О волках и ядах

Когда Ремус воскресным октябрьским вечером вернулся в Секцию Экспериментальных Зелий, его встретил только Снейп. И если последний визит оставил приятные воспоминания и смутную тоску, то теперь, очевидно, пришло время заплатить по счетам и напомнить подопытной зверюшке ее истинное место. С первого взгляда стало понятно: Снейп в дурном настроении. В очень дурном. И от того, что Ремус находился в непосредственной от него близости, вообще в одном с ним географическом пункте, степень дурноты этого настроения возрастала многократно, как будто Ремус был тем самым раздражающим камнем в ботинке. Хотя Снейп проигнорировал приветствие, Ремус попытался завязать с ним вежливую беседу, поинтересовался, как продвигается исследование, но безрезультатно. Снейп бросил на него через плечо убийственный взгляд и посоветовал получеловеку заткнуть пасть: процесс как раз вошел в критическую стадию и малейшей ошибки достаточно, чтобы разрушить результат недельного труда. Ремус счел за лучшее скрыться в своей каморке и не подставляться под грозу, но горький привкус разочарования во рту никак не проходил, и запах Снейпа, пропитавший все вокруг, не давал отвлечься. Ремус распахнул окно и сел на подоконник. Возле соседнего коттеджа с криками кружила над компостной кучей воронья стая, одна из птиц пыталась ухватить клювом слишком большой огрызок яблока, две других дрались из-за чего-то, напоминающего кусок тухлого мяса. Чуткий нос дремлющего волка уловил слабую вонь разложения. Небо затянули тяжелые серые тучи, даже нарастающий ветер не мог сдвинуть их с места. Ночь обещала быть беззвездной. Может, именно погода и вызвала странные предчувствия, связанные с грядущим полнолунием? Ремусу искренне хотелось так думать. Он снова мучился нетерпеливым ожиданием, но оно было совсем другим, нежели в прошлый раз, — может быть, именно из-за холодного приема, оказанного ему Снейпом? Потому что до полнолуния еще оставалось два дня, и по-настоящему паршиво ему должно было стать только завтра, если вообще станет. Но если все пройдет, как и прошлый раз, то большую часть времени он проведет в стране снов, никому особо не мешая. Когда пришло время принимать зелье, Снейп даже не потрудился постучать, просто толкнул дверь и влетел внутрь, сжимая в руке дымящийся бокал. Поднявшись с подоконника, Ремус переместился на кровать и протянул руку, но Снейп долго смотрел на него, прежде чем со стуком опустить бокал на прикроватный столик. — Это лишнее, — сказал он мягким, шелковым голосом, задевающим в душе Ремуса такие струны, о существовании которых он даже не подозревал. — Старое зелье должно было усыпить волка, сделать его более… покладистым, и с прошлым подопытным мы получили вполне достойные результаты. С тобой это не сработало — вместо волка мы усыпили тебя, и по словам Белби, твой зверь, даже под защитой заклинаний, был на удивление силен. Может быть, именно потому, что тело слишком хорошо отдохнуло. Но увеличить успокаивающее действие зелья не получится — последствия могут оказаться фатальными. Как бы привлекательно это ни звучало, боюсь, нового волка нам искать просто некогда. Так что мы уменьшили усыпляющие компоненты и добавили аконита. Можешь пить хоть повиснув на крыше, если захочешь. — Ясно, — кивнул Ремус, не очень понимая, ждут ли от него ответа, потом немного помолчал, оторвал взгляд от бокала и посмотрел на Снейпа. — А… ну… анализы? — Нам нужны были твои данные до превращения, чтобы было с чем сравнивать, так что теперь анализы потребуются после полнолуния, — Снейп чуть наклонился вперед, и Ремуса буквально обдало его запахом, смешивающимся с едва ощутимым намеком на пот и еще что-то, чего он не мог разобрать. — Жаль тебя разочаровывать, ты так этого ждал, да? Но если настаиваешь, можно устроить… Ремусу почти неудержимо захотелось зарычать в ответ, может быть, даже оскалить зубы, но он проглотил раздражение вместе с зельем. Уже не такое приторное, оно слегка обожгло язык и защипало губы, но усталости не было, как Снейп и обещал. Наоборот. В