О волках и ядах

Секция Экспериментальных Зелий расположилась на туманном лугу, словно гигантский кальмар, раскинувший во все стороны щупальца. Главное здание, напоминавшее формой котел зельевара, окружали бесконечные длинные бараки и маленькие пристройки, из многочисленных труб которых поднимались в воздух столбы дыма всех цветов и оттенков, а также теплицы со стеклянными стенами и даже несколько палаток. Наложенные на Секцию защитные заклинания не позволяли аппарировать прямо на место, так что Ремус, подчиняясь указаниям пергамента, принялся пробираться через лабиринт построек в сторону синих крыш Восточного Сектора. Ему нужен был третий барак. Сердце билось как сумасшедшее, он весь вспотел, но все равно почти не замечал, как сентябрьский промозглый воздух пробирается под одежду до самых костей. Он нервничал, а зверю внутри было жарко, и Ремус чувствовал, как щекочет позвоночник жесткая шерсть, готовясь вырваться наружу. Он долго стоял перед дверью, пытаясь собраться. Ни черта не помогло. Потом наконец постучал, и дверь открылась, впуская его в духоту лаборатории, где аромат давно сваренного кофе и только что срезанного майорана смешивались с тем самым запахом. Его хотелось втянуть как можно глубже — и в то же время заткнуть нос, чтобы не чувствовать его больше; он нес странное утешение и невыносимую безнадежность, Ремус снова был шестнадцатилетним запутавшимся идиотом, который ничего не понимал в жизни и которого почти разрывали на части противоречивые инстинкты. Он как будто вернулся в родной дом, из которого все еще хотел сбежать. — Ремус Люпин? — Да, — ответил он молодой женщине с множеством косичек, которая скорей всего была ассистенткой Диггори. К его изумлению, молодая ведьма пожелала ему доброго дня, сообщила, что рада встрече, и протянула руку для пожатия, хотя не могла не знать, кто он такой. Ремус так удивился, что ответил. От ее зеленой мантии ощутимо несло аконитом, и Ремус, изо всех сил пытаясь не отшатнуться в сторону, растянул губы в вежливой улыбке. По крайней мере, резкий запах перебивал все остальные. Ведьма, которая и вправду оказалась Мари-Энн, широко улыбнулась, предложила ему повесить мантию вон на тот крючок и заодно поинтересовалась, будет он чай или кофе. Ремус, все еще настороженный, сказал, что предпочитает чай, избавился от потрепанной мантии и наконец прошел вслед за Мари-Энн в рабочее помещение. За полками, плотно заставленными склянками, пробирками, книгами и непонятными приборами, едва просматривались стены лаборатории, с потолка свисали пучки разных трав и шерсти каких-то животных, столы украшали причудливые пятна, а единственное окно запотело от постоянной влажности так, что почти не пропускало дневного света. В углу разместился маленький круглый столик, за которым Ремуса уже ждала исследовательская группа. Колдографию Дамокла Белби можно было спокойно поместить в энциклопедию как иллюстрацию к статье «Сумасшедший ученый». Типичный представитель: среднего роста, широкоплечий, светлая борода до середины груди, собранные в небрежную косу волосы, руки в зеленых пятнах от зелий и поцарапанные шестиугольные очки, криво сидящие на большом носу. Что-то в нем неопровержимо свидетельствовало: на самом деле он никогда по-настоящему не бывает «здесь и сейчас». Рядом со своим непосредственным начальником Северус Снейп, закутанный в черную мантию с высоким воротом, казался воплощением собранности и аккуратности и выглядел даже более мрачным, чем когда-то в Хогвартсе. Ремус с трудом выдержал пронизывающий взгляд черных глаз, но с другой стороны, встретиться со Снейпом лицом к лицу оказалось легче, чем он представлял себе, сжимая в кулаке пергамент с приглашением. Третьим участником