О волках и ядах

Ремус ждал восемнадцатого февраля, как… Как это говорится? Как растущей луны, да. Оборотень, воспринимающий собственную ликантропию как неизлечимую болезнь, он никогда не понимал этого глупого выражения, но теперь и сам мог им воспользоваться — в буквальном смысле. Шарф, который он уже дважды “забывал” взять с собой, больше не хранил аромат своего прежнего владельца, теперь от него пахло только одинокими ночами самого Ремуса. Сразу после новолуния тоска была нормальной и почти привычной. Он скучал по Снейпу, как одно человеческое существо скучает по другому, к которому успело привязаться. Но луна росла на небе, и с ней росла тоска, она заполняла душу и мысли, становилась все сильнее, выла внутри одиноким волком, плакала от безнадежного стремления к чему-то недостижимому. И тоски по дому. Иногда ему казалось, что это непреодолимое желание быть с кем-то, кто совершенно этого не хочет, — всего лишь еще один симптом его не такой уж маленькой пушистой проблемы, как будто мало ему когтей, клыков и просыпающейся временами кровожадности. С другой стороны, убеждал себя Ремус, никаких железных доказательств того, что Снейп действительно не хочет, у него ведь не было. Рождество они провели вдвоем очень даже приятно, а в прошлый раз Снейп попытался облегчить его страдания, рискуя провалить эксперимент… За этими проблесками оптимизма, как правило, приходил порожденный его воображением негромкий бархатный голос, утверждавший, что Ремус попросту жалок. То, что Снейп его не ненавидел, означало всего-навсего, что Снейп его не ненавидел, и ничего больше: ни дружбы, ни удовольствия от его общества, и уж точно никакого взаимного желания обмениваться жаркими поцелуями. Качаясь между надеждой и уверенностью в собственной никчемности, Ремус лишился аппетита, иногда он просто забывал, что голоден. Он проводил долгие часы перед зеркалом, пристально себя рассматривая со всех сторон и все больше сомневаясь, что его вообще можно захотеть. Ему всего-то скоро двадцать девять, а седина не только окрасила виски, но и посеребрила волосы на груди, он был худ, изможден, казался изношенным и потрепанным — да еще эти шрамы везде… Самым уродливым был оставленный когда-то Сивым шрам его проклятия. Следы огромных зубов до сих пор краснели на бедре и пояснице и ныли перед полнолунием тупой дергающей болью. Он носил этот знак собственной отверженности уже больше двадцати лет, и все еще не в силах был спокойно на него смотреть. И если он сам не мог без содрогания видеть собственное тело, как можно требовать этого от кого-то еще? У него были… связи, отношения, если их можно так назвать, но каждый раз он ставил точку еще до того, как все толком начиналось. Он хотел тепла и близости, как и все, конечно, хотел, но почему-то никак не получалось остановиться. Ремус никогда никого не бросал в надежде встретить кого-то получше — нет, он и представить себе не мог ничего лучшего, чем быть с кем-то, кто согласился бы к нему прикасаться. Смог бы принять его. Но до принятия никогда не доходило, потому что Ремус боялся довериться кому бы то ни было. Лучше уж оставаться одному, чем ждать, когда тебя оттолкнут и бросят. Он не хотел влюбиться и открыть правду о себе только для того, чтобы оказаться отвергнутым. Волк тоже оставался одиночкой, никого к себе не подпуская, — у него была когда-то стая, и другой он не признавал. До сих пор. Теперь волк и человек хотели одного и того же, и хотели одинаково, вот только радости от этого обоим было немного. * * * В Секции Экспериментальных Зелий Ремуса встретила только Мари-Энн. Едва успев обменяться с ним приветствиями, она принялась возбужденно рассказывать, что эту порцию зелья приготовила сама, да-да, она уже освоила основы и теперь может вносить изменения, разