позволить себе культурный и образованный человек. Впрочем, больше эстонцу и не надо. Сейчас он рядом с Фином и чувствует себя более, чем хорошо и едва ли не радостно, хотя поводов для радости, как таковой, и нет. Это всего лишь фантомное чувство, не позволяющее разуму окончательно впасть в апатию и депрессию, тем самым сгнив изнутри и умерев. Сейчас нельзя так поступать, юноша знает, что совсем скоро его друг очнётся, выйдет, наконец, из комы и улыбнётся ему, тем самым так желанно, но болезненно дёрнув за струны души. Слишком много переживаний тогда будет, прибалт это прямо таки ощущает, уже в данный момент пробиваясь на легкие капли кристальных слёз на еле заметных прозрачных ресницах, еле как сдерживая напряжение на всём теле, пытаясь перебить его хоть чем-нибудь.       Бесконечные рассказы о природе за окном, какие-то успокаивающие реплики, хотя непонятно, на кого они действовать теперь должны больше — омега уже просто не знает, что сказать ещё такого, дабы северянин услышал его, не оставил одного. Пульс учащается тогда, когда юноша в конечном итоге просто сдаётся, пусть, и не в буквальном смысле этого слова. Его робкой надежды на будущее слишком много за последнее время, а потому он может только и срываться на полушёпот, тихо вздыхая тогда, когда о чём-то вновь мечтательные полуприкрытые глаза переводят взгляд на совершенно спокойное лицо альфы, к которому всё ещё присоединена кислородная маска, обеспечивающая нормальное дыхание. Теперь его порезы и раны на лице да руках стали менее заметны, всё стало понемногу заживать. И эта новость не смогла пройти мимо Эстонии, он был невероятно счастлив и тревожен в ту же секунду, в какой-то момент просто тихо вздыхая. — Ты восстанавливаешься, Фин. Разве это не прекрасно? Совсем скоро сможешь проснуться, я верю в это. Станет легче, чем сейчас, вот увидишь: я буду ждать тебя... — немного делая голос тише, произносит юноша, после чего на секунду замирает, всё ещё аккуратно и с трепетностью сжимая чужое плечо, стараясь не касаться локтя и предплечья. Он сидит достаточно близко к однокласснику, а поэтому, в то же время согласившись в единственной сейчас мыслью в своей голове, прибалт осторожно наклоняется к Холодной стране, невесомо и мягко целуя последнего в лоб, с которого уже сняли белые повязки. Белая алебастровая кожа казалась такой необычно тёплой, что в то же время слегка покраснев, балтиец задержал дыхание, с неким лёгким для себя шоком осознавая, что это правда — его друг и правда начинает понемногу восстанавливать кровообращение, сейчас это было очень необходимо. И хоть он и не заметил, как неповрежденная особо рука северянина мелко дрогнула в пальцах, эстонец всё равно был очень счастлив. Настолько, что даже не сразу услышал тихий скрип входной двери и того, что внутрь зашла одна из медсестёр.       Как не вовремя, однако большего от сегодняшнего дня Эсту и не надо было. Он был и без каких-либо слов невероятно рад узнать о том, что результаты анализов потерпевшего указывают на его скорое полное выздоровление, сам главный врач, при выходе в широкий коридор, тоже об этом упомянул, случайно наткнувшись на прибалта. Собственно, большего ему и ненужно было — только лишь узнать, что его одноклассник в относительном порядке, спокойно добираясь до чужого дома...

