О волках и ядах

В ноябре зелье заставило Ремуса разрыдаться. Всхлипывая, он рассказал Белби, что в это время года ему всегда особенно тяжело, он эмоционально нестабилен, депрессия, понимаете? Белби кивал, слушая этот поток сознания, но явно ничего не понимал, с таким же успехом Ремус мог говорить по-китайски или на языке гоблинов — хотя тогда, может, хоть кто-нибудь из слушателей и ухватился бы за нить его рассуждений, которая сейчас от них явно ускользала. Вместо утешений Ремус получил подробное объяснение того, как после агрессивного поведения в прошлом месяце его эмоции теперь пытаются смягчить с помощью зелья, усилить чувствительность человека, чтобы уравновесить агрессию зверя. — И это работает, совершенно замечательно работает, вы же видите! — Белби просто сиял, кружа по лаборатории. Сочувствия Ремус от него не дождался, пришлось удовлетвориться чашкой ромашкового чая и куриным бульоном, хоть какое-то утешение. Впрочем, в повышенной эмоциональности были и свои плюсы: когда Белби принялся в подробностях описывать, как «маленькие пловцы» в октябрьских анализах Ремуса прямо-таки набрасывались друг на друга, тот с облегчением расплакался громче прежнего и почти ничего не услышал. На следующий день дружеское плечо подставила Мэри-Энн, и Ремус без конца орошал его слезами по каждому незначительному поводу. Хотя он от всего сердца желал разработчикам зелья скорейших успехов, приходилось надеяться, что это не конечный результат. Он же даже объявления в «Ежедневном пророке» читать спокойно не сможет, каждое будет задевать его чувства, и на шоколаде разорится! Вечером Ремус прижимал к себе подушку, представляя, что кто-то гладит его по волосам. Длинными, нежными пальцами. От которых пахнет так хорошо и знакомо… Мари-Энн много раз обнимала его, утешая, но Ремусу хотелось большего — больше близости, больше интимности. Хотелось, чтобы его обняли, тесно прижимая к себе, и обнять в ответ, уткнуться лицом в чью-то шею, спрятаться. И чтобы его почесали за ухом. Когда Снейп не появился и на третий день, Ремус забеспокоился. Ему было тревожно. Это же не он виноват в том, что Снейп его избегает? Он спросил Белби и расплакался в очередной раз, узнав, что как раз на этой неделе Снейп читает лекции в Гринвичской Академии: «Очень неподходящее время, совершенно неподходящее, но ничего не поделаешь, нам приходится подстраиваться под планы Академии, увы, да…» Значит, скорее всего они со Снейпом в этот раз не увидятся. Ремус почувствовал себя обманутым, как будто ему обещали что-то — и не выполнили. Пока жесткая шерсть пробивалась сквозь кожу, волк выл не только от боли, но и от раздирающей сердце тоски, и продолжил свой плач, когда преображение закончилось. На этот раз зверь не бросался на стены, не разрывал за неимением добычи собственную кожу, пытаясь добраться до спящего внутри себя человека и уничтожить его. Он сидел посреди клетки, одинокий и несчастный, как брошенный щенок, и тихонько подвывал. Тот, кто стоял по другую сторону решетки, подошел ближе. До волка донесся смутно знакомый запах, а человек, что-то говоря, опустился напротив него на пол. Светлые глаза встретились с диким золотым пламенем, и волк почти уже склонил голову, подчиняясь, но потом внутри что-то вспыхнуло, он рванулся вперед, чтобы схватить протянутую к нему руку. Человек успел отпрянуть. Волк устал. Ему было грустно. Он еще немножко повыл на стены, потом свернулся на полу, уткнулся носом в основание хвоста и уснул. Наутро Белби, воодушевленно сверкая глазами, рассказывал, как спокойно вел себя волк — и Ремус, к собственному удивлению, понял, что кое-что помнит о прошедшей ночи. Услышав это, Белби чуть сам не взвыл от радости, словно возбужденный пес, — вот оно, именно к этому они все время шли, они на пороге Великого Открытия! Волк не только сохранял спокойствие и не был агрессивным, человек незримо присутствовал на краю его сознания, и теперь нужно вывести человека на первый план, сделать его из пассивного наблюдателя активным участником преображения, помочь ему справиться с разъяренным хищником. Сейчас, когда Ремус чувствовал и ощущал все через своего волка, можно было приступить к попыткам с ним договориться. Тоска волка… Тоска его была острее и пронзительнее, чем у человека, она разрывала изнутри с такой силой, какой Ремус раньше и представить себе не мог. У зверя не было слов, чтобы описать свои чувства, он просто чувствовал. Память об этом осталась расти внутри, отдельное от него существо, раковая опухоль, и Ремусу безумно хотелось выть, хотя полнолуние уже прошло. Других способов выплеснуть наружу это безымянное чувство он не знал. Ночью Ремус выбрался из барака. Он сидел на заледенелом лугу, гладил холодную голую землю и тихо жаловался луне на эту странную тянущую боль в груди. Ему почему-то хотелось, чтобы луна снова принялась расти, стала прежней, он с радостью прошел бы через преображение еще раз, потому что все не могло еще закончиться, он не хотел уходить — и на этот раз вовсе не из-за бесплатных обедов, которые ему здесь предлагали. В пятницу Мари-Энн вслух засомневалась, можно ли отпускать Ремуса домой на следующий день, настолько он ослабел, купаясь в волнах жалости к самому себе и невнятной тоски. Физически все было в порядке, анализы тоже не показали ничего выходящего за пределы нормы, но с наступлением темноты Ремус принимался скулить, а значит — в порядке ничего не было. Ему было все равно. Какая разница, где? В этом холодном жестоком мире его никто не любит. В субботу он, однако, проснулся другим человеком, как будто ночью в него вкололи порцию сил и энергии. Не задумываясь, поспешил в лабораторию, прямо в пижамных штанах, и тут же бросился на шею вернувшемуся Снейпу. Ремус закрыл глаза, впитывая легкий пряный запах: все снова было в порядке, мир встал на положенное ему место. И откуда вообще взялась эта дурацкая депрессия? Довольный, он зарылся носом в черную ткань мантии, потерся лицом о костлявое плечо, прижал Снейпа к себе, обхватив обеими руками. Снейп удивленно замер, потом взял его за плечи и аккуратно оторвал от себя. Он довольно долго таращился на счастливо улыбающегося Ремуса, отвернулся, не сказав ни слова, и снова погрузился в чтение заметок Белби. Ремус решил, что, раз уж самое главное в Секции он уже сделал, а на улице светит солнце и вообще жизнь прекрасна и удивительна, можно отправиться домой, — там, в конце концов, даже относительно уютно. Уже дома, снимая потрепанную дорожную мантию, Ремус заметил, что прихватил с собой шарф Снейпа. Не перепутал, нет — его собственный шарф плотно обхватывал шею, как и полагалось, а черный шарф из ангорской шерсти, пахнущий Снейпом, он почему-то сжимал в руках. Просто так. Без всякой видимой причины. * * * Ожидание Рождества всегда нагоняло на него тоску. Гражданам магической Британии активно напоминали на каждом углу о необходимости потратить как можно больше галлеонов на своих близких, а поскольку ни галлеонов, ни близких у Ремуса уже много лет не было, он проводил это время дома, в четырех стенах. Только однажды выбирался он в Косой переулок, чтобы посмотреть на предпраздничную суматоху и мечущихся в поисках подарков людей и напомнить самому себе: его личная потеря обернулась для остального мира чем-то очень важным и очень хорошим. Эта мысль не то чтобы утешала, но давала возможность посмотреть на вещи с другой стороны. Но сейчас ситуация изменилась: Ремус не разбогател, конечно, но кое-какие деньги у него появились благодаря экспериментальным зельям, и хотя годы в бедности научили его беречь каждый кнат, они же научили его пользоваться сполна редкими возможностями получить удовольствие. В честь Рождества можно и нужно покупать шоколад, а в этом году — не только для себя. Полнолуние выпадало как раз за два дня Рождества, и хотя Ремус вовсе не был наивен и прекрасно понимал, что никогда не будет значить для этих людей столько же, сколько они для него, возможность провести праздник с кем-то казалась самым лучшим подарком на свете. Это было так… нормально, словно кусочек другого мира, который, как ему казалось, он потерял навсегда. Он немало времени провел в «Сластях на любой вкус», пытаясь выбрать подходящие подарки — особенно пришлось повозиться с шоколадом для Мари-Энн, и улыбка светловолосой продавщицы становилась все напряженнее по мере того, как Ремус отвергал одну предложенную упаковку за другой, вчитавшись в этикетку. Он уже почти отчаялся, когда нужные конфеты наконец нашлись. Продавщица вздохнула с явным облегчением, заворачивая его покупки. Выйдя из магазина с тремя коробками под мышкой — две для членов исследовательской группы, одна для себя, — Ремус кинул мимолетный взгляд в витрину кафе напротив и замер на месте. В кафе сидел Снейп, и выглядел он великолепно. Вне лаборатории волосы его не казались больше жирными, лицо было спокойным, расслабленным, и даже что-то похожее на улыбку время от времени мелькало на губах. Нет, его по-прежнему никак не получалось назвать красавцем, но Ремус мог бы смотреть на него бесконечно. Сначала ему показалось, что рядом со Снейпом сидит мадам Эйвери, и он успел уже мысленно вскипеть от злости, потому что парочка не только встречалась на работе, но и проводила вместе свободное время. Но потом спутник Снейпа поднялся и оказался Люциусом Малфоем, и Ремус не был уверен, что этот вариант его устраивает больше. Он уже был готов войти в кафе и укрыться где-нибудь в углу, чтобы проследить за этими двумя, даже положил ладонь на ручку двери, но Сириус где-то в глубине его сознания заметил, что вообще-то это называется шпионажем, да, Лунатик? Ремус отдернул руку. Ему казалось, что он просыпается, приходит в себя после проклятия. Какого черта он тут вообще делает? * * * Двадцатого декабря Ремус снова явился в Секцию Экспериментальных Зелий, но не успел он даже мантию снять, как Белби уже принялся быстро и многословно объяснять, какие изменения они внесли на этот раз. Количество лаванды и вытяжки из рога единорога нужно еще отрегулировать, но депрессии в любом случае быть не должно — скорее наоборот, новые состав зелья вызовет прилив хорошего настроения, своеобразную эйфорию. Еще в зелье добавили селезенку гиппогрифа и цветы мандрагоры, и Белби уверил его, что если они правильно рассчитали пропорции, то на этот раз Ремус по крайней мере часть времени сможет сохранять человеческое сознание в волчьем теле. Хотя часть энтузиазма Белби в какой-то степени передалась и Ремусу, он почему-то чувствовал смутную тревогу и странную грусть. Он выпил зелье, которое оказалось гораздо хуже на вкус, чем раньше, и удалился в свою каморку, сославшись на усталость. На самом деле сон заставил себя ждать, и Ремус несколько часов ворочался на простынях, беспокоясь сам не зная о чем. Пока, по крайней мере, ни о какой вызванной зельем эйфории не было и речи. В конце концов он все-таки заснул, но и это помогло мало: он то и дело просыпался, словно от толчка, и снова долго лежал, прислушиваясь к тишине. Часы уже подбирались к восьми утра, когда на него опустилось чувство глубокого покоя. Он проспал до часу дня, а потом Мари-Энн пришла его будить. В столовой Ремус набил живот фаршированной сливами индейкой так, что чуть не лопался, и потом они просто сидели с Мари-Энн под стеклянной крышей, наслаждаясь неярким зимним днем и ароматом принесенных из лесу еловых веток. Декабрь выдался бесснежным, на улицу идти не хотелось, а здесь, под прозрачным небом, среди пахучей зеленой хвои, можно было получить удовольствие от зимнего дня, не дрожа на холодном ветру. Ремус почувствовал укол вины, поняв, что одной из причин его нежелания уходить из столовой был сидящий в нескольких метрах от него Снейп в компании этой своей Эйвери. Снейп выглядел не так хорошо, как в Косом Переулке, но смотреть на него было все равно приятно. И кроме того, Ремусу хотелось понаблюдать, как эти двое будут себя вести вместе. Интерес, как вскоре выяснилось, был взаимным: хотя лицо Снейпа абсолютно ничего не выражало, Ремус то и дело замечал, что тот исподтишка бросает на него любопытствующие взгляды. Эйвери в свою очередь беззастенчиво его разглядывала, причем оставаясь абсолютно равнодушной. Ни один мускул не шевельнулся на ее лице, пока она осматривала его с ног до головы, никаких признаков осуждения, или одобрения, или хоть каких-то эмоций — как будто перед ней была пустая стена, а не вызывающее интерес живое существо. В конце концов Мари-Энн тоже заметила ее взгляд и принялась вполголоса ворчать себе под нос, что мадам Дементорша, кажется, нашла новый объект для своих дурацких опытов над животными. Ремус слегка содрогнулся. — А кто для тебя оборотни? — спросил он, пока они шли по грязи к третьему бараку. — Люди или существа? — А какая разница? — Ну, ты говорила насчет опытов над животными тогда, я и подумал… — С моей точки зрения, не имеет значения — человек или животное, у всех должно быть одинаковое право на жизнь, все достойны уважения. Люди придумали границу между собой и другими существами, но как по мне, это полная чушь, просто человеческое решение, а не закон природы, — судя по всему, Мари-Энн неоднократно приходилось говорить на эту тему. — Для меня разницы нет. Вот, посмотри. Она подняла левую руку. Среди многочисленных браслетов выделялся один, широкий и красный, который украшала запрещающая использовать безоар надпись. — Я не хочу, чтобы меня спасали ценой смерти козы. Каждая жизнь одинаково ценна, понимаешь? Ремус не очень уверенно кивнул. В лаборатории они заварили чай, и Мари-Энн, довольная как ребенок, стала лакомиться конфетами, отправляя их в рот одну за другой. Ей явно польстило, что кто-то купил шоколад специально для нее. Ремус спросил, что она делает на Рождество — Мэри-Энн собиралась отправиться к родителям, куда из Хогвартса на каникулы приедут младшие, а потом к своему парню, который живет в молодежной коммуне. Мари-Энн тоже там жила раньше, но обитателям коммуны не очень понравилась ее новая работа, так что она сочла за лучшее съехать и подыскать собственную квартирку. Сердце екнуло и быстро заколотилось, когда Ремус заметил быстро приближающуюся к лаборатории фигуру Снейпа. Он переместился к окну, даже не пытаясь скрыть интереса. Снейп ничего не заметил — по крайней мере, не подал вида. Стая бабочек, трепеща крылышками, заметалась внизу живота, когда запах вошедшего заполнил лабораторию: ни намека на Эйвери, ничего искусственного, только его природный пряный аромат. Их пальцы слегка соприкоснулись, когда Снейп передавал ему бокал с зельем, и Ремус сделал все, чтобы продлить контакт. Да, жест наивного подростка, но какая разница, если короткое прикосновение казалось таким правильным, таким приятным, именно тем, чего он хотел и к чему стремился каждой клеточкой тела? От зелья его чуть не стошнило. Вечером Ремус сидел на постели рядом с Мари-Энн, а Снейп занял стоящее в углу кресло (потому что в нем, как он заявил, удобнее читать, чем за лабораторным столом). Может быть, Снейп просто не хотел оставаться с ним наедине перед полнолунием? Атмосфера в комнате была относительно непринужденной, все трое молчали, уткнувшись каждый в свою книгу, но что-то беспокоило Ремуса, дергалось время от времени в сознании, как будто зажатый нерв, в который тыкали чем-то острым. И кроме того — Ремус хотел остаться со Снейпом наедине. Мари-Энн была само очарование, и Ремусу нравилось ее общество, но одна мысль о том, что она сейчас встанет и выйдет из комнаты, наполняла его счастливым предвкушением до самых кончиков пальцев. До него доносился слабый аромат женьшеня и лакричного корня, остававшийся на губах Снейпа, когда тот отхлебывал чай, и почему-то чай самого Ремуса казался совсем не таким вкусным. Когда Ремус улегся спать, этот запах все еще бродил где-то на границе сознания, усыпляя его, словно лучшая в мире колыбельная. Всю ночь ему снилось, как он зарывается лицом в шею Снейпа, вдыхает полной грудью исходящий от кожи аромат, знакомый из давнего прошлого, — и аромат этот переносит его в то время, когда все было в порядке, напоминает о внутреннем спокойствии и наслаждении радостями жизни. Во сне Ремус всем телом терся о Снейпа, забирая его запах и оставляя взамен волчью метку на черной мантии, прижимал его к себе, гладил ладонями худую спину… Наверное, целовал, потому что ощущал на губах привкус лакрицы, и корицы, и свежих ягод клюквы, и пьянел, словно от густого вина. Утром, проснувшись, он почувствовал себя не только совершенно отдохнувшим, но и донельзя возбужденным. Солнце заглядывало сквозь щель в шторах, а Ремус закрыл глаза и засунул правую руку под одеяло, смутные образы из сна все еще плыли под закрытыми веками, и теперь совсем не казалось странным думать о Снейпе, трогая себя, — наоборот, он как будто наконец нашел то, к чему стремился уже давно. Словно потерянный кусочек мозаики: без него тоже можно было смотреть на картину, но только теперь, когда он встал на свое место, все было готово, все стало совершенным. Даже приводя в порядок постель и стоя под горячим душем, Ремус не слышал возмущенных криков друзей — это совершенно их не касалось. Циничная часть сознания не замедлила сообщить, что это состояние покоя и счастья, скорее всего, вызвано зельем, Белби же упоминал о чем-то таком, но в эту конкретную секунду Ремусу было абсолютно все равно. Он чувствовал себя превосходно. Даже припомнить не мог, когда в последний раз ощущал такую полную гармонию с вселенной. Видимо, его идиотская улыбка говорила сама за себя, потому что Белби только раз взглянул на него и заявил, что над пропорциями придется еще немного поработать. Эйфория никак не повлияла на отвратительный вкус зелья, и Ремус скривился, услышав, что сегодня его ждет трехкратная порция. Полнолуние приближалось, но Ремус все еще был спокоен и доволен жизнью, его тело и инстинкты просто-напросто никак не реагировали на растущую луну, и от этого он чувствовал себя еще счастливее. К его разочарованию, преображение было таким же болезненным, как