противоречивой команды была молоденькая Мари-Энн, на запястьях которой позвякивали многочисленные талисманы и которая, как предположил Ремус, закончила Хогвартс всего год или два назад. Пока Белби монотонно разъяснял ему общие правила, Ремус все время ощущал на себе взгляд Снейпа, словно паук ползал по лицу и шее. Но каждый раз, когда Ремус поворачивался, чтобы этот взгляд поймать, Снейп смотрел в сторону. У судьбы все-таки своеобразное чувство юмора… То, что Снейп работал в этом проекте, было странно уже само по себе, но еще более странным было острое, почти болезненное чувство, охватившее Ремуса от близости этого человека. Такое же, как раньше, — и по-прежнему столь же бессмысленное. Сдержав глубокий вздох, Ремус заставил себя отогнать посторонние мысли и сосредоточиться на главном. Барак был разделен на три части: собственно лабораторию, небольшую каморку, где Ремус будет проводить два дня до преображения и два дня после, и тщательно защищенную всеми мыслимыми чарами и заклинаниями комнату, где он должен находиться в полнолуние. Как ему сказали, эта комната использовалась по назначению уже около десятка лет, защиту неоднократно проверяли на практике, все работает и ему абсолютно не о чем волноваться. Помимо небольшого денежного вознаграждения, Ремусу гарантировалось еще полное содержание в тестовые дни — что на практике означало возможность бесплатно питаться в столовой главного здания. Если он после испытаний будет не в состоянии передвигаться самостоятельно, еду ему принесут. Обо всем, что так или иначе связано с вопросами здоровья, надлежит незамедлительно сообщать одному из членов команды, обращаться к посторонним целителям он может только после консультации с Белби. Вопросы? Вопросов у Ремуса не нашлось, и Мари-Энн протянула ему поднос, полный разного размера стеклянных баночек, которые нужно было заполнить. Ремус оторопело уставился на банки. Ну да, конечно, этого следовало ожидать, они же должны учесть все возможные последствия. Пришлось признать, что он как-то не обдумал практические аспекты работы подопытным кроликом, слишком сосредоточившись на других вопросах, и теперь вынужден был под пристальным взглядом Снейпа слушать, как Мари-Энн весело щебечет о моче, крови и твердых выделениях. Перед мысленным взором промелькнула непрошенная картинка: Джеймс, ржущий до слез, — он хлопал бы себя по бедрам, согнувшись от смеха, и его очки чуть не слетели бы с носа. Оставалось только надеяться, что ему самому удастся сдержать рвущийся наружу истерический хохот. Когда Мари-Энн перешла от слюны к сперме, Ремус почти пожалел, что ввязался во все это. Лицо Снейпа было совершенно нечитаемым, а Белби как будто витал где-то в других мирах, но моментально вернулся, как только Мари-Энн замолчала. — Ну что ж, начнем, пожалуй, — жизнерадостно провозгласил он, поднимаясь из-за стола. — Первая порция зелья почти готова, да, совсем скоро можно будет принять, так сказать, с удовольствием — именно с удовольствием, я не ошибся, о нет! Вкус должен быть неплох, весьма неплох, как мне кажется, мы рассчитали количество аконита исходя из твоего веса, он же не изменился с момента первого интервью? — Вряд ли. — Отлично, отлично, прямо-таки превосходно, я бы сказал. Так что мы, пожалуй, продолжим тут с кукушником длиннорогим — интересная реакция, прямо-таки очень необычная, да. Мы продолжим, а Мари-Энн… Мари-Энн, выдай ему пару порций зелья, пусть примет, сможем наконец начать. Прежде чем Ремус успел ответить или хотя бы осознать, что происходит, его уже водворили в каморку — вместе с подносом и двумя склянками с зельями, призванными ускорить обменные процессы. Даже сквозь плотно закрытую дверь Ремус чувствовал взгляд Снейпа, и как же ему хотелось сказать, что передумал, вернуть поднос и сбежать! Да. Бойтесь своих желаний, они могут исполниться. В конце концов он взял себя в руки, собрал миниатюрной лопаточкой пот с шеи и стряхнул его в крохотную, не больше ногтя, баночку. Уколол иглой палец и выдавил несколько капель крови в баночку чуть побольше. Как и сказали, дважды сплюнул в зеленый стакан. Потом пришлось перейти к более неприятным вещам. Он долго смотрел на зелья — одно мутно-синее, пахнущее смородиновым соком, другое нежно-персикового цвета, — потом опрокинул первое в рот, поморщился от горького послевкусия и, схватив нужные склянки, помчался в ванную. Зелье подействовало практически мгновенно. Заполнив все банки нужными анализами, Ремус вернулся в лабораторию, поставил поднос на первую попавшуюся поверхность и понадеялся, что никто не станет комментировать произошедшее. — Поздравляю, — весомо сказал Белби, глядя Ремусу прямо в глаза и протягивая бокал с каким-то напитком. — Э-э-э… Спасибо, но… — Ну разумеется, разумеется, у твоего волка день рождения — двадцать один, замечательный возраст, и для зверя, и для человека, совершеннолетний, взрослая особь, я бы сказал, даже по старым законам. Хотя никогда не понимал, зачем соединять вместе именно двенадцать оборотов луны, а не тринадцать, скажем, в этом числе нет никакой магии, ни малейшей! Выдав все это, Белби тут же отвернулся и принялся быстрыми ловкими движениями нарезать какие-то черные корешки, продолжая разглагольствовать о странностях юлианского календаря. В слушателях он, очевидно, не нуждался, и мельком взглянув на Снейпа, Ремус уловил на тонких губах того слабую тень улыбки. — Мои поздравления, Люпин. Снейп заговорил впервые за все время, и Ремус вздрогнул, услышав этот смутно знакомый голос, смягченный прошедшими годами. В нем было что-то опасное и в то же время необъяснимо привлекательное. — Настоящий праздник, вне всякого сомнения. И ты выбрал более чем подходящий способ его отметить. Ремус не нашелся с ответом. Не отводя глаз от лица Снейпа, он в два глотка осушил бокал. Жидкость была еще теплой, на вкус слегка приторной и неприятной, как будто он отхлебнул перебродившего сидра и тот растекся по телу, расслабляя и парализуя. Ремус чувствовал, как аконит, или чего там они намешали в свое зелье, постепенно завладевает им, лишая сил и мыслей. Перед глазами поплыло, кто-то взял его за руку, вокруг что-то говорили, но он уже не различал слов. А потом ноги оторвались от пола и кто-то левитировал его в кровать. * * * — Доброе утро. Как вы себя чувствуете? Встать можете? Принести вам еды? Или воды? Или еще чего-нибудь? — Доброе утро, — хрипло отозвался Ремус, наконец осознав, где находится и кто к нему обращается. Светло-серая краска в углу стены слегка потрескалась, плотные шторы были отодвинуты в стороны, а прямо на полу, игнорируя потертое кресло возле кровати, сидела Мари-Энн с раскрытой книгой на коленях. На затылке у нее красовался сплетенный из колокольчиков венок, из громадной кружки пахло зеленым чаем, и желудок Ремуса требовательно забурчал. Он вспомнил, что его, кажется, обещали бесплатно кормить в здешней столовой — Мерлинова борода, какая роскошь, когда он вообще в последний раз ел что-то приличное? — От еды не откажусь. А сколько времени? — Почти двенадцать, — ответила Мари-Энн, откладывая книгу и потягиваясь. — Дамдам и Северус как раз обедают. Побудете немного один, я что-нибудь принесу? Или хотите поесть в главном здании? Если не очень устали, можем пойти вместе, я провожу. — Подождите, не так быстро. Дайте подумать, — Ремус слабо усмехнулся и осторожно поднялся с кровати. Голова немного кружилась, но в остальном он чувствовал себя вполне