О волках и ядах

В январе работу над зельем пришлось в каком-то смысле начать заново: его воздействие на психику изучалось уже несколько лет методом проб и ошибок, но вот о том, как облегчить сам процесс трансформации, сведений не было совсем. Ремусу пообещали, что таких перепадов настроения, как раньше, зелье больше вызывать не должно, теперь группа собиралась исследовать только физическую сторону превращения, попытаться сделать его более гладким и менее болезненным. На практике это означало, что волчья сторона его натуры будет проявляться так же, как и всегда (хотя и не настолько интенсивно), потому что инстинкты зверя и его чутье полностью убрать невозможно. Они принадлежали телу волка. Где-то через полчаса после выпитого зелья у Ремуса принялась зудеть шея. Чесать ее оказалось бесполезно, не чесать — невозможно, но вскоре он забыл о шее совсем, потому что ощущение щекотки перешло под колени, потом зачесалось подмышками и в районе локтей, затем чесотка сползла вниз по спине, медленно и неотвратимо, позвонок за позвонком, и вскоре чесалось уже везде. Ремус весь извертелся, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. Белби заявил, что это «крайне интересно» и «чрезвычайно огорчительно», и больше помощи от него не поступило. Щекотка и зуд напоминали о перенесенной в детстве драконьей оспе, так что остаток вечера Ремус провел в холодном душе. Всю ночь он провертелся на мокрых от пота простынях, а утром обнаружил, что живот и грудь густо покрывают желтые набухшие волдыри. Следующий день тоже по большей части прошел в душе. Прикосновение сморщенных от воды пальцев к воспаленной коже вызывало отвращение, когда Ремус, неистово почесываясь, пытался хоть на время вернуться в лоно цивилизации. На лице Мари-Энн отвращение боролось с жалостью, но Белби категорически запретил вмешиваться в ход эксперимента — подумаешь, небольшая косметическая проблема, само пройдет через пару дней. Мари-Энн только и оставалось, что повторять, как ей жаль. Вечером руководитель проекта вернулся, и Ремус негромко рычал на него за его спиной, потому что волдыри стали наконец лопаться, извергая липкий белесый гной. На теле, казалось, не осталось ни клочка чистой кожи, оно все было покрыто либо зудящими прыщами, либо противной слизью. Но спорить с Белби Ремус не мог, хотя и очень хотелось: волк внутри приказал заткнуться и заползти в укромный угол, зализывая раны. Фигурально выражаясь. У Ремуса никто не спрашивал, как лучше вести исследования, оставалось только молча подчиниться. Вторую ночь он провел на полу, потому что лежать на твердом было менее неприятно, чем на влажных скомканных простынях. В полночь Белби сменил Снейп, и Ремус дрожал всем телом под его взглядом и быстрыми прохладными пальцами, исследующими поврежденную кожу. Он чувствовал себя куском мяса с содранной кожей, и все равно близость успокаивала, те места, которых коснулся Снейп, даже перестали на краткий миг чесаться — но потом зуд вернулся, сделавшись еще сильнее, как будто теперь проблема была не только в коже, но где-то гораздо глубже. Ремуса словно раздирало изнутри. Он заставил себя лежать неподвижно, прислушиваясь к движениям Снейпа за стеной: вот тот ходит по лаборатории, что-то моет, звякает пробирками, режет листья, стуча ножом по столу. Обратившись в слух, Ремус забыл о собственном теле и погрузился в беспокойный сон, убаюканный этими уверенными звуками, но вскоре зуд разбудил его, и он снова принялся вертеться, изнывая от боли. К утру не помогал даже душ, изодранной ногтями воспаленной коже от воды делалось только хуже. Ремус задуматься: может, если в надоевших страданиях что-то изменится, будет легче продержаться до вечера? Воображаемый Снейп преследовал его с самого Рождества, то в гирляндах, то без, и он боялся реакции собственного тела при встрече, но сейчас эта мысль вызывала только истерический смех. Да, в доведшем его почти до предела побочном эффекте зелья нашлись свои плюсы: сейчас можно было не бояться возбуждения, хотя Снейп и находился рядом — дьявол, да даже если бы тот разделся догола и предложил ему себя, Ремус только почесался бы в ответ! — Одевайся! — рявкнул от двери Снейп, швыряя в корчащегося на полу Ремуса мантией. — Зачем? — Одевайся, говорят тебе! Ремус послушно встал, натянул штаны и накинул мантию на плечи. Снейп, тут же оказавшийся рядом, ухватил его за локоть, потащил в прихожую, велел быстро обуться и выволок наружу в серое утро. Они торопливо шагали в сторону главного здания, потом резко свернули налево, к Южному Сектору, прошли через него. Сквозь прозрачные стены бесчисленных теплиц виднелись тяжелые гроздья цветов всех возможных оттенков, ветер доносил отголоски все новых ароматов — фрукты, сладкая карамель, косметика — и Ремус наконец понял, куда они так спешат, но Снейп уже рывком открыл дверь длинного, выкрашенного в розовый цвет барака и втолкнул его внутрь. Ремус чуть не упал, когда на него со всех сторон обрушились вой, скулеж и крики сотен животных. Он согнулся пополам, закрыл уши руками, но Снейп снова схватил его за локоть и двинулся вперед. Ремус заковылял следом через просторную лабораторию, которую захлестывали волны боли и страха, к закрытой двери в самом дальнем ее конце. Войдя вслед за Снейпом к комнату, Ремус прежде всего заметил в углу большую клетку, в которой апатично попискивали белые крысы с лысыми розовыми мордочками. Глазки их блестели зеленым и фиолетовым, словно драгоценные камни, у одной — отливали небесной синевой. Он никак не мог оторвать от них взгляда и потому не сразу обратил внимание на женщину, сидящую за сверкающим белизной столом. Мадам Эйвери. Снейп сдернул с него мантию, являя миру покрытое язвами тело: — У тебя есть что-нибудь для этого? — Но Белби… — испуганно начал было Ремус. Снейп не дал ему договорить: — Белби на его планете, может, и не беспокоят твои стоны и звук раздираемой кожи, но мои нервы уже на пределе. Я работать не могу, когда ты часами шебуршишься и чешешься в соседней комнате! Мне нужны тишина и покой. — Попробуй заглушающие чары, нам помогают, — равнодушно, с едва заметным акцентом обронила Эйвери. С точки зрения Ремуса, это было не совсем правдой, вой несчастных жертв косметологии буквально вонзался в мозг, но поскольку Снейп уже отпустил его и зуд вернулся с новой силой, он сосредоточился на попытках стоять спокойно и не разрывать собственную кожу. — У нас всего одно подопытное животное, — сухо ответил Снейп. — Хотелось бы сохранить его целым и желательно в относительно здравом рассудке. Эйвери пожала плечами. — Посмотрим. На что он так реагирует? — В последнюю версию зелья добавили чешую гиппокампа и кожуру абиссинской смоковницы, думаю, причина именно в них. Мы еще раньше подозревали, что лягушачьи глаза и листья дьявольских силков плохо сочетаются друг с другом, ну а какой-то из новых ингредиентов послужил катализатором. У самого Люпина аллергий нет — не считая серебра. Эйвери, кивая, выслушала его, потом отложила в сторону пилочку для ногтей, встала и подошла к Ремусу почти вплотную. Она внимательно осмотрела исцарапанную, покрытую язвами кожу, потрогала один из волдырей наманикюренным ноготком, задумчиво растерла между пальцами налипшую слизь, недовольно наморщив носик. — Ладно, пошли, — сказала она все так же спокойно, открыла дверь и, стуча каблучками, быстро прошла через лабораторию. Снейп и Ремус последовали за ней, Ремус — опять невыносимо страдая от жалобного скуления. В прихожей Эйвери выбрала из огромной связки ключей один, открыла светло-зеленую дверь и жестом велела им войти. Дверь захлопнулась за спиной с негромким щелчком, и хотя Ремус по-прежнему слышал крики запертых в клетки животных, они больше не причиняли физической боли. Пока Эйвери сосредоточенно искала что-то в тесных рядах бутылочек и баночек, плотно заставивших полку, Ремус из последних сил старался стоять спокойно. Помощь, кажется, была совсем рядом — оставалось потерпеть совсем чуть-чуть. — Полагаю, эти царапины возникли не сами по себе, он расчесал кожу до крови? — спросила она, изучая этикетку на круглой оранжевой коробочке. Губы Снейпа чуть дрогнули, обозначая улыбку, когда тот тоже прочитал список ингредиентов. — Намазать его? Или, может, ты захочешь сам? Это твое, в конце концов… — Люпин вполне способен намазаться сам! — разъяренным котом прошипел Снейп, выхватил банку из ее рук и впихнул Ремусу. Мазь, пахнущая грейпфрутом и зеленым чаем, подействовала моментально, даруя измученной коже прохладу и долгожданный покой. Ремус совсем забыл о приличиях, о том, кто он, где он и в какой компании, — и придя в себя через некоторое время, обнаружил, что сидит с блаженной довольной улыбкой совершенно голый на полу в косметической кладовке, а мадам Эйвери изучающе разглядывает его, склонив голову на бок. — Помогло, я полагаю? — поинтересовалась она, и Ремус, вспыхнув до корней