и обычно, но на этот раз он сумел поймать окончание боли. Когда судороги закончилась и дрожь перестала сотрясать все тело, ему на мгновение показалось, что уже утро — как будто зелье заставило его сбиться со счета времени, забыть о том, что между двумя волнами боли должен быть черный провал, дыра в памяти, — и он попытался встать, но ничего не вышло. Он не смог согнуть локоть, чтобы опереться о пол, спина отказывалась выпрямляться, ноги сгибались как-то странно… Он почувствовал присутствие Белби прежде, чем увидел его, прежде чем осознал, что видит, потому что мир, расстилавшийся перед ним, был черно-белым, его раскрашивали только оранжевые и красные волны тепла, исходящие от живых существ. Впервые он так отчетливо ощущал, чем именно пахнет от Белби: пыльные пергаменты и старые книги, кровь дракона на коже рук, мелисса и гной бубонтюбера знакомо смешивались, вызывали приятные ощущения, и Ремус замахал хвостом, только теперь поняв до конца, что он — волк. — Ремус? Ты там? Кивать было тяжело, поэтому Ремус издал что-то похожее на лай и поднял в знак приветствия правую лапу. От Белби запахло удовольствием. — Сколько будет один плюс один? Ремус стукнул лапой по полу два раза. — А три плюс один? Четыре удара. — Встань. Не слишком уверенно Ремус поднялся на четыре лапы, как и подобало уважающему себя волку, только хвост все еще продолжал метаться в разные стороны. — А теперь сядь. Он шлепнулся на пол. Задние ноги согнулись, принимая единственно возможное положение, но это все равно было чертовски странно — когда он переставал думать, тело волка действовало само, так, как привыкло, но не думать, не анализировать странные движения собственного тела никак не получалось. Он, наверное, никогда еще не размышлял так напряженно, как именно чувствует свои ноги. Потом Белби протянул сквозь решетку руку, очень-очень медленно. Ремус ждал, не двигаясь с места. Когда человеческие пальцы почти добрались до его морды, он слегка отвернулся, пытаясь придать волку совершенно безобидный вид. Наконец пропахшие зельем пальцы дотронулись до его уха, сначала едва ощутимо, осторожно, готовые в любой момент отступить, погладили по голове, и Белби радостно засмеялся, перебирая жесткую шерсть. Не сдержавшись, Ремус коротко взвыл от наслаждения, и рука тут же исчезла. Он снова отвернулся, помахал приветственно лапой, потом сообразил опуститься на пол, перевернулся на спину, подставляя беззащитный живот и повизгивая, как разыгравшаяся собака, и услышал, как пульс Белби постепенно успокаивается. Волк был ручным. Белби заявил, что это прорыв, удалось сделать невозможное, скептики могут пойти и утопиться в драконьем дерьме, а они теперь сосредоточатся на облегчении самого процесса. Чтобы проверить, как долго Ремус сможет сохранять сознание, когда полнолуние вступит в полную силу, он продолжил задавать вопросы — как именно ощущается обычно боль и что значит для него сейчас луна. Ремус отвечал, ударяя лапой о пол один или два раза, но иногда отвлекался, слишком занятый ощущениями нового тела. Улыбаться он не мог, но мог выть, и беседу не раз и не два прерывала протяжная песня волка. Но это был хороший вой, как будто пузырящийся смех рвался наружу, ничего общего с кровавой жаждой дикого зверя. * * * В канун Рождества пришла Мари-Энн, которая раз десять, не меньше, обняла Ремуса, радуясь достигнутому успеху. Они снова сидели в теплице, потому что Мари-Энн нужно было проредить посадки аконита. Рядом на кусте поспела малина, и поскольку для зелья нужны были только листья, они по-братски разделили сочные ягоды в честь рождественского чуда. Столовая была закрыта, так что Мари-Энн принесла еду в многочисленных коробочках, и Ремус от души похвалил ее веганские блюда. Если бы он не знал, ни за что не поверил бы, что во рту не настоящая индейка. Вечером Белби ушел, бормоча что-то насчет дурацких традиций и идиотов-родственников — видимо, даже эксцентричные гении не освобождались от необходимости проводить Рождество в кругу семьи. Мари-Энн сказала, что отправится к родным на следующее утро. Сердце Ремуса пропустило удар и бешено заколотилось о ребра, когда он понял, что проведет целый день — и ночь! — наедине со Снейпом. Он осторожно уточнил у Мари-Энн: да, именно так, Снейп придет завтра, чтобы проследить, как Ремус приходит в себя, и они будут вдвоем до следующего утра. И хотя Ремус знал, что мирная и спокойная атмосфера вечера перед полнолунием вряд ли повторится, он с нетерпением ждал завтрашнего дня. Да, это