[***]

      Ясный день. Яркое и наверняка тёплое солнце светило сверху вниз на всех обитателей Земли, что в данный момент находились под влиянием его лучей. Вокруг и вдали не слышались абсолютно никакие звуки, местность всего окружения казалась такой знакомой, но непонятливой одновременно, что сознание пыталось как будто изменить её, но не получалось. Свежая трава под ногами иногда тихо хрустела, мялась и сгибалась, лёгкий ветер вокруг разносил лишь частицы какого-то странного приятного запаха, что оседал практически везде, делая природу вокруг ещё и запоминающиеся. Не было ни души, с правого бока виднелся густой лес, а впереди — только широкая поляна, усеянная ничем. Только той же коротко травой, по которой было невероятно необычно и блаженно ходить. Как в самом Раю, определённо.       Эстония тоже замечает это. Неспешно прогуливаясь по широкому зелёному лесу, он наконец куда-то выходит, перед этим пережив непонятные "сновидения", никак не связанные с тем, что он видит прямо сейчас перед своими глазами. Огромные луга, быть может, даже в разы простирающиеся дальше, чем вся овальная территория лиственных самонасаждений. На них ничего нет, земля девственно чиста, но за исключением лишь одного фактора: неподалёку виднеется небольшая тропинка, на которой растительность вовсе перестала расти. Подойдя ближе, совсем юный прибалт с детской невинностью и настороженностью изучает дорожку, на которой изредка попадались небольшие гладкие камушки, совсем не цапающие ноги. Мальчик на секунду замер, после чего ещё раз оглянулся вокруг, даже не смотря на весьма и весьма открытое пространство с прекрасным голубым небом, в котором не было и тучки, совершенно не пугаясь, от неких безысходности и интереса начиная идти прямо по тропе.       Шаг за шагом, минуя, кажется, чуть подросшую и высокую траву, что теперь доставала чуть ли не до маленьких колен, омега всё таки пришёл куда-то, замечая сидящий вдали около чего-то двух персон. Таких знакомых и необычных одновременно — свою мать Эст узнаёт почти сразу, а сидящую напротив неё и параллельно юноше девушку видит впервые. Но будто бы откуда-то точное знает её внешность, тут же очаровываясь длинными и светлыми волосами, что будто бы переливаются серебром под солнцем. Мальва же выглядит по сравнению с ней чуть ли не по-деревенски: простые завитые от природы, алые, пышные локоны, достающие до верхушек плечей, странная и неровная надпись на правой верхней части лица, да такие же белоснежные глаза с сероватой радужкой, с некоторыми энтузиазмом и шутливой формой дерзости смотрящие в сторону то ли противницы, то ли подруги. Обе женщины были одеты в простую льняную одежду, но была она проста в рисунке лишь на чуть более высокой стране, так как простую длинную юбку матери с её рубашкой и тёмной накидкой Зимняя страна надолго запомнил. Простой и очень часто повторяющийся рисунок чего-то — он был пусть даже и только на нижнем элементе одежде, но до сих пор смотрелся так привычно и чем-то ностальгически, что подойдя ещё чуть ближе и, как ни в чём не бывало, присев на небольшую оголенную от какой-либо растительности часть поляны, эстонец стал молча вслушиваться в чужой разговор, не совсем понимая, о чём идёт речь.       Но похоже, две матери разговаривали о своих детях, и понял это мальчик только тогда, когда Мальва вдруг обернулась в его сторону, протягивая руку к своему совсем ещё не взрослому сыну. — Ах, милый, ты пришёл! Боюсь, сейчас ты можешь быть несколько шокирован, но не переживай: мы с моей подругой тебя совсем не обидим! — речь коммунистки звучала странно, и это в лучшем случае сего. Его мать никогда не обращалась к нему настолько странными словами, и всё же подсев чуть поближе, младший европеец немного стыдливо, как всегда, припустил голову вниз, тем самым негласно здороваясь со второй страной — более бледной, белой, и с пересечением двух прекрасных голубых линий на лице. Это так кого-то напоминает... — Luulen, ettet haittaa tietäen, että poikani odottaa edelleen sinua, eikö? (Думаю, ты не против будешь узнать, что мой сын всё ещё ждёт тебя, верно?) — вдруг заговорив конкретно к скромному мальчишке, обратилась к нему Элизабет, добродушно улыбаясь в ответ ещё до того, как прибалт успеть открыть рот, из которого, тем не менее, не смогли вырваться совершенно никакие звуки. Просто тишина, прерываемая легким завыванием ветра рядом и шелестом травы с женским переливчатым смехом. Слушать двоих лишь наполовину знакомых сейчас стран было так необычно, что в какой-то момент Эстония и вовсе забылся, пытаясь понять, с каких это пор у его матери появилась малознакомая подруга детства, с которой, тем не менее, они много раз общались, стараясь поддерживать друг друга даже не смотря на все разногласия мужей. Они мило переговаривались, однако совсем не касались друг друга, будто бы перед ними были невидимые фантомные границы, запрещающие им это сделать.       