приемлемо. — Давайте в главное здание. Погода стояла великолепная, Ремус и его уже разминающий лапы волк от всей души наслаждались каждым глотком чистого, пахнущего свежей травой воздуха. Он чувствовал приближение дождя, но пока солнце ярко светило, и если бы не слабость во всем теле от вчерашнего зелья, Ремус с удовольствием отправился бы на долгую прогулку. Но пока он мог только медленно идти рядом с Мари-Энн, которая в подробностях разъясняла ему состав зелья и какие изменения нужно в него внести, чтобы избежать этих приступов сонливости, но внести их можно будет, ты же понимаешь, только в октябре, пока еще ничего нельзя сказать наверняка. До Ремуса доходила едва ли половина из того, что она говорила, но, похоже, предыдущие опыты проводились на женщинах, и теперь они будут выяснять, как влияние зелья зависит от пола. Они вошли в главное здание СЭЗ через узкие раздвижные двери. Мари-Энн показала Ремусу приемную секретаря, в которую ему нужно будет зайти за вознаграждением, и они по внутренней каминной сети перенеслись в столовую, расположенную на самом верхнем этаже. Там пахло летучим порохом, кофе с молоком, но самое главное — едой. И еды, судя по разнообразию запахов, было много. Мари-Энн заказала два обеда, один оплатила сама, другой велела записать на счет научной группы Белби. Потом Ремус увидел длинный, заставленный котелками, тарелками и мисками стол, и потребовалось собрать всю силу воли в кулак, чтобы не наброситься на еду, нетерпеливо рыча, и не сгрести на тарелку все, что попадется под руку. Ему это даже удалось — отчасти. Пробравшись с переполненной тарелкой за угловой столик, он удивленно посмотрел на Мари-Энн, которая, казалось, столкнулась с совершенно противоположной проблемой. — Я начинаю думать, что они это специально. Чем настойчивее я требую от них вегетарианской пищи, тем более жалкие варианты они мне предлагают. А если вдруг поблагодарю за какое-нибудь блюдо, на следующий день получаю пустые макароны или картошку. Ну, хлеб и тертая морковь — вполне еда. — Я не очень понимаю… — промямлил Ремус с набитым ртом. Свекольный салат, заправленный майонезом, заставлял его вкусовые рецепторы стонать от наслаждения, а хрустящая корочка куриной ножки едва не отправила его прямиком на небеса. — Я не хочу использовать животных… живых существ, — объяснила Мари-Энн, недовольно тыкая вилкой в невнятную кучку на своей тарелке. — В Хогвартсе, когда я объявила, что не ем мясо по этическим причинам, профессор Спраут и директор Дамблдор отнеслись к этому с пониманием. И я не могу взять в толк, почему здесь все так сложно. Да, я не хочу употреблять в пищу мертвые тела животных… Ремус из вежливости кивнул и отправил в рот еще один кусок божественной курицы. — … потому что это неправильно и вообще противно. А за последний год я осознала, что то же самое относится к молоку и яйцам. Ну подумай сам, ведь сыр сделан из молока чьей-то матери! Если я могу пить коровье молоко, почему тогда не человеческое или, я не знаю, молоко кентавров? Ремус остановился на секунду. Да, с такой точки зрения все выглядело не слишком приятно, но с другой стороны… Он откусил еще от громадного бутерброда, где на толстом ломте свежего хлеба лежал почти такой же толстый ломоть сыра, и тут же забыл всякие глупости. Еда — лучшее, что человечеству удалось придумать за всю свою историю. Мари-Энн еще что-то говорила, но Ремус слушал ее вполуха, слишком поглощенный запихиванием в себя пищи, и когда тарелка наконец опустела, он почувствовал, что так сыт не был уже много лет. Утолив волчий голод, Ремус наконец смог заняться другими, менее важными вещами. Например, оглядеться. Только теперь он заметил, что сквозь стеклянную крышу видно