было глупо — но зелье, видимо, все еще действовало, так что он не стал особо себя винить. В ту ночь сны его были полны особой нежности. Он держал Снейпа за руку, гладил тонкие пальцы, переплетая их со своими, отводил от его лица длинные волосы и улыбался ему прямо в губы, прежде чем медленно провести по ним языком. Во вкусе поцелуя смешивались кофе и семена мака, он обнимал Снейпа обеими руками, прижимаясь к нему всем телом, и хотя они так и не перешли к чему-то большему, проснувшись, Ремус понял, что кончил во сне. Встретиться со Снейпом лицом к лицу после всех этих снов было несколько неловко. Ремус вспомнил распространившийся с быстротой молнии слух на седьмом курсе, что якобы Снейп и Малсибер общаются на уроках невербально, с помощью легилименции, вообще не открывая рта и не издавая ни звука, и все вокруг принялись бояться за собственные мысли. Утверждали так же, что Малсибер шантажировал кого-то из учеников, пользуясь информацией, которую невозможно было узнать, не проникнув в сознание… Ремус никак не мог перестать думать: а что, если Снейп каким-то образом поймет или увидит его фантазии. Что тогда? Он уселся за стол напротив. — Доброе утро. — М-м-м, — отозвался Снейп из-за номера «Пророка», и беседа заглохла, не начавшись. Ремус налил себе кофе, намазал маслом хлеб и принялся лихорадочно придумывать тему для разговора. Жуя бутерброд, он посмотрел на передовицу «Пророка» в слабой надежде найти что-нибудь подходящее среди заголовков, но тщетно. Контрабандный провоз совиного корма вряд ли заинтересует Снейпа, не говоря уже о хорах дудли, распевающих рождественские гимны по всей Англии. Ремус задумался над новой интерпретацией классического хита Мерлина Волынказада «Все веселые девчонки любят Рождество», о которой упоминалось в газете, и невольно вздрогнул, поймав на себе пристальный взгляд черных глаз. — Что? — Я как раз собирался задать этот вопрос тебе, — ответил Снейп, слегка приподнимая бровь. — У меня выросли оленьи рога или еще что-то интересное? — Прости? — Ты на меня пялишься, если не заметил. — Да? Прости, — быстро отозвался Ремус, чувствуя, как горячеет шея. — Я просто… я тут думал… что все веселые девчонки любят Рождество. — То есть? — Эта песня, — он знал, что выглядит абсолютным идиотом, но не придавал этому значения. — Обратил внимание, что она попала на первую полосу? — Ты про этот кошмар без смысла и мелодии? — фыркнул Снейп, складывая газету так, чтобы видеть статью. Потом фыркнул снова, еще более осуждающе. — Эти идиотские хоры и так невыносимы, не хватало только таких вот шедевров. — Ну это все-таки классика… — Уверен, ты так и считаешь. Ты же у нас наверняка из тех сентиментальных идиотов, которые получают удовольствие от рождественских песенок? — Что плохого в толике сентиментальности? — доброжелательно спросил Ремус, радуясь, что у них наконец-то нашлось о чем поговорить, чем бы это ни было. — Если ты собираешься засорять воздух, слушая по радио этот праздничный бред, будь любезен, делай это как можно тише, — в голосе Снейпа было столько отвращения, как будто они обсуждали не рождественскую музыку, а изъеденный червями труп или что-нибудь в таком роде. Ремус рассмеялся. — Да мне совсем не обязательно ничего слушать. В последние годы я почти не праздновал Рождество, но по вечерам, когда делать было нечего, включал радио — и мне это, в общем, даже нравилось, хотя тут скорее вопрос привычки. Но могу обойтись и без рождественского концерта, раз уж он тебя так раздражает. А чем бы ты хотел заняться? Снейп несколько мгновений молча смотрел на него, потом подчеркнуто резко отодвинул стул и встал. Он принялся расставлять приборы на столах, протирать испещренные пятнами разделочные доски, собирать валяющиеся повсюду перья, и Ремус некоторое время задумчиво следил за процессом. Он уже собирался было повторить вопрос, на который Снейп, очевидно, отвечать не собирался, когда в голове зазвучал голос Сириуса. Сириус, злорадно усмехаясь, напомнил, что чувства Нюниуса в расчет не принимаются, так что Ремус не стал ничего спрашивать, просто заявил, что идет гулять. Небо было серым, промерзшая грязь хрустела под ногами. Ремус бесцельно нарезал круги по двору Секции, потому что идти ему было особо некуда, но усидеть на месте не получалось. Ему всегда лучше всего думалось именно сидя, но сейчас он не хотел ни о чем думать, не мог себе этого позволить, пусть все идет как идет, зачем напрасно ломать голову — все равно ведь ничего не изменится. Его