волос, принялся торопливо натягивать штаны. — Э-э-э… Да, спасибо. Благодарю за помощь. — О, да он не такое уж и животное, — холодно усмехнулась Эйвери, глядя прямо на Снейпа. — И неплохо оснащен, да? — Не обращал внимания, — выплюнул Снейп сквозь сжатые зубы. Эйвери внешне оставалась абсолютно спокойной, но все равно казалось, что ее это крайне забавляет. — Тогда чем ты с ним занимаешься целыми днями? — Работаю. И к твоему сведению, обычно он одет. — Правда? Рубашки я что-то не вижу… И очень рекомендую тебе присмотреться к нему получше, пока есть шанс. Познакомишь нас? Взгляд, которым Снейп наградил мадам Эйвери, мог убивать, но она только улыбнулась и небрежно прислонилась к полке с помадами. — Жаки, это наш подопытный оборотень, Ремус Люпин. Люпин, это Жакнетт Эйвери, руководитель косметологического отдела. — Enchanté, monsier Lupin, parlez-vouz francais? — Я… к сожалению, нет, фамилия вводит в заблуждение, — пробормотал Ремус, растерянно принимая протянутую ладонью вниз руку. — Целуй, или ты покойник, — едва заметно улыбнулся Снейп, который, кажется, тоже начал получать от ситуации удовольствие. Ремус неловко поднес к лицу белую руку с тонкими пальцами, чмокнул губами в воздухе, не прикасаясь к коже и чувствуя себя полным идиотом. Полуголый, в компании этих двоих, играющих в чаепитие чистокровного семейства с кучей церемоний… Наверное, он должен сейчас поклониться или еще что-то. В глубине сознания звучал приглушенный смех Мародеров, напоминая, что когда-то много лет назад эта компания могла бы стать для него смертельно опасной, но теперь что-то изменилось — все? — и у него никак не получалось почувствовать угрозу. Хотя Ремус понятия не имел, где его волшебная палочка. — Только подопытный, Северус? — Мы учились вместе. В Хогвартсе. — Так у нас тут встреча однокурсников? Северус не говорил, что мы с ним познакомились в Академии Гринвича? Он был самым интересным и многообещающим из всех, с кем я там общалась. — Потому что ты не общалась там ни с кем, — холодно ответил Снейп, и блестящие губы Эйвери тронула улыбка. — Знаешь, Северус, мне кажется, ты уклоняешься от ответа… — Я высоко ценю твою наблюдательность, — Снейп нагнулся, поднял скомканную мантию и накинул ее Ремусу на плечи. — Но, к сожалению, нам пора. Кое-кому надо работать, к твоему сведению. — Могу я пойти с вами? — Нет! — рявкнул Снейп, толчком распахнул дверь и вылетел в коридор. Эйвери негромко фыркнула, поворачиваясь с Ремусу. — Он всегда так очаровательно драматичен, правда? — Он… Да, наверное, — слабо кивнул Ремус, не очень понимая, какого ответа от него ждут. В череп опять вонзились острыми иглами крики подопытных животных. — Мне, пожалуй, тоже пора. Спасибо еще раз. — Не стоит благодарности, — отозвалась Эйвери, снова меряя его с головы до ног оценивающим взглядом. Сладость таяла в ее голосе, текла, как мед в ловушке для мух. Она взяла еще одну такую же баночку, вложила ее Ремусу в руку и как раз собиралась что-то сказать, как… — Ма… Мадам Эйвери? — Да? — резко отозвалась она, поворачиваясь к двери. В проеме переминался с ноги на ногу испуганный молодой человек в очках. — Тут… Не могли бы вы… Не могли бы взглянуть на последнюю партию духов? Там что-то не так с ними, и нужно ваше мнение, потому что… — Не успеешь отвернуться, как вы, идиоты, уже умудряетесь все испортить! — Эйвери раздраженно передернула плечами и сердито застучала каблучками, спеша вслед за несчастным очкариком в лабораторию. — Ну и где?.. Что вы натворили? Как у вас вообще это получилось? И кто? Прочь с дороги, толстая корова, что уставилась? Кто внес последние изменения? Вы хоть настояться раствору дали? Ремус стоял неподвижно, пока крики Эйвери не перекрыли скулеж животных, потом решил, что в нем тут точно больше не нуждаются, и тихонько вышел из лаборатории. Он шел к Восточной Секции, постепенно оставляя мучения запертых животных позади и успокаиваясь, — и только совсем рядом с третьим бараком осознал, что сейчас ему придется сполна расплатиться за тот рождественский поцелуй. С одной стороны, подумал он, открывая дверь, можно сделать вид, что ничего не было. Снейп, скорее всего, охотно поддержит игру, они никогда не вернутся к этой теме, и разрыв зарастет, болото снова затянет ряской — Снейп-то уж точно не испытывает ни малейшего желания начинать сначала. С другой стороны… С другой стороны, ничего не решать — плохое решение. Лучше уж извиниться и покаяться, принять с