И тем не менее, их радость от, видимо, долгожданной встречи до сих пор не стихала, пока неожиданно, в какое-то мгновение секунды, омега вдруг не заметил прямо перед собой кого-то, молча и пристально смотрящего на него в ответ. Изображение перед глазами со временем становилось всё более и более туманным, расплывчастым, как будто мир вокруг медленно распадался и замыливался, наконец на становясь таким же, как и минуту назад. Вот только перед Эстом находилась самая настоящая могила, просто слегка присыпанная сверху голой сырой землёй. Это тут же вызвало чувство диссонанса, страха и паники, пока ясное небо над головой не стало слегка темнеть, будто бы сгущаясь без облаков перед дождём. Даже описать это было трудно. — ...älliläv nedhak nädiet niatoj tunetnut itsamrav telo ,neniukkip inalliohap nelO — речь стала очень неразборчивой. Как будто задом наперед — лица двух девушек так же изменились из счастливых в более поникшие черты эмоций, как только они синхронно перевели взгляд на сухую и пустую могилу. Кажется, это было место, назначавшееся кому-то зеркально противоположному, но всё же родному и близкому эстонцу, вот только теперь это просто оставшееся грустное напоминание о нём. Нет, так быть попросту не может, это неправда. — Ei, see pole tõsi, sa valetad mulle, keegi ei surnud! Ja sina ka! (Нет, это неправда, вы лжете мне, никто не умер! И вы — тоже!) — на эмоциях тут же вскрикнул юноша, после чего резко встал на ноги, сжимая руки в крепкие кулачки. Это всё неправда, его мать прямо сейчас не может быть здесь, так как всё ещё лежит в своей кровати. Да, потрёпанная и медленно угасающая от болезни, боли и травмы, полученной ещё в нацистском концлагере, однако всё ещё живая и даже говорящая. Это не может быть всё правдой, как же так вышло, что сейчас ему врёт близкий человек? Или же это просто сознание медленно теряется в рассудке от постоянных волнений, сгущая краски?       — Увы, мы, возможно, больше никогда и не вернёмся назад, домой. Но ты всё еще можешь! Более того, совсем не один... — спокойный голос Мальвы Красновой, кажется, как и множество лет назад звучит так же успокаивающее и властно, чем и берет эмоции под контроль, заставляя тут же замолчать от безысходности и острой печали. Как же так всё вышло, перед ним сейчас не должна быть просто безмолвная могила. Из-за этой несправедливости юноша тут же бросается к ней, пытаясь бледными руками как-то прорыть в сухой земле яму, но в ту же секунду будто выдыхается, пока ему на правое плечо не кладут руку. Вот только мальчишка совсем её не чувствует, всё происходит будто бы во сне. Во сне. — Sinun on palattava takaisin, Viro. Toivottavasti vierailet taas joskus... (Тебе пора возвращаться, Эстония. Надеюсь, вы навестите нас когда-нибудь снова...) — ласковый и приятный ранее голос сейчас звучит с долей светлой грусти, после чего, Зимняя страна начинает сильно паниковать, видя, что солнце на небосводе будто бы гаснет, а само прозрачное небо с неистовой скоростью темнеет, заполняясь бескрайним космосом без множества звёзд, в конечном итоге поглощая абсолютно всё вокруг и погружая его в бесконечный мрак без проблеска малейшего света. Так...

[***]

      ... страшно. Ещё секунд двадцать Эст просто лежал на одном месте, постепенно приходя в себя. Перед глазами — сущая тьма, однако она уже кажется на порядок реальнее, чем больше и не пугает, вынуждая только молча смотреть сквозь себя и думать о прошедшем сне. Это действительно оказался он, даже как-то и не верится, пока прибалт медленно не встает с места, садясь на краю финской убранной постели и немного потирая глаза одной рукой, бесшумно зевая. Да, всё увиденное и услышанное — всего лишь эдакая "галлюцинация" уставшего разума, но от этого, почему-то, не становилось легче. Едва ли на грамм один, и то с натяжкой, ведь подобное заставило вспомнить как и об умершей матери, так и о, как ни странно, Финляндии, хотя его там, кажется, не было и вовсе. Или же Эст этого просто не помнит, ведь через некоторое время, прошло более десяти минут — достаточно времени, чтобы забыть процентов 90 ото всего сновидения, даже самого сладкого и необычного.       