неудержимо тянуло обратно, посмотреть, как Снейп переставляет вещи с места на место. Он шел по кругу, по кругу, по кругу, и вскоре уже не мог различить собственных следов. Когда пальцы и кончик носа совсем замерзли, Ремус вернулся. Снейп снова сидел за столом и читал, на этот раз книгу вместо газеты, и Ремус присоединился к нему с «Пророком». Он листал страницы, скользил глазами по напечатанным словам, не в силах вникнуть в смысл. Его ни в малейшей степени не интересовало сейчас содержание газеты, и в конце концов он просто отодвинул ее в сторону. — Где бы ты был сейчас, если бы не был здесь? — Что еще за вопрос? — пробурчал Снейп, не отрываясь от книги. — Я был бы дома, один, чертыхался бы, потому что изо всех углов тянет сквозняком и никак не заткнуть щели, никакое заклинание не действует. — Вот как. — Ел бы на завтрак овсянку, как и в другие дни. — Очень интересно. — Слушал бы рождественскую музыку вперемежку с шипеньем по старенькому радио. — Да неужели. — А потом разделся бы догола, обмотался золотистой мишурой и бегал бы по улицам, распевая во все горло. — Угу… Что? — Что привлекло твое внимание, раздевание или елочная мишура? — спросил Ремус, и Снейп поджал губы вместо ответа. — Я давно хотел спросить насчет твоей преподавательской карьеры. — Что именно? — Как это было? Почему ты бросил? Почему вообще стал этим заниматься? — Это было ужасно. Я бросил, потому что это было ужасно. Начал заниматься, потому что заранее не знал, что это будет так ужасно. Доволен? Ремус закатил глаза, но не смог удержаться от смеха. — И что же было самым ужасным? — Все. — А именно… — Тупоголовые идиоты, которые не могут понять элементарных вещей. К тому же криворукие. Все гриффиндорцы и девять из десяти хаффлпаффцев. Сырые подземелья — якобы на полы наложены согревающие заклятья, но каждую зиму ты там как будто по льду Черного озера босиком катаешься. Директор, который без конца вмешивается в твою личную жизнь. Коллеги с придурью. Постоянные пропажи зелий и ингредиентов из кладовки, как ее ни защищай. Этот проклятый полтергейст. Дурацкие вопросы родителей — как там мой малыш успевает на зельях? Полное отсутствие уединения. Теперь доволен, надеюсь? — Только не говори, что ты всего этого не знал заранее, — рассмеялся Ремус, и ему показалось, что в глазах Снейпа промелькнуло удовольствие от разделенной шутки. — А как Дамблдор вмешивался в твою жизнь? — Тысячью разных способов, — Снейп усмехнулся и отложил книгу. Ремус поздравил себя с победой. — Мало того, что он без конца устраивал какие-то нелепые собрания и вечеринки для преподавателей, пытаясь взять под контроль жалкие крохи нашего свободного времени, у него еще была дико раздражающая привычка приглашать самого себя на чай в мой кабинет и расспрашивать, как у меня дела, до тех пор, пока мне это все не надоедало и я не отвечал — просто чтобы от него избавиться. Увы, с Альбусом это не срабатывало. Получив необходимую информацию, он начинал давать советы, как, по его мнению, я должен жить. — Интересно… И как же? — Ну уж нет, больше я на эту удочку не попадусь, — резко ответил Снейп, но книгу не взял, просто сидел и смотрел на Ремуса в упор. — Я просто спросил, — Ремус пожал плечами и поднялся посмотреть, что у них осталось из еды. — Так где бы ты был, если бы не был здесь? — Бегал бы по городу в одной золотистой мишуре — или как ты там выразился. Картина завернутого в золотые ленты Снейпа неудержимо ворвалась в его сознание, так что Ремус чуть не выронил все из рук. Правда, явившийся в его воображение Снейп не носился по холодным улицам, а возлежал на кровати, без тени стеснения демонстрируя свое тело, выгибался и поворачивался, небрежно поглаживая длинными пальцами единственный предмет одежды, больше подчеркивающий, чем скрывающий наготу. Ремус, разумеется, отчасти даже понимал, насколько смешно привидевшееся ему непристойное зрелище, но… В комнате вдруг стало очень, очень жарко, ладони вспотели, и ему срочно понадобилось на прогулку. Или в холодный душ. Настоящий Снейп, сидящий перед ним, насмешливо поднял бровь, и Снейп в фантазии повторил этот жест, чуть скривив губы в усмешке. — Я… э… я просто… Ну, я тут подумал, может, я займусь… э-э-э… анализами? Чтобы уже с ними покончить. А потом можем пообедать, заварить чай — или хочешь, глинтвейн сделаем? А потом можешь спокойно подумать, как именно ты меня проклянешь, если я слишком громко включу радио. — Лучшее приглашение к обеду в моей жизни, — заметил Снейп с тенью улыбки на