повинной головой гнев Снейпа, потому что Ремус не хотел притворяться и замалчивать. Не мог. И если только он не навоображал себе тогда лишнего в порыве любви ко всему миру, разговор вполне мог привести к чему-то большему, чем просто равнодушное пожатие плечами. Но увидев сосредоточенно склонившегося над рабочим столом Снейпа, который постоянно отбрасывал мешающие волосы, Ремус растерял все слова. Как, ну как об этом вообще заговорить? Джеймс где-то в закоулках сознания напомнил, как должен вести себя истинный гриффиндорец: смело схватить льва за гриву и победить змею страха, подумаешь, поболит и перестанет! Питер, взявший на себя роль здравого смысла, заметил, что Джеймс, вообще-то, умер, а потому вряд ли может считаться лучшим в мире советчиком. В конце концов Ремус просто остался сидеть за кофейным столиком, слушая, как Джеймс у него в мозгах зажимает голову верещащего Питера под мышкой и принимается ерошить ему волосы, и понимая, что сходит с ума. Да, точно, все признаки безумия, даже свет кажется необычно ярким. Вдруг прямо в лицо ему полетела смятая рубашка, а на стол со стуком опустился хорошо знакомый бокал. — Хотя сегодня полнолуние, ты пока человек. Так веди себя прилично! Ремус открыл рот, но тут же закрыл его, потому что сказать было нечего. Не спрашивать же вслух у Снейпа, ядовит ли его укус, — как бы настойчиво ни подталкивал к этому хихикающий в глубине памяти Джеймс. Пришлось молча натянуть рубашку и поднести зелье, отдающее пролежавшим неделю в канаве трупом, к губам. Его чуть не стошнило, едва зелье попало на язык, а Снейп только дернул углом рта, наблюдая, как Ремус пытается проглотить маслянистую жидкость. — Там еще целый котел. Две с половиной порции на сегодня. — Почему оно такое противное? У Ремуса выступили слезы. Оставалось только надеяться, что эта вонючая гадость не вырвется наружу тем же путем, которым попала внутрь. Не то чтобы это ощутимо повлияло на ее вкус — но принимать двойную порцию не хотелось абсолютно. — В прошлый раз вкус был таким же ужасным? — Нет. — Интересно… А другие твои чувства так же обострились? — спросил Снейп, ударяя палочкой о бок кофейника, и звон отозвался в ушах долгим эхом. Наверное, Снейп прав: это не зелье было невыносимо противным, это вкусовые рецепторы Ремуса приобрели особую чувствительность. И все остальное — тоже. Он ощущал прикосновение одежды к телу, каждую складочку, каждый шов, его глаза различали мельчайшие детали в знакомой уже лаборатории, так что голова начинала кружиться и было трудно сосредоточиться на чем-то одном. Аромат свежесваренного кофе перекрыл запах Снейпа, и только сейчас Ремус, вздрогнув, понял, насколько сильно и резко им пахло в лаборатории все это время. Видимо, на его лице отразился ужас осознания, потому что Снейп, как раз наливавший себе кофе, вопросительно поднял бровь, — а уже через мгновение Ремус услышал, как его губы мягко и нежно касаются края чашки, как стекает вниз по горлу глоток. Он хотел о чем-то поговорить со Снейпом. Точно, хотел, и даже придумал тему для разговора, но все так смешалось и перепуталось, что он уже ничего не помнил, а пустота внутри все росла и расширялась, и свет в лаборатории становился все ярче, больно ударяя по глазам. Надо все-таки хоть что-нибудь сказать… — Эйвери? — Прости? — Что за Эйвери? — Я мог бы задать тебе тот же вопрос, — бровь поднялась еще выше. Ремус видел каждый волосок, складки кожи над ними, поры на лбу — мог бы, наверное, пересчитать их все до одной. Он закрыл глаза, чтобы впечатлений стало хоть немного меньше. — Она же Эйвери по мужу, да? — Ни разу не слышал о французских Эйвери? — Нет, — Ремус улыбнулся. Снейпа, кажется, забавлял их разговор, это радовало. — Так за кем из Эйвери она замужем? — За Джонатаном. — Эта играющая в квиддич обезьяна? Странный выбор. — Мы живем в странные времена, — Снейп снова дотронулся губами до чашки. — Кроме того… Уж ты-то совсем не должен бы удивляться, учитывая, что наблюдал подобное вблизи, — как пустоголовый идиот, только и умеющий, что выделываться на метле, ухитряется влюбить в себя и заполучить девушку в тысячу раз умнее себя самого. — Джеймс был куда умнее обычного игрока в квиддич, — возразил Ремус, но ответа уже не услышал, потому что как раз в этот момент Снейп поднялся с места, и слова утонули в скрежете отодвигаемого стула и шорохе мантии. Мантия показалась на слух очень приятной, гораздо приятнее, чем одежда самого Ремуса, так