Поэтому, в конце концов, всё же встав со своего спального места, европеец слегка осмотрел комнату, замечая то, что со стороны окна проливается слабый и еле заметный бледный свет от полной луны, кое-как, но всё же освещающим часть помещения. Это давало некий повод для радости, неужели он и вправду нашёл выход оттуда? Из той странной и потусторонней реальности, после выпитого стакана прохладной воды возвращаясь обратно в прогретую чутка комнату, ложась на немного измятую кровать. Рядом находилась всё ещё неостывшая та самая тёмная толстовка Фина, которую эстонцу понравилось обнимать, дабы найти хоть в чём-то утешение и спокойно уснуть. И прямо сейчас она выполняла примерно ту же функцию, что и с недавних пор, даже если голову юноши всё ещё продолжали атаковать различные мысли, конкретно мешающие отдыху. Просто сложно и непонятно как-то всё это было, а чувство некоего иррационального страха не спеша душило шею изнутри, заставляя вновь волноваться. Те слова, что он обрывисто услышал и запомнил... неужели вправду то была его мать, да и не только его? Скорее всего, усталый мозг придумал эти запоминающиеся образы просто как поддержку в непростое время, даруя напоследок невероятное ощущение чего-то незавершенного. И хуже того только то, что Эст прекрасно знал, что именно он забыл сделать. А точнее, сделает сегодня. Обязательно, ведь в это время его никто не пустит в больницу, там царит, как и тут, ночной покой и гробовая тишина.       Именно поэтому, сразу после школы, Эстония идёт сразу в больницу. Хотя можно ли сказать "после школы", ежели ему пришлось сбежать с последнего урока сначала домой, сказав, что у него якобы болит сильно живот? Это было уже давно неважно, тревога в сердце нарастала всё с каждым шагом, было трудно просто так даже идти, и не запыхаться. Побеждала всё внутри крайне настойчивая надежда, снам, конечно, юноша не верит, но проверить их хоть раз наверняка стоит. Потому что в любом случае он бы навестил северянина, а так, это вышло и раньше, и в разы удобней, ведь нашлось время ещё и быстро скинуть портфель где-то дома, забирая с собой лишь самое важное, такое, как ключи и мобильный телефон. Благодаря этому удалось раньше всех, уже досиживающих последний школьный урок, прийти в этот четвёртый день к больнице, тихо сглатывая перед самым входом туда, несколько замешкавшись. Правильно ли его ведёт собственное странное беспокойство, или же омега просто стал слишком нервным в последнее время? Неважно. Он тут же с данными мыслями проникает внутрь высокого белого здания и, даже не смотря в сторону лифта, проходит к лестнице, ловко преодолевая одну ступень через другую, достигая нужного третьего этажа. Звучит так иронично, ибо когда-то на нём были и Беларусь с Россией, однако мгновенно отогнав все прочие мысли от головы, музыкант подошёл ближе к знакомой входной двери, несколько нерешительно берясь за металлическую ручку. Внутри всё скрутило от переживаний, хотя эстонец и сам не поминал, с чего бы вдруг. Всё ведь в полном порядке.       И открыв дверь, он только убеждается в этом лишний раз. Его друг лежит на том же месте, совсем не шевелясь, однако, кажется, с его лица убрали кислородную пластиковую маску, а так же, на удивление, отключили кардиограф, оставляя пациента так. Сначала юноша обрадовался тому, что северянину стало лучше, но душу тут же мгновенно сковал страх, как только он задумался на тему того, что должно быть, его могли так подготовить к перевозу в морг, ведь Фин — скончался. По вине сего руки мелко задрожали, но всё же сдержав в себе остатки раздробленной смелости, младший европеец приблизился к старшему, как на острых иголках присаживаясь рядом с ним на небольшую кожаную скамью и обеспокоенно смотря на лицо старшего, в большим облегчением в какой-то момент замечая, что альфа дышит. Как-то размеренно, спокойно и едва ли не бесшумно, и это радует сейчас омегу, как никогда раньше. Поверить даже сложно, что на самом деле худшего удалось избежать, от этого ритм сердца невольно и учащается, гоняя горячую кровь даже до кончиков пальцев, нагревая их и позволяя очень осторожно взять правую кисть одноклассника в свои руки, боясь случайно