прошлом месяце зелье растеклось по жилам, лишая сил и парализуя, но на этот раз оно забурлило в венах, наполнило энергией тело, все, до самых кончиков пальцев, заискрилось внутри, заставляя волоски на шее встать дыбом. Ремус с грохотом швырнул пустой бокал на стол и объявил, что отправляется на улицу. — Хочешь, я покидаю тебе палку? — спросил Снейп, и Ремус не стал больше сдерживаться. — Хочешь, я откушу тебе голову? — рыкнул он, вынуждая собеседника отступить на шаг. — Ну да, в прошлый раз тебе это не совсем удалось. — Прошло двенадцать лет, а ты все еще… Но Снейп не дослушал, развернулся и прошествовал обратно в лабораторию, давая понять, что разговор закончен. Там он принялся быстро орудовать ножом, мелко нарезая стебли дьявольских силков, громоздящиеся на столе. Ремус, все еще едва слышно рыча, последовал за ним. Он испытал неизъяснимое удовольствие при виде закаменевших плеч Снейпа. И чем ближе он подходил, тем напряженнее становилась худая спина под черной мантией. С каждым шагом Ремуса Снейп выпрямлялся все больше, стук лезвия о доску замедлился, и когда волк рассмеялся, широко распахнув пасть, нож со звоном выпал из внезапно ослабевшей руки. Ремус шагнул еще раз, последний, и, клацнув зубами над самым ухом Снейпа, провел ногтями — или когтями? — по выпирающей лопатке. Запах накатывал волнами, доходил до волчьего сознания, рот наполнялся слюной: добыча, которую у него когда-то отняли, вот чего он ждал, вот что он потерял давным-давно и наконец нашел! — Благодари судьбу, если после войны, после всех испытаний, наша тогдашняя встреча осталась самой большой твоей неприятностью. Если ты до сих пор так из-за нее переживаешь. — Ты ничего не знаешь о моих испытаниях. — Так просвети меня. — Даже не мечтай, животное! — Ты прямо-таки просишь, чтобы я набил тебе морду, — прошептал Ремус, почти касаясь кончиком носа плеча Снейпа. — Нюниус. Одного этого слова оказалось достаточно, чтобы Снейп развернулся, схватил Ремуса за мантию и достал палочку. Кончик ее больно уперся в шею под подбородком, тонкие губы разжались, готовые выплюнуть проклятье, но Ремус молниеносно выхватил палочку и сам сгреб Снейпа за воротник, сжимая и выкручивая. Волк загнал жертву в угол, толкнул ее, прижимая к столу, едва не укладывая на него, волк слышал, как колотится сердце, как ускоряется дыхание, знакомый запах вползал в ноздри — этот человек и его страх, борьба за выживание, которую противник уже проиграл. — Не смей. Мне. Угрожать! Волк потерся лицом о шею Снейпа, втягивая в себя его запах. Потом Ремус отпустил его, отступил в сторону и выбежал на улицу. Он сорвал с себя мантию, чтобы чувствовать кожей холодный воздух ночи, осознание своей власти опьяняло — он показал Снейпу его истинное место, поднялся на ступень выше в иерархии стаи, все шло так, как надо! Почти полная луна заливала жемчужным светом темную шерсть на руках. Ремус на секунду остановился, вспомнив о своей принадлежности к роду человеческому. Шерсть? Но луна еще не стала совершенным кругом, было слишком рано… Но тут волк снова поднял голову, его сердце громко застучало, как будто пыталось вырваться навстречу луне, тело напряглось, вытянулось, готовясь к вою, хотя человеческая глотка плохо для этого годилась. Ремус выл и скулил, снедаемой странной, непередаваемой тоской по чему-то или кому-то, но ни зверь, ни человек не знали, по кому так болезненно тоскуют. Возвращаясь через темный луг к третьему бараку, Ремус отыскал и подобрал мантию, прижал ее к лицу: земляной запах дьявольских тисков, легкий, но неприятный запах аконита… Может, получится пробраться в каморку через окно, чтобы не сталкиваться больше со Снейпом? В этот момент мир вдруг исчез во мраке, и в себя Ремус пришел за решеткой, в огороженной заклинаниями комнате, как будто преображение уже началось. — Что… Снейп! Снейп не торопился. Он медленно подошел к клетке, злорадно улыбаясь. Если бы не проклятая решетка, Ремус без колебания набросился бы на него снова — прижал бы к стене и зарычал прямо в ухо, протащил бы по всей комнате, тряс бы так, что одежда разошлась бы по швам. Царапался бы. Укусил бы… — Да, Люпин? — Какого дьявола вообще происходит? — Боюсь, у тебя слишком заросли уши, чтобы услышать мои доводы, но я попытаюсь. Ты недостаточно человек, чтобы оставаться ночью на свободе. — И почему же это? — Подозреваю, что напрасно трачу силы, но тем не менее… — Снейп холодно улыбнулся и поднял зеркало, которое все это время держал в руках. Ремус взглянул на свое отражение, и злобное рычание тут же смолкло. Он был… волосатым. Подбородок почти скрылся под золотисто-коричневой шерстью, брови срослись в одну густую линию, глаза горели желтым звериным огнем, и даже нос напоминал заостренную морду. Он посмотрел на руки: их тоже покрывала густая шерсть, ногти заострились и почернели. — Но… я же не… почему… — С возвращением, — фыркнул Снейп. — Я ведь сказал: мы уменьшили усыпляющие компоненты и добавили аконита. Видимо, этот состав пробуждает в волке инстинкт самосохранения. Он сопротивляется, Люпин, он заметил, что его пытаются отравить. И поскольку ты его не защищаешь от этого ненавистного зелья, волк рвется наружу прежде времени, чтобы расправиться с опасностью. Понятия не имею, как ты себя ведешь обычно, так что могу ошибаться… но вряд ли даже для тебя нормально бегать голым по пояс и выть в ночи? В это время лунного цикла, по крайней мере. Ремус почувствовал, что неудержимо краснеет под этим взглядом. Он потряс головой. — Вот поэтому для всех будет безопаснее, если ты останешься здесь. Ты вообще в курсе, что я ударил тебя Ступефаем меньше четверти часа назад? Твой зверь настолько силен, что ты оправился в считанные минуты! Они молча смотрели друг на друга. Ремус прислонился к решетке, опустив голову в знак подчинения. Он по-прежнему отчетливо ощущал запах Снейпа, но тот больше не боялся, и Ремусу вдруг захотелось убрать эту разделяющую их преграду — он и сам не знал, что тогда сделает, но скорее всего не нападет, а… что? — Послушай… — Да? — Я хотел… Извини. За все. Мне очень жаль. И спасибо. — Мне за это платят. — Но почему? — Я думал, тебе объяснили суть проекта, Люпин. — Я имею в виду… почему ты занимаешься этим? — Кто-то же должен. — Но ты же наверняка мог выбрать что-то еще. Ну то есть я хочу сказать… ты же хорошо учился. Неловкий комплимент заставил его самого смутиться и замолчать. Снейп смерил его взглядом с головы до ног и, ничего не сказав, медленно пошел к выходу. Ремус уже решил, что ответа не дождется, но у самой двери Снейп остановился, повернулся так, что Ремусу был виден только носатый профиль, и произнес куда-то в воздух: — Меня кинули на ужин разъяренному зверю. Надеюсь, ты понимаешь: я готов сделать все, чтобы уберечь других от подобной опасности. А теперь извини, мне нужно в лабораторию, внести в дневник последние изменения в составе зелья… Кричи, если что-то понадобится. Всего через несколько минут Ремус так и сделал. Он кричал, потому что ему необходимо было горло, которое можно разорвать когтями, ему нужно было лицо Снейпа, чтобы навсегда стереть с него самодовольную усмешку. Ему срочно, просто немедленно нужна была его добыча, та самая, которую ему пообещали много лет назад и которую отобрали опять. * * * Снейп и Белби спорили. Точнее, Снейп спорил с Белби — Ремус слышал, как Белби время от времени ровно и спокойно вставляет несколько слов, находя щель в льющейся сплошным эмоциональным потоком речи собеседника. Сердитый, захлебывающийся злостью, срывающийся на крик голос Снейпа Ремус хорошо помнил по школьным временам. Слов он не разбирал, но и так все было понятно: бедняге пришлось слушать его вопли почти до самого утра. Судя по звукам, в лаборатории что-то полетело прямо в стену, и Ремус вспомнил, как Джеймс и Сириус на третьем курсе утопили в унитазе школьную сумку Снейпа — в том постоянно протекающем туалете для девочек на втором этаже, — и как Снейп орал громче Плаксы Миртл. Это случилось незадолго до экзаменов. Ремус стоял тогда снаружи, беспомощно сжимая палочку и отчаянно пытаясь найти в себе силы поступить правильно, так, как должен поступать настоящий гриффиндорец, но не находя ничего, кроме собственного страха. Сейчас, спустя много лет, он смотрел в прошлое и понимал, что страхи его в конце концов отчасти оправдались. Хотя если бы Ремус вмешался тогда, рассказал про злые шутки друзей, наверное, кто знает, возможно, Сириуса удалось бы остановить, прежде чем тот решил ради забавы пустить Снейпа на обед оборотню. Прежде чем произошло То Главное Унижение. В то время Ремус боялся только, что от него все отвернутся, боялся стать жертвой насмешек — ничего смертельного. Жестокая насмешка жизни: несмотря на все свои усилия, он все-таки остался один, как и следовало ожидать с самого начала. В ушах снова зашумело, руки — лапы? — сжались, стиснули кулаки в поисках того, что можно разорвать, чего угодно. Ремус с рычанием ухватился за решетку. Тут же в комнате вырос Белби. С интересом наблюдая за поведением зверя, он принялся сыпать вопросами, но слова скользили мимо, не застревая в сознании, потому что его куда больше интересовало происходящее за стеной. Он услышал резкие раздраженные шаги и шорох одежды, Снейп быстро пронесся мимо защищенной чарами комнаты, потом хлопнула входная дверь. Волк почувствовал жгучее разочарование, его рычание сменилось жалобным воем, а Белби все говорил и говорил, не сводя с Ремуса пристального взгляда. Глаза его горели возбуждением, но голос оставался спокойным, и вскоре волк внутри задремал, загипнотизированный ровными монотонными интонациями. По просьбе Белби Ремус протянул сквозь решетку руку, и тот принялся рассматривать ее, поворачивая во все стороны, сжимая и разжимая его пальцы, как будто никогда не видел ничего более захватывающего. — Северус сказал, ты проявил агрессивность. — Он первый начал! — Ну конечно, разумеется, я верю, Северус у нас человек непростой, да. Вы же были раньше знакомы, если я правильно понял, еще со школы, ну да, ну да, характер у нашего Северуса не сахар, ох, не сахар, с ним бывает нелегко, я бы даже сказал, сложно, почти невозможно найти общий язык. Ты прав, конечно, прав, это Северус начал, он всегда начинает первым, — размеренное бормотание снова утихомирило волка, вскипевшая было кровь успокоилась, Ремус выпустил мантию Белби, за которую ухватился, сам того не заметив. Но Белби даже не обратил внимания на угрожавшую ему опасность, его серые глаза блестели за шестиугольными очками, словно у ребенка, которого отпустили в «Сладкое королевство» с полными карманами денег. — Ты голоден? Ну разумеется. И, наверное, предпочтешь сейчас сырое мясо? Мари-Энн вряд ли обрадуется, наверняка не обрадуется, но мы же ей не скажем, правда? Бедняжка. Ни словечка не скажем ей, такая милая девочка, умненькая, с принципами, да, да, но все эти странные идеи… Так что мы не будем ее расстраивать, правда же, она наверняка огорчится, поэтому мы ей ничего не скажем, согласен? Я сам сейчас схожу на кухню. А ты меня подождешь, да? Подождешь спокойно, а потом все мне расскажешь: что ты сейчас видишь, слышишь и чувствуешь, почему ты рассердился и что сделал, где ты бегал, как собирался поступить с Северусом… Все-все расскажешь мне, хорошо? Но сначала ты меня подождешь, сядешь вот тут в уголке и спокойно подождешь меня, вот так, хороший волк, послушный, садись в уголок и подожди меня. Не переставая говорить, Белби отступал к двери: медленно, спиной вперед, все время глядя прямо на Ремуса. Тот послушался спокойного уверенного голоса и сел на пол. Хорошо, что можно было просто подчиниться, что теперь кто-то говорил ему, что делать. Что кто-то беспокоится о нем. Кровоточащая баранья голень, которую Белби кинул ему всего несколько минут спустя, оказалась неимоверно вкусной. И в этот вечер, и в следующий Ремус совершенно не хотел принимать зелье. Оба раза он, недовольно рыча, выплеснул его на пол, и оба раза Белби ни капли не рассердился, только смотрел на него сквозь поцарапанные очки с мягкой решительностью, уговаривал выпить зелье, обволакивал паутиной дружеских слов, кружил вокруг него, до тех пор, пока волк наконец не соглашался. И хотя даже на вкус самого Ремуса напиток был очень похож на яд, он хотел его выпить, чтобы сделать этому ученому психу приятное. Преображение вместе с Белби наблюдала Мэри-Энн. Ремус, разумеется, не мог ожидать, что Снейп придет посмотреть на самую животную его сторону, но все равно почувствовал дикое разочарование и не замедлил высказать его вслух. Переход из человеческого тело в образ свободного хищника оказался болезненнее, чем обычно, волк рвался на волю, боролся с Ремусом за право на существование, и он чувствовал опьяняющий страх, волнами исходивший от Мари-Энн. Но еще отчетливее ощущался горячий запах соли — она плакала при виде его мучений, и как раз перед тем, как волк его вытеснил в темноту, Ремусу почти непреодолимо захотелось дотянуться до молодой ведьмы и слизнуть с ее лица слезы. Утешить. Потому что именно так нужно поступать в стае. * * * — А как ты попала в проект? — спросил Ремус, зарываясь пальцами во влажную землю. Везде болело и жгло, сильнее, чем всегда после полнолуния, но ему нравилось снова находиться в человеческом теле. Никаких лишних волос и слишком длинных ногтей! С затянутого облаками неба на стеклянную крышу упали первые капли дождя, но в зачарованной теплице было светло, и стена приятно грела спину. Мари-Энн рядом с ним опустилась на колени, чтобы срезать листья с куста малины. — Я сюда сразу после Хогвартса пришла, больше года назад, и сначала только помогала — ну знаешь, удобряла растения тут, в теплице, мыла бокалы, чистила ведрами абиссинскую смоковницу и все такое. Нас тогда было четверо, таких ассистентов, но только я вообще соглашалась подходить к третьему бараку. Большой злой оборотень, у-у-у! А им вдвоем тяжело было справляться, когда наблюдения надо вести, ну я и стала помогать понемножку. Еду приносила, с Эсме гуляла, чтобы у Дамдама и Северуса больше времени на работу с зельем оставалось. И в настоящих исследованиях тоже помогала: резала всякие ингредиенты, следила, чтобы зелье правильно настоялось. Ассистенты должны специализироваться на каком-то проекте, если финансирование позволяет, и Дамокл буквально затащил меня сюда, потому что лишние руки нужны были, а никто больше не хотел. Но я довольна — тут очень круто, и работа мне нравится! И я помогаю одновременно людям и животным, два зайца одним выстрелом, можно сказать. Мари-Энн мягко улыбнулась и перешла к следующему кусту. Ремус сжал в кулаке землю. — А Снейп давно в проекте? — Три года. Он преподавал в Хогвартсе какое-то время, но ушел после наших СОВ. Когда Дамдаму дали денег на исследования и выделили лабораторию. Ремус удивленно уставился на Мари-Энн. Снейп отказался от должности профессора в Хогвартсе ради того, чтобы принять участие в исследовании оборотней? Да, проект Белби был уникальным в своем роде, в чем-то противоречивым и наверняка чертовски запутанным, так что отчасти Ремус понимал, что именно могло привлечь в нем Снейпа. Почти все знакомые ему слизеринцы интересовались темными искусствами — а тут тебе и зелья, и опасные существа, прямо два в одном, но все-таки… С другой стороны, у Снейпа действительно был опыт личного контакта с оборотнем, и хотя на первый взгляд обошлось без потерь, наверняка столкновение оставило в его душе глубокий след, шрам, который до сих пор не зажил. — Дамдам, ну ты понимаешь, давно уже занимается этим вопросом, но сначала оборотни были для него чем-то вроде хобби, которому мешала нормальная работа, — продолжала Мари-Энн, не подозревая о замешательстве Ремуса. — Говорят, деньги удалось получить с огромным трудом, потому что… ну, оборотни. Никто не хочет особо связываться. Секция предоставляет нам помещение, и то приходится воевать с ними каждые полгода. Нас финансирует частное лицо, но имя его нельзя упоминать ни в коем случае, какой-то американец. Наверное, кто-то из его родственников — оборотень, не иначе, а у них там за океаном такие исследования проводить практически невозможно: очень строгие правила насчет испытаний. А оборотень же по закону одновременно и человек, и магическое существо, и не подходит ни под один из протоколов. К тому же я читала американские источники — исследователь, рискнувший заняться подобным экспериментом, рискует стать парией в тамошнем научном сообществе. — А у нас в Британии, значит, нет? — Ну… На нас иногда смотрят косо, считают местными психами. Дамдаму приходится порой разное выслушивать, но все не так уж и плохо. Нас по крайней мере не боятся! Разве что Северуса, немного, но вряд ли из-за проекта, — Мари-Энн фыркнула и посмотрела на Ремуса. — А он и в школе такой был? Ремус и сам себе не мог ответить на этот вопрос. Да. Нет. Со Снейпом ничего и никогда не было до конца ясно. Открытым и располагающим к себе человеком его при всем желании не получалось назвать. Тонкие губы очень редко трогала улыбка, разве что саркастичная или злорадная усмешка промелькнет иногда. С другой стороны, описывать Снейпа в молодости именно таким было бы несправедливо и неправильно, ведь Ремус знал — кому, как не ему, было знать, — что заставило и без того не слишком общительного мальчишку еще теснее закрыться в своей раковине, отвечать нападением на каждый обращенный к нему жест, отчаянно защищаясь. Вряд ли, правда, Снейп обрадуется, если Ремус начнет направо и налево рассказывать о его школьных годах… Уже к седьмому курсу Снейп был тем еще типом: пугающе умным, и с языком, острым как бритва. Ремус пожал плечами и понадеялся, что Мари-Энн не будет углубляться в эту тему. — Отчасти. А каким он был учителем? — Мы его боялись, — просто ответила Мари-Энн и тут же рассмеялась. — Могу себе представить. — Но честно говоря, как учитель он был… не очень. С зельями да, с зельями он мастер, о них он знает все, но учитель — что угодно, только не это. Самые слабые из учеников боялись его так, что вообще ничего не соображали на уроках от ужаса, да и остальным доставалось. Кроме слизеринцев, конечно. Никто ничего не осмеливался спросить, объяснять Северус не умел или не хотел, а уж повторять… Нет. Мне всегда безумно нравились зелья, и я была просто счастлива, когда профессор Мокридж пришла учить нас перед ТРИТОНами. — И как тебе нравится работать с бывшим преподавателем? — Ну, сначала было странно, конечно, но я быстро привыкла. Северус гораздо приятнее сейчас, когда я вроде как его коллега, а не одна из толпы бестолковых хаффлпаффцев… Он, конечно, не воплощение дружелюбия, но работать здесь ему явно нравится больше, и он уже почти похож на человека. Ну и вообще, вряд ли он любит детей. — Это точно, — рассеянно отозвался Ремус, тут же забыв, о чем они вообще говорили. Сквозь прозрачную стену было видно, как Снейп идет по дорожке между бараками с той блондинкой, Эйвери. Светлые волосы ее блестели на солнце, создавая яркий, привлекающий внимание контраст с черной мантией. Когда парочка подошла ближе, Ремус разглядел, что мантия эта была очень, очень обтягивающей и явно сшитой на заказ из дорогой ткани, она облегала тело Эйвери, почти не оставляя простора воображению. Мадам Эйвери не обладала пышными формами, скорее наоборот — стройная и худощавая, она чем-то напоминала Снейпа. Эти двое подходили друг другу: узкие, слегка покачивающиеся при ходьбе бедра, худые плечи, выпрямленные спины — они даже жестикулировали одинаково, излучая обманчиво-хрупкую силу. Недалеко от третьего барака Эйвери поцеловала Снейпа в щеку и пошла дальше, направляясь к границе аппарации. Ремус инстинктивно вцепился в ограждение какой-то клумбы с такой силой, что верхние камни свалились на землю, а Мари-Энн снова принялась рассказывать, как эта дементорша приносит несчастных животных в жертву на алтаре тщеславия. Сконцентрироваться на эстетической стороне у него никак не выходило, но он буквально впитывал в себя каждое ругательное слово в адрес Эйвери, потому что ненавидел ее в тот момент — и молча радовался, что может с кем-то эту ненависть разделить. Но очевидного вопроса о ее отношениях со Снейпом он так и не задал: какая-то часть его требовала немедленно все разузнать, но пока победила та его часть, что желала остаться в неведении. Правда вряд ли его обрадовала бы. Когда Снейп наконец принес ему зелье и баночки для анализов, от него пахло иначе. Все заслонял чужой, незнакомый запах — темные, пряные розы, амбра, легкий намек на апельсин… Парфюм, очень женский и настолько ненастоящий, что уже почти уснувший волк внутри Ремуса поднял голову и негромко завыл. Ремус подумал о косметическом отделе и о том, что Эйвери, в этой ее слишком обтягивающей черной тонкой мантии, нужно было буквально тереться о Снейпа, чтобы забить его запах своим. Перед самым оргазмом в сознание потоком хлынули картины, которые Ремус меньше всего хотел видеть: как Снейп трахается с Эйвери в теплице, как берет ее сзади, вдавливая напудренное лицо в землю, или как Снейп сам лежит прямо на клумбе, а голая Эйвери извивается на нем, стонет и запрокидывает голову. Ремус не мог смотреть в сторону Снейпа, когда относил наполненные баночки на лабораторный стол, как будто отражение тех мыслей все еще оставалось на его лице. Он почти слышал, как кричат от ужаса его друзья, по ту сторону могилы и за стенами Азкабана, узнав, что мистер Лунатик дрочит на Снейпа. Хотя все было совсем не так, ничего такого, просто помрачение сознания! Это помрачение последовало за ним домой. Вечер за вечером он, лежа на своем комковатом матрасе, словно проматывал мысленно пленку с колдографиями, представлял себе, как Эйвери стонет под Снейпом, хотя он даже голоса ее никогда не слышал. Луна постепенно уменьшалась, забирая с собой яркость и живость картинок, они делались все менее сексуальными, уже не возбуждали, как раньше, оставаясь где-то на краю подсознания. Здравый смысл постепенно вернулся, и Ремус понял, что Снейп вполне мог сам решить спрятаться за чужим запахом после того, что произошло в первый вечер, и для этого ему совсем не нужно было связываться с Эйвери. Хотя выбор парфюма все-таки казался странным. Октябрь сменился ноябрем. Ремусу, как всегда, безумно хотелось провести несколько дней волком или придумать какой-то другой способ забыть обо всем на свете. Из каждого угла злобно ухмылялись оранжевые рожи тыкв. Пока все вокруг радовались древнему празднику и спустившемуся семь лет назад миру, Ремус зажег три свечи, в память Джеймса, Лили и Питера, и они горели почти всю ночь, тихо погаснув, когда он спал. Как и каждый год, он не пошел на могилу Джеймса и Лили, не мог вынести присутствия там десятков незнакомых людей, якобы горюющих по его друзьям. А вот на почти пустую могилу Питера он заглянул как раз в годовщину смерти. Геройство Питера уже почти забылось, его жертва в глазах общества была почти напрасной, слишком личной, не принесшей никому пользы. Стоя на коленях на холодной земле, глядя на желтый крест над могилой Питера и розовые лилии, которые наверняка принесла его мать, Ремус в первый раз подумал, что мог бы… мог бы отпустить прошлое. Нет, не забыть, не перестать приходить — но вдруг у него получится смотреть вперед вместо того, чтобы постоянно оглядываться на былое? Жить дальше. В новолуние, на могиле Лили и Джеймса, Ремус чувствовал внутри только безграничную пустоту, но потом луна снова стала расти, и он сумел подарить друзьям заслуженный покой, но взамен в сознании снова поселился Снейп. Перед его мысленным взором Снейп нарезал какие-то листья или толок в ступке корешки, и движения длинных тонких пальцев завораживали, Ремус мог часами смотреть на них в своем воображении. Ему снилось, что они в Секции или снова в Хогвартсе, стоят совсем рядом в теплице или на опушке Запретного леса, прислоняются, почти касаясь друг друга, к облезлой стене Визжащей хижины. Ремус вдыхал запах Снейпа, такой близкий сейчас, такой насыщенный, чувствовал во рту вкус сырого мяса и крови. Чем больше становилась луна, тем больше он скучал — он помнил слезы Мари-Энн, как будто это было вчера, ровный голос Белби опять звучал в ушах, кончики пальцев покалывало от прикосновения к мантии Снейпа, и Ремус каждый день по несколько раз проверял, через сколько ночей сможет вернуться в Секцию Экспериментальных Зельев.