что он, не задумываясь, протянул руку и потрогал. Гладкая, упоительно мягкая ткань приветливо облегла его пальцы, лаская едва зарубцевавшуюся кожу. В ней было что-то благородное и в то же время почти чувственное, ничего общего с грубыми тряпками, которые он вынужден был носить сам. Ткань струилась под его ладонью, он чувствовал кончиками пальцев изящное переплетение нитей и все никак не мог оторваться, гладил и гладил уже обеими руками, закрыв глаза и наслаждаясь прохладой ткани… Под которой был Снейп. Теплый, твердый, вкусно пахнущий Снейп. Ремус притянул его к себе, водя по мантии носом, — пахло почему-то Рождеством, и домом, и… — Люпин? — М-м-м? — Какого лысого черта ты делаешь, а? Ремус открыл глаза и посмотрел снизу вверх щенячьим взглядом, пытаясь придать лицу самое невинное выражение, но получилось плохо. Наверное, Снейп охотнее принял бы извинения, если бы руки Ремуса не держали его за талию, а лицо не прижималось к животу… Да, скорее всего. Но шерсть на загривке встала дыбом при одной мысли, что придется разжать пальцы и выпустить так приятно пахнущее тело. Здравый смысл голосом Питера предположил, что если переместить лицо куда-нибудь, например, чуть выше, то всем будет хорошо и правильно. Довольный своей сообразительностью Ремус медленно поднялся, скользя щекой по груди Снейпа. Снейп вздрогнул, громко втянул воздух и попытался отшатнуться, но не тут-то было: Ремус крепко держался за него обеими руками. Даже просто прикоснуться к мантии Снейпа было хорошей мыслью, но идея познакомиться поближе с его шеей напрямую граничила с гениальностью. Ремус потерся носом, исследуя кожу и впитывая в себя насыщенный, глубокий аромат так, словно сама его жизнь сейчас зависела от этого, — хотя нет, он уже умер и попал на небеса, только на небесах возможно такое полное блаженство, может быть так хорошо-хорошо-хорошо. Если он сделает все как следует, вдруг удастся присвоить себе хоть частичку этого божественного запаха, забрать с собой, сохранить в памяти эти волшебные ощущения? И он пробовал Снейпа на вкус: теплая кожа, одеколон, губы, пахнущие только что выпитым кофе… Обжигающее заклинание больно ударило прямо в живот, заставив отшатнуться. Снейп смотрел на него широко раскрытыми глазами, покрасневшие от поцелуев губы сжаты в узкую линию, пальцы судорожно вцепились в палочку, и больше всего он напоминал сейчас напряженное, испуганное животное, готовое то ли бежать, то ли защищаться до последнего. Сквозь неровное дыхание и бешено колотящийся пульс в мысли Ремуса постепенно пробилось понимание: что-то пошло не так. Совсем, совсем не так. Секунды скользили мимо, понимание все росло, становясь глубже и темнее, заполняло сознание чувством собственной ничтожности и вины за свое недостойное поведение — и чтобы не дать ему раздавить себя до конца, Ремус низко опустил голову и поплелся в клетку, не дожидаясь начала превращения. Он улегся на жесткий каменный пол. Теперь, не видя потрясенного лица Снейпа, он мог без помех дышать его запахом, пропитавшим кожу и одежду, вспоминать кончиками пальцев прохладную гладкость мантии. Когда Ремус ухватился за холодные прутья решетки, Сириус закричал ему из Азкабана, что за насильный поцелуй нужно попросить прощения — даже если целуешь Снейпа. Ремус выругался про себя и решил остаться в клетке до вечера. После обеда Мари-Энн принесла ему чай, и Ремус, зарывшись носом в сгиб ее локтя, сообщил, что она пахнет белым хлебом и клубничным вареньем. Мари-Энн удивилась не меньше Снейпа, но разрешила ему пощупать свою хлопковую мантию и обнюхать одежду и волосы. Это было приятно. Очень приятно и… мило, Мари-Энн громко хихикала, говоря, что ей щекотно, а в конце вздохнула и принялась гладить его по голове, как большого, ищущего ласки пса. Снейп ходил за приоткрытой дверью, Ремус слышал шаги и чувствовал запах, но увидеть не мог, тот каждый раз останавливался вне поля его зрения. Очень хотелось позвать — но в последний момент Ремус вспоминал, что Снейп на него сердит, так что лучше не стоит. С Мари-Энн тоже было хорошо, не так, совсем не так, как со Снейпом, никакого сравнения, но все равно хорошо. Вечером Снейп опять спорил с Белби, шипел, плевался и орал как резаный, но на этот раз Ремус слышал все, каждое слово. Он лежал на полу своей клетки, удобно пристроив голову на теплые колени Мари-Энн, и слушал, как Снейп сердито вещает об исследовательской этике, обязанностях ученого, ответственности