повредить ещё и её. По сути, вины во всём этом эстонца не было, ведь Швеция разозлился на некогда своего "любимого" по несколько иной причине, благодаря чему мучить себя ещё и чувства удушья от совести не имеет смысла. Это только бы мешало, Зимняя страна чуть ли не произнести хотя бы одно слово не может от эмоций, непонятно, чему, но очень радуясь. Возможно, тому, что он переживал за финна всю эту ночь и не мог сомкнуть нормально глаз после трёх ночи, а возможно потому, что на него так повлиял странный сон и осознание, что альфе стало лучше даже в коматозном состоянии. — Hah, tere jälle Soome, see olen mina. Kuidas sul läheb? Ma tean, et te kuulete mind täiuslikult, ma lihtsalt tahan, et teaksite, et täna on neljas päev, kui olete koomas. Loodan, et see aitab teil kuidagi sealt välja tulla... (Хах, привет снова, Фин, это я. Как твои дела? Я знаю, ты меня прекрасно слышишь, я просто хочу, чтобы ты знал, что сегодня четвёртый день, как ты находишься в коме. Надеюсь, тебе это поможет как-то выбраться оттуда...) — с тяжёлым грузом на слабом сердце уже более, на удивление, уверенно в себе и в северянине произносит балтиец, после на секунду замолкая. В любом из случаев он не может передать свои эмоции кому-либо, не может доверить историю о том, как сильно переживал, начиная вновь через непродолжительное время что-то рассказывать своему лучшему другу о сегодняшнем дне, говоря и о том, что он всё таки пришёл пораньше, как и обещал. Не мог же просто так нарушить обещание, в самом деле. Всё это время пролетело как-то слишком быстро, не успел и оглянуться — как уже тут, здесь, в больнице неотложной помощи. А потому и сидит прямо сейчас около чужого тела и с уже вновь нахлынувшей грустью пытается продолжать свой рассказ, чуть сильнее сжимая от всё ещё не прошедших переживаний слегка тепловатую руку финна, в какой-то момент чувствуя, что его очень слабо сжали в ответ.       В это Эстония даже сперва не поверил. Он просто продолжал в полном шоке и оцепенении наблюдать за тем, как чужая кисть совсем слегка пытаясь будто бы схватить его пальцы, но сил было до такого смешно мало, что это получалось с большим трудом. Но этого было достаточно, дабы, кое-как через несколько минут придя в себя обратно, прибалт поднял свои глаза повыше и перевёл их в сторону друга, едва ли до побеления всего тела пугаясь того, что глаза альфы немного приоткрылись, однако сам он находился, видимо, в каком-то приступе крайней апатии, безразличия и паралича, только-только приходя в сознание после комы. Финляндия не двигался никак более, кроме еле ощутимого движения одной руки, не реагировал на слова взбудораженного этим зрелищем эстонца, чем сильно и пугал его — такое ощущение, что перед ним лежит просто кукла, это было до жути непривычно видеть, что и бросало в дрожь время от времени. И всё же, он проснулся, он проснулся! Очнулся и смог подавать первые признаки какой-никакой жизни, сознания и самообладания, что проявлялось в его тщетной попытке схватиться за тонкую руку юноши. Из-за этого всего на глазах младшего европейца выступили слёзы, он слишком счастлив был понимать, что наконец, его одноклассник пришёл в себя. Может, и не полностью, но это лишь вопрос времени. Прямо сейчас омега уже срывался на тихий плач, прижимая в себе сильнее чужую кисть, однако так же быстро и попытался мягко опустить её, осторожно кладя рядом с остальным всем неподвижным телом. Сказать врачу обо всём этом в любом случае необходимо, а потому в ту же секунду встав с места, Эст выбежал в коридор, начиная взглядом искать нужного человека. И всего через пару минут найдя глав. врача, он сообщил тому о чудесной новости, всё ещё пытаясь успокоиться внутри, понимая, что сейчас просто либо разрыдается на месте, либо умрёт от внезапного сердечного приступа, вызванным слишком резко подскочившим давлением.       Однако стоило ожидать того, что сразу после передачи данной информации, его попросят смирно посидеть возле палаты реабилитации, дожидаясь команды врача, когда можно будет зайти. И Эстония готов ждать долго. Быть может, даже целую вечность, ведь именно столько времени ему, казалось, пришлось просидеть на одном месте, стараясь не один раз себя успокоить и усмирить так же свою неконтролируемую радость от увиденного, что так тесно переплеталась со страхом, что вызывала почти те же эмоции — дрожание во всём теле и легкое оцепенение органов всех внутри...