губах. Потом встал, чтобы собрать на поднос баночки для анализов. — Ты и вправду умеешь возбудить аппетит, — добавил он, стоя спиной к Ремусу, и тому захотелось забраться под одеяло, сунуть голову под подушку и остаться так до утра. Правда, тогда воображаемый Снейп в золотой мишуре останется с ним на всю ночь, и он не был уверен, что это вариант развития событий нравится ему больше. Когда Снейп передавал ему поднос, их пальцы соприкоснулись и почему-то не спешили размыкаться. Ремусу не понадобилось возбуждающее зелье — у него и так стоял. Снейп-в-воображении откинулся на спину, руки его были привязаны к изголовью кровати золотыми лентами, ноги широко разведены в стороны. Тело его было острым и угловатым, и в то же время влекуще теплым, и Ремус ощущал запах Снейпа везде — вокруг, на собственных руках, глубоко под кожей, и брал то, что так настойчиво подсовывало ему возбужденное сознание. После быстрого, но бурного акта он вылил персиковый раствор в унитаз, чувствуя себя практически насильником, хотя на память и пришли кошмарные брошюрки о пользе и безопасности самоудовлетворения, которые раздавала на пятом курсе мадам Помфри. Согласно брошюркам, во время мастурбации можно было думать о ком угодно, но Ремус сомневался в их правоте уже тогда, а сейчас, помимо всего прочего, ему вдруг стало до смешного интересно — а Снейп что думает по этому поводу? Когда Ремус наконец вернулся в лабораторию, Снейп тут же занялся его анализами, и Ремус не смел (да и не хотел, по правде говоря) даже смотреть в ту сторону. Он накрыл на стол, расставил принесенную Мари-Энн еду, трансфигурировал куски старого пергамента в красные с золотыми звездами салфетки. Налил в кувшин воды и, пробормотав несколько заклинаний, превратил в вино. Потом зажег на подоконнике свечи и, дождавшись, когда Снейп закончит с баночками, чуть приглушил свет. Снейп скептически посмотрел на салфетки и свечи, хмыкнул, попробовав вино, но от комментариев воздержался. Они ели в полной тишине. Потом Снейп так же молча нагрел вино в котле для зелий, превращая в глинтвейн, добавил каких-то трав, но Ремус не решился нарушить тишину даже для того, чтобы сказать, насколько невероятно вкусно у него получилось. После еды Ремус ушел к себе в каморку и включил радио, как раз успев услышать заключительный номер рождественского концерта. После последнего хита «Гоп-гоблинов» перешли к нестареющей классике, и в этот момент появился Снейп. На мгновение застыл в дверном проеме, словно сомневаясь, потому что единственное кресло было занято Ремусом — но неуверенность, судя по всему, не подходила к нынешнему образу, и Снейп направился к кровати, опустился на нее и тут же погрузился в принесенную с собой книгу, всем своим видом приказывая держать язык за зубами. И Ремус послушно молчал, говорить было не о чем и незачем. Алкоголь приятно согревал тело. Ремус не понял, как так вышло, но вскоре уже сидел на кровати рядом со Снейпом. Так долго объединявшее их молчание стало тяжелым, в нем появилась неловкая, беспокоящая нотка. Рядом со Снейпом Ремус вдруг почувствовал непреодолимую усталость, ему было тепло и спокойно, и от запаха самую малость кружилась голова… и он едва успел сообразить, что, кажется, собирается прислониться к плечу сидящего так близко человека, как провалился в сон. Проснувшись утром, он увидел Снейпа, сидящего в его кресле. — Доброе утро, — Ремус потер глаза, пытаясь понять, спит он или нет, потому что положение казалось невероятным. — Ты тут давно? — Я бы предпочел отправиться домой. Ты готов убраться отсюда? Все-таки не сон. Никаких тебе золотых лент и прочих украшений. Ремус кивнул и встал, чувствуя себя помятым после проведенной в одежде ночи. Чистя зубы, он задумался: а где, собственно, спал сам Снейп? Пока он собирал свои немногочисленные пожитки, Снейп нетерпеливо расхаживал взад-вперед по прихожей, уже в уличной мантии, и только теперь Ремус вспомнил, что и не подумал захватить с собой «случайно» утащенный в прошлый раз шарф. На аппарационной границе они в последний раз посмотрели друг на друга. Ремус, не давая себе задуматься, ухватил Снейпа за воротник мантии, притянул к себе, поцеловал, едва касаясь губ губами, и тут же аппарировал, не дожидаясь реакции. Они увидятся в наступающем году, и тогда придется ответить за свой поступок, столкнуться с его последствиями — но только тогда, а сейчас пусть этот поцелуй завершит лучшее за многие годы Рождество. У него будет целых двадцать четыре дня в воздушном замке.