и тщательности в работе… В конце он ехидно поинтересовался: не собирается ли Белби избавиться от всех оборотней Британии разом, заразив их смертельной чесоткой? Не то чтобы он, то есть Снейп, возражал — но что скажет Комиссия по контролю? При упоминании комиссии Белби вскипел и непривычно громко заявил, что именно он, и никто другой, является руководителем проекта, а значит, и решения принимает только он, остальные должны подчиняться, а не бегать по другим отделам за всякими там идиотскими мазями. Превращаться было так же больно, как и раньше. Когда позвоночник с хрустом вытягивался, подстраиваясь под меняющееся тело, Ремус не мог избавиться от нахлынувшей злости — получалось, он зря страдал все это время! За преображением по требованию Белби наблюдала команда в полном составе, и три замершие по ту сторону решетки фигуры отозвались в глубине его души приятным эхом школьных воспоминаний. Ремус по-прежнему ощущал запах Снейпа сильнее и ярче других: тот, встретившись со своим старым кошмаром лицом к лицу, хоть и не впал в абсолютную панику, но боялся. Очень. Его испуг придавал запаху острую, резкую нотку, и Ремус видел глазами волка, как в красную ауру его тепла вплетаются зеленые пульсирующие пятна страха. Белби снова принялся спрашивать, сколько будет один плюс один и два умножить на два, приказывал сидеть, лежать, снова сидеть, потом повернулся к остальным и радостно хлопнул в ладоши. — Вот видите? Совершенно безобиден. Давайте его выпустим. Аура Снейпа мгновенно вспыхнула зеленым, волны ужаса обтекали его застывшую фигуру, как будто слова Белби означали смертельную опасность. Ремус шлепнулся на бок, перевернулся на спину, всем своим видом показывая: его не надо бояться, он не хочет, чтобы его боялись, ну же, посмотрите на эту умильную морду! Но щенячий взгляд и в этот раз не помог. — Это… Это самоубийство! — Глупости, Северус. Ты и сам видишь, что Ремус совсем ручной. — Но… Как мы можем быть уверены, что он таким и останется? — Не доверяешь нашим зельям? — Вы сами сказали, что мазь могла все испортить! — Ну, ну, Северус… Ты меня убеждал, что все в порядке, никакого вреда не случилось, что ты тщательно проверил сочетаемость с зельем. Да? Ты же сам говорил! Или все-таки ошибался? Снейп неразборчиво пробурчал какой-то ответ и с такой силой обхватил себя руками, что Ремус не удивился бы, услышав хруст ломающихся костей. Гнев, бурливший в нем, явно не мог облечься в слова, Снейпу только и оставалось, что молча стискивать на груди руки, закрываясь и отрезая себя от всего мира, оставаясь наедине с бушующей внутри злостью. Как в школе. И хотя Ремус, наверное, всегда это знал, сейчас зрение и обоняние не оставляли сомнений: за гневом и злостью прятался страх. Двери распахнулись одна за другой: клетка, комната, барак — и новый, неизведанный мир лег под лапы Ремуса. Холодный ветер января взъерошил шерсть, промозглый воздух луга показался непривычно приятным. Конечно, за эти годы волк не раз бегал на свободе — но еще никогда Ремус не был внутри него в это время. Зверь всегда был один. Мерзлая земля под подушечками лап ощущалась правильно, более реальной и надежной, чем пол, как будто именно по ней ему и нужно было ходить. По небу текли прозрачные обрывки облаков, Ремус поднял голову, и сердце сладко сжалось, когда из черной пустоты на него посмотрела круглая яркая луна. Он видел ее глазами волка — холодную, прекрасную, идеальную. Вой, вырвавшийся из его груди, отдался дрожью во всем теле и отразился от земли под лапами, взмывая к небесам. Ремус носился по двору наперегонки с ветром, кувыркался на земле, как и положено довольному жизнью зверю, и пел о своей любви к луне. Снова и снова. Потом маленькая ручка осторожно, даже недоверчиво опустилась ему на шею, и Ремус слегка повернул голову, чтобы Мари-Энн было удобнее его гладить. Как и в прошлый раз, лицо ее было мокрым от слез, но она улыбалась, завороженная происходящим, и глаза ее восторженно сияли. Мари-Энн опустилась перед Ремусом на колени, обхватила его шею руками, позволяя урчащему от удовольствия зверю слизывать слезы со своих щек и без конца повторяя, что это все круче некуда. Ремус почему-то никогда не осознавал настоящих размеров своего волка, и только сейчас, тычась носом в крохотное личико Мари-Энн, понял, насколько тот огромен, — ему даже пришлось наклонить голову, чтобы положить подбородок на ее макушку, когда она стояла на коленях. — Послушай, — прошептала она наконец, когда оба немного успокоились. — Я не уверена, что это хорошая идея, но… Мне кажется, тебе нужно пойти к Северусу. Он, по-моему, никогда не видел оборотня. По крайней мере, он ни разу не оставался в полнолуние, когда тут была Эсме. И я думаю… Хотя мы об этом никогда не говорили, я думаю, он боится оборотней, во всяком случае, сейчас он точно напуган, и это уж точно не лучший способ познакомить его с волком. Ну, то есть… мы же не знали, что будет вот так! Дамокл ничего нам не объяснил, только хотел, чтобы мы своими глазами увидели этот прорыв в зельеварении. А Северус… Он все еще в прихожей. И я не знаю, как лучше. Пойти с тобой, чтобы он убедился, что ты совсем не опасен? Или наоборот, ему будет неловко, если кто-то кроме вас двоих увидит его реакцию. Пока она говорила, сердце Ремуса сжималось от стыда и боли. Как он мог забыть, хоть на мгновение? Волчий вой наверняка звучал для Снейпа ожившим ужасом. Но как, как показать, что внутри волка — все еще он сам? Как сделать так, чтобы Снейп понял? Ремус собрал всю свою силу воли, чтобы не броситься обратно к бараку: вряд ли несущийся со всей дури громадный зверь пробудит то доверие, которое ему было сейчас так необходимо. Как и сказала Мари-Энн, Снейп все еще стоял в прихожей, готовый в любой момент захлопнуть дверь между собой и оборотнем. Ремус ступал очень медленно, избегая резких движений, и как только до его чуткого носа донесся запах Снейпа, смешавшийся с ароматами мерзлой земли и холодного ветра, все остальное стало совершенно не важным. Если Снейп сейчас уйдет — Ремус последует за ним куда угодно и будет идти столько, сколько потребуется, потому что просто не может иначе. Не получится. Ремус махнул хвостом, изо всех сил пытаясь выглядеть воплощением дружелюбия и показать, что ни за что, ни в коем случае не собирается ни на кого нападать. Ладонь Мари-Энн все еще лежала на его спине. Снейп не шевельнулся, но Ремус чувствовал растущее внутри него напряжение, которое все увеличивалось по мере того, как приближался волк. Наконец Ремус уселся на землю в нескольких футах от входной двери, метя хвостом по земле. Он склонил голову набок, сам слегка удивился человечности жеста, и приветственно поднял лапу. Мари-Энн, погладив его шею, протянула к Снейпу руку. — Северус? Ремус лег, все еще чуть наклоняя голову, и из его горла вырвалось негромкое повизгивание, перешедшее в странное урчание. Ему показалось, что это звучит просительно и дружелюбно, оставалось только надеяться, что Снейп согласится. Мари-Энн тихонько фыркнула. — Северус. Он не причинит тебе вреда, это же Ремус. Он добрый и хороший, вот смотри. Мари-Энн, смеясь, нежно потянула Ремуса за ухо, и Снейп наконец переступил порог. Рука его крепко сжимала палочку, но это уже не имело абсолютно никакого значения, потому что Снейп медленно шагнул на верхнюю ступеньку, на среднюю, на нижнюю, и хотя ступеней было всего три, спускался он по ним целую вечность. В конце концов промерзшая земля хрустнула под его ногой, и Снейп остановился, как будто застыв посреди кошмара своей юности. Ремус медленно поднялся и, замирая перед каждым шагом, преодолел разделяющее их расстояние. — Северус, все хорошо, — Мари-Энн успокаивающе опустила руку на его локоть. Наверное, это можно было счесть хорошим знаком, но прикосновение, вместо того, чтобы успокоить, только рассердило Снейпа, и он раздраженно отбросил ее руку. Мари-Энн еле сдерживала смех. — Погладь его. — Что? Еще чего! Почему я должен гладить Люпина? — Почему нет? Снейп одарил ее таким злобным взглядом, словно на секунду вообще забыл о существовании оборотней, и Ремус никак не мог разобраться в его запахе — в нем вдруг стало слишком много всего, он сделался слишком насыщенным, слишком противоречивым. Человек, возможно, и смог бы что-то понять, но для простого волчьего разума задача была непосильной. Ремус подумал, что, наверное, нужно рискнуть и начать самому. Дотронуться. Прикосновение могло разрушить последний барьер и смести наконец стародавний ужас, но прежде чем он успел принять решение, Снейп протянул к нему левую руку. Ремус замер, а длинные пальцы очень осторожно, едва ощутимо погладили шею и застыли, как будто Снейп боролся с древним инстинктом, требующим бежать и спасать свою жизнь. Или проклясть сидящее перед ним животное. Но он не сделал ни того, ни другого, просто неподвижно стоял несколько ударов сердца, а потом погладил