***

      И когда же время беспощадного ожидания всё же закончилось, медсестра сразу предупредила юношу о том, чтобы он не боялся ту реакцию Фина, что он может сейчас застать. Ведь все пациенты после комы очень и очень медленно приходят в себя, благо, что северянин сумел отделаться лишь небольшим сотрясением мозга, что не позволило ему пролежать в таком состоянии даже недели. И всё же, глав. врач несколько раз впервые после всех трёх часов беспрерывного, молчаливого и томящего ожидания, пояснил за то, что с его другом омеге придётся обращаться весьма осторожно. Хотя бы по той простой причине, что он может не помнить некоторые детали и плохо воспринимать окружающий мир, в следствии чего испугаться на уровне инстинктов любой незначительной вещи, прежде чем к нему полностью вернется самоосознание. Это всё описание несколько сильно пугало балтийца, но отступать он не был намерен, всё ещё будучи невероятно благодарным судьбе хотя бы за то, что она вместе с медперсоналом оставили финна в живых.       Потому, встав с места ожиданий и подойдя обратно ко входной двери, тихо и несколько робко проходя внутрь, Эстония сперва даже боялся взглянуть на своего одноклассника, однако тот заметил его первым. Зрачки Фина двигались уже более свободно, и пусть он всё ещё особо не шевелился, было отлично заметно, что он пристально и молча наблюдает за всеми действиями прибалта, на любое из них, правда, никак не реагируя. Холодная страна стал совершенно спокоен и невозмутим, и иногда его уцелевшая правая рука всё же мелко дёргаясь на месте, будто бы стараясь подняться и поудобнее расположиться на койке, что получалось гораздо лучше всё с каждой прошедшей секундой, нежели ожидал Эст. Юноша считал, что старший европеец и вовсе не сможет спустя такое короткое, на его взгляд, время так достаточно быстро восстановиться, но кажется, у стран более стремительно проходят не слишком тяжёлые травмы и адаптируется мозг, чем можно было подумать. Из-за этого вернулась, вероятнее всего, и сама речь, о чём свидетельствовала попытка Финляндии раскрыть рот первым, делая это, правда, совсем незначительно, будто бы вспоминая слова и звуки. — Привет снова, Фин. Как ты, с тобой всё в порядке, что ты чувствуешь? Помнишь что-нибудь из того, что произошло? Ответь хотя бы на что-то, умоляю тебя... — с долей искреннего переживания и оставшееся надежды спрашивает омега, после чего альфа, кажется, немного меняется в лице, становясь каким-то удивлённым. Какое складывалось ощущение, что он впервые видит данную персону рядом с собой, а потому будто "копирует" её эмоции чутка, ощущая внутри себя потерянность от столь пристального внимания. Никогда раньше ведь такого не случалось. — Uh... jotain tapahtui? Muistan vain auton... ja jonkun muun... (А... что-то произошло? Я помню только машину... и кого-то ещё...) — как-то медленно даже для своего финского родного языка через заметную силу протянул северянин, после чего сильно задумался. Что вообще произошло, где он? Это больница? Неудивительно, ещё бы в гроб засунули. Вот только откуда это странное поведение льётся наружу? Оно кажется таким непонятным, непривычным и... старым? Всё стало жутко непонятно, теперь Холодная страна хочет знать ответы на все вопросы. Вот только какие, если он помнит лишь то, как упал на кусты и договорился с неким Швецией пойти в бар? Что-то это совсем кажется всё очень странным, аж голова стала неистово болеть после какого-никакого прихода в себя.       Но эстонец не сдавался просто так. Пересев в другое место чуть подальше от финна, дабы не смущать или пугать того своим излишним давлением, он продолжил пытаться придумать вопрос за вопросом, пока, в свою очередь, альфа пытался тщетно вспомнить на острую боль хоть что-нибудь их всего того, что происходило ранее. Но кажется, это оказалось слишком непосильной задачей, по-крайней мере, именно в данный момент, поэтому сейчас парень просто расслабился, снова переходя в это странное апатичное состояние, из которого он ещё не совсем вышел. — Н-ну... хорошо, это уже что-то. А друзей своих ты помнишь?... — уже не так решительно, как раньше, с долей страха и накатывающейся паники поинтересовался младший, после чего в горле образовался неприятный ком. Это было так странно, неужели Финляндия и вправду не помнит его? Прямо сейчас, с долей сожаления за чужие слёзы смотря на него в ответ и тихо сглатывая, уже попросту боясь ответить как-то "не так". Даже если сознание и мозг кричат северянину о том, что он точно знает данную страну. Но он попросту не может вспомнить его. Никого не может, кроме самых давних знакомств, и, как подсказывает дух, совсем не удачных. В душе всё перемешалось, однако лицо всё так же оставалось невероятно каким-то спокойным, даже сам Фин это прекрасно понимал, осознавая, что его собственное тело не совсем правильно слушается его, путая мысли и воспоминания. И от этого "холодного" взгляда всё заледеневает и внутри Эстонии, вынуждая его лишь как-то шокировано опустить руки вниз, уже и не пробиваясь на слёзы от очень сильной и резкой боли в сердце.       — Ei, en muista. Kuka sinä olet? (Нет, не совсем помню. А кто вы?)       — (Продолжение следует...) —