небо с бегущими по нему белыми пушистыми облаками, а вокруг них с Мэри-Энн в столовой есть и еще люди. За столом слева от них сидела женщина, на голове которой торчали белые крольчьи уши, а лицо ее соседки отливало попеременно то оранжевым, то зеленым. Ремус заметил Белби, сидящего в компании таких же бородачей и громко спорящего с пузатым мужчиной, и наконец его взгляд отыскал Снейпа. Как и они с Мэри-Энн, Снейп выбрал угловой столик. Его соседкой оказалась женщина с недовольным лицом и длинными светлыми волосами. Она выглядела ровесницей Снейпа, но Ремус не помнил, чтобы видел эту кислую физиономию в школе. Ремус разглядывал исподтишка парочку, одетую в почти одинаковые черные мантии и с почти одинаковым надменным выражением на лицах смотрящую на окружающих, и прямо-таки слышал, как они вполголоса обсуждают всех, кто попадается на глаза. Он вспомнил, как в Хогвартсе Снейп сидел за слизеринским столом в компании Леонидаса Малсибера и Регулуса Блэка, критикуя окружающих идиотов. Видимо, за тем угловым столиком собралось избранное общество СЭЗ, вот только нынешний Снейп на самом деле принадлежал этой компании, свысока посмеивающейся над общим идиотизмом, это стало частью его, а не маской, которую он отчаянно пытался удержать. — А это кто? — Кто? — Та женщина… Блондинка рядом со Снейпом. Мари-Энн не удостоила блондинку взгляда, только презрительно скривила губы. — Мадам Эйвери. Ходячее доказательство того, что люди могут скрещиваться с дементорами. — Я смотрю, Снейп опять нашел себе подобных… — Северус — милашка по сравнению с этой стервой. — Боюсь даже спросить, что она тебе сделала — Да ну, даже говорить не хочу. Если кто-то считает нужным тратить энергию на распространение негативной ауры, это не мои проблемы. Ну то есть она совершенно невыносима, смотрит на всех сверху вниз и, когда с ней разговариваешь, без конца цепляется к чему только можно. И даже к тому, к чему нельзя. Это если вообще соизволит ответить. Хорошо, что я не обязана ее слушать, отвернулась и пошла по своим делам. Но то, что она делает с бедными животными, жестоко и неправильно, и она не испытывает по этому поводу ни малейших угрызений совести. — Что делает? — Она заведует косметическим отделом. И они там все тестируют на животных. Все! Столько страданий ради пустого тщеславия. Зельеварение вообще жестокая штука, ты же понимаешь, мы используем кровь и внутренние органы и все такое, так что я много думала, перед тем как выбрать работу. И решила: если я могу хоть как-то повлиять на то, что происходит, сделать так, чтобы зельевары постепенно отказались от животных ингредиентов — мое место здесь. Но весь мой труд впустую из-за таких, как эта Эйвери. И я же говорю, она не просто использует животных в своих зельях, она еще и разрушает их здоровье, чтобы сделать всякие там духи и мази! — М-м, — прокомментировал Ремус, не в состоянии придумать лучшего ответа, потому что оценивающие взгляды Снейпа и Эйвери как раз повернулись в его сторону. Наверное, именно так чувствует себя случайно забредшая на собачью выставку дворняга перед нахмурившимся судьей… Ремус быстро встал, чтобы налить себе чаю, и предложил Мари-Энн вернуться к бараку. Пользуясь солнечным днем, они сели на крыльце, и Мари-Энн принялась рассказывать о своих — пока безуспешных — попытках найти замену лягушачьим глазам. История была даже забавной, но когда перешли к крысиным хвостам, Ремусу стало нехорошо. Пришлось долго убеждать Мари-Энн, что дело вовсе не в последствиях зелья, просто ему очень нравятся крысы, они такие умные и красивые, и взгляд почти человеческий, и вообще… Он почувствовал приближение Снейпа еще до того, как увидел — слегка мускусный, с оттенком кардамона аромат сливался с запахом осенней земли, и к нему примешивалось что-то, напоминающее о кислых ягодах крыжовника и старых книгах. Снейп появился из-за угла вместе с Белби, и его мантия черным пятном судьбы выделялась на фоне прозрачного осеннего пейзажа. Первая порция зелья усыпила Ремуса почти на двадцать часов. Пока Белби вслух рассуждал о способности животных видеть сны, Ремус в два глотка выпил второй бокал, теперь уже примерно зная, что его ждет, и заранее сел на край кровати. Прежде чем неприятное послевкусие исчезло с языка, все тело снова охватила слабость. Опустив голову на мягкую подушку, он протянул пустой бокал, и пальцы Снейпа легко скользнули по его пальцам, когда тот забирал бокал из безвольной руки. Блаженный покой подступал все ближе, и последним, что увидел Ремус, проваливаясь в сон, стал резкий профиль Снейпа. * * * Он проснулся, как от толчка, переполненный энергией. Наскоро принял душ, выскочил в лабораторию, даже не высушив волосы, поприветствовал чем-то занятого Белби и решительно направился на улицу, исследовать окрестности — у него было целых три часа свободного времени до следующей порции. Приближалось полнолуние, но впервые с момента заражения Ремус его совершенно не боялся, и это опьяняло. Дул сильный холодный ветер, от вчерашнего солнца не осталось и следа, набухшее небо обещало скоро пролиться дождем, и Ремус шел, не разбирая дороги, по низким холмам, по лугу, наслаждаясь ощущением ветра и холода. Он с трудом заставил себя повернуть обратно: волк требовал луну и влагу ночного дождя на шкуре, а сам Ремус совершенно не горел желанием снова валяться в своей каморке. Он вернулся ровно в два, ни минутой раньше, чем следовало. И еле усидел на месте даже то короткое время, которое понадобилось, чтобы выпить зелье. Белби и Снейп с сумасшедшей скоростью что-то строчили в свои пергаменты. Мари-Энн принесла ему еды, но Ремус смог проглотить всего несколько кусков, хотя в животе бурчало от голода — он был слишком занят, рассматривая и обнюхивая каждый угол лаборатории, исследуя и ощупывая стены, просто бродя вокруг. Энергия беспокойно бурлила внутри, как будто скопилась в нем за время слишком долгого сна и теперь рвалась наружу. Войти в защищенную заклинаниями комнату оказалось сложнее, чем он думал. Человек, может, и был доволен, зная, что не причинит никому вреда, но ждущий своей очереди волк совершенно не хотел переступать порога. Он хотел бежать в ночи, он хотел быть свободен, он так долго ждал, и теперь луна звала его, волк совершенно не собирался спать, несмотря на все зелья. Когда решетка захлопнулась и Белби принялся заклинаниями запирать один замок за другим, волк понял, что его загнали в ловушку. Что Ремус его предал. С другой стороны решетки на него смотрел Снейп, и глаза его странно блеснули, когда зверь, едва не разорвавший его однажды, оказался в западне. Но Снейп быстро ушел, следом за ним отправилась домой Мари-Энн, и только Белби остался наблюдать за первым преображением Ремуса. Белби сидел в самом дальнем углу, зарывшись в записи и что-то бормоча вполголоса, то ли себе самому, то ли Ремусу, и был так погружен в собственные мысли, что Ремус почти не стеснялся, раздеваясь у него на глазах. C наступлением сумерек преображение обрушилось на него с привычной силой. Ремус слышал и чувствовал, как трескается его кожа, когда зверь вырывается наружу, как вытягиваются кости и растут зубы, он чувствовал запах собственной шерсти и выл, корчась на полу, от тоски по луне, которую ему опять не придется увидеть. А потом пришел волк, и Ремус больше ничего не помнил. * * * Утром Белби помог Ремусу добраться до кровати, задавая на удивление точные вопросы о его ощущениях во время преображения. К счастью, можно было просто отвечать «да» или «нет», видимо, предшественница Ремуса сумела в подробностях объяснить, что именно чувствует ликантроп в полнолуние. Белби промыл и перевязал его раны, смазал целебными бальзамом синяк на ребрах и многочисленные новые шрамы, укрыл его одеялом и неслышно удалился. Ремус тут же погрузился в глубокий сон без сновидений. Мари-Энн принесла ему кашу, позже днем — баранину с горошком, но большую часть дня Ремус просто-напросто проспал. Вечером он обнаружил, что она еще оставила (видимо, на тот случай, если он проснется и ему будет нечем заняться) последний номер «Вестника Зельевара» и несколько брошюр о правах животных, а так же самоподогревающуюся чашку ромашкового чая. Ремус полистал «Вестник», но сосредоточиться на буквах не получалось, он только вертелся в кровати, усталый, но слишком выспавшийся, чтобы уснуть снова. Где-то после полуночи он все-таки встал и оделся, решив, что просто посидит на крыльце, подышит воздухом, потому что лежать больше никак не получалось. В лаборатории горел свет. — Люпин? — Снейп. — И куда это ты собрался? — На воздух. Посижу немного, жарко. Снейп ничего не сказал, только смотрел на него молча, потом кивнул. Ремус вышел наружу, уселся на влажное крыльцо, содрогнулся от удовольствия, острого и пронзительного после душной комнаты. Надо было оставить окно открытым. Вдруг дверь за его спиной приоткрылась, Снейп кинул ему плед, по-прежнему ничего не говоря, и остался стоять на пороге, словно страж, — но Ремус тут же понял, что присутствие Снейпа его совсем не беспокоит. Наоборот. Он был не один, он был с кем-то, с кем получалось молчать, не тратя лишних слов на объяснения и вымученные оправдания собственной слабости. Хотелось спросить, почему Снейп работает в этом проекте, но затянувшаяся пауза была так полна покоя и внезапной близости, что Ремус не осмеливался нарушить тишины. Он еще успеет. Когда Снейп наконец велел ему возвращаться и ложиться спать, Ремус не стал спорить. На следующий день он почувствовал себя гораздо лучше. Снова пошел вместе с Мари-Энн обедать в главное здание и все время искал взглядом Снейпа — но того на месте не оказалось, и Ремуса кольнуло разочарование, хотя если Снейп работал всю ночь, вполне естественно, что он отдыхает днем. К вечеру Ремус с тоской думал, что, если завтра все будет в порядке, ему придется вернуться в продуваемую сквозняком подвальную комнатушку, которую он снимал, и снова жить впроголодь. Как ни глупо, он почти мечтал, чтобы скорее наступило следующее полнолуние. Белби принес ему знакомую батарею баночек и два ускоряющих процесс зелья. Покончив с большей частью анализов, Ремус лег на кровать, расстегнул ремень и отхлебнул персиковый напиток. Он закрыл глаза, вызывая в памяти смутный образ Снейпа, запах пледа, который тот принес ему вчера ночью… Его охватила странная ностальгия, вернувшая неуклюжие фантазии школьных лет — как кто-то, чьего лица он никогда не видел, отсасывает ему в ванной старост или на опушке Запретного леса, уже тронутого первыми красками осени. У безымянного партнера теперь были длинные темные волосы, в которые Ремус вцепился обеими руками, приближаясь к финалу. В итоге он чуть не забыл собрать результаты своих действий в нужную баночку. В последнюю ночь он спал плохо, вздрагивая и просыпаясь от дикой, больной тоски. Двадцать четыре дня. Двадцать четыре дня он снова будет сам по себе, один, никому не нужный. Ремус пытался отогнать глупые мысли — это все ради науки, а не чтобы обрести новый дом, но когда пахнущая манной кашей Мари-Энн на прощание крепко его обняла, он почти забыл: для этих людей Ремус Люпин всего лишь подопытное животное, а не друг. Почти забыл.