снова, уже более уверенно. Мари-Энн беззвучно отступила назад, и Снейп, затаив дыхание, водил ладонью по волчьей шее, трогал кончики ушей, гладил затылок. Ремус поднял голову, чтобы Снейп мог прикоснуться к его морде, провести пальцами по носу и увидеть, что мощные челюсти не разожмутся даже случайно. Когда рука, все еще сжимающая палочку, опустилась и дыхание Снейпа постепенно выровнялось, Ремус шагнул еще ближе, легонько боднул его в бок и уткнулся носом ему подмышку. — Кажется, это входит у тебя в привычку, Люпин, — сухо заметил Снейп, и Ремус не осмелился тявкнуть в знак того, что понял шутку. Он только махнул хвостом и потерся носом о мантию. В конце концов Белби подозвал Ремуса и объявил, что если тот хочет как следует размяться, может — под пристальным наблюдением, разумеется, и ни слова этим идиотам из Комиссии по контролю! — выйти за пределы Секции Экспериментальных Зелий. Ремус радостно взвыл: да, разумеется, идем-идем! Люди взяли плащи, и вся группа вышла за пределы защитного круга. Ремус был счастлив — он носился в темноте, словно выпущенный на свободу щенок, наслаждаясь каждой клеточкой тела и всеми фибрами души. Но посреди счастья и свободы ему было просто необходимо постоянно возвращаться, чтобы убедиться: Снейп по-прежнему с ними, и с ним по-прежнему все хорошо. Он не замерз, не боится и все еще подпускает к себе волка. Каждый раз Ремус тыкался носом в ладонь, прося ласки, и каждый раз задыхался от удовольствия, когда рука Снейпа опускалась ему на спину. Не сдержавшись, он облизал лицо слишком наклонившегося к нему Снейпа. Тот застыл и отдернул руку, но по крайней мере не запаниковал. После долгой прогулки Ремусу не пришлось возвращаться в клетку, он свернулся клубочком на полу возле собственной кровати. Сквозь сон он слышал, как Белби распинается об успехах команды и уже планирует, какие изменения нужно внести в зелье, чтобы облегчить процесс превращения. На мгновение ему показалось, будто от двери пахнет Снейпом, — но скорее всего, это был всего лишь сон. * * * После преображения Ремус всегда чувствовал невыносимую усталость, но сейчас она ощущалась иначе. Не просто бессилие после тяжелой болезни — скорее, выздоровление ради чего-то очень важного. После проведенного в теле волка времени сознание человека никак не могло прийти в себя, мысли путались и сбивались, но это не пугало и не беспокоило. Он как будто был слегка пьян, и это мешало нормально воспринимать мир и рассуждать логически… К тому же и органы чувств человека, на день обретшие под воздействием зелья повышенную чувствительность, явно нуждались в отдыхе. Он плохо спал, дремал скорее, и весь день ходил как сонная муха, так и не просыпаясь до конца. В сознании постоянно мелькал Снейп, который снова и снова протягивал к нему дрожащую руку, а сам он становился под прикосновением то волком, то человеком, и это тревожило, напоминая о школьных кошмарах, — Ремус вылизывал шею Снейпа и его лицо, сам не зная, в какой из своих ипостасей находится. Он впитывал вкус и запах кожи, приправленный терпкой ноткой страха, худые пальцы скользили по его спине от позвонка к позвонку, обводили впадины под ребрами, и в глазах Снейпа тепло светилось золото, когда он целовал Ремуса перед третьим бараком. Наяву Снейп избегал его. Ремус почти не удивился. Он надеялся, конечно, что разобравшись с проблемой волка, они смогут избавиться от странного напряжения, которое звенело между ними начиная с опасной шутки Сириуса на шестом курсе, но, похоже, вышло совсем наоборот. По крайней мере, пока. Да, волк больше не представлял опасности, но старые травмы не проходят так быстро. Ремус и сам не мог до конца осознать того, что произошло в полнолуние, — в теле волка казалось таким естественным засовывать нос Снейпу подмышку и выпрашивать ласку, но если уж у него самого не получалось до конца принять свое единство со зверем, что говорить о других? В суматохе кружащихся мыслей и сменявших друг друга картинок одно Ремус знал точно: он хотел получить все это в человеческом теле. Поглаживания, прикосновения. Он хотел попробовать кожу Снейпа на вкус — и вовсе не потому, что зелье до сих пор на него воздействовало. Он просто хотел. Ремус надеялся, что ушедшие друзья в глубине его памяти скажут что-нибудь, ждал их шуточек и насмешливых замечаний, ждал, что они попытаются вернуть ему хоть немного здравого смысла, — но Мародеры молчали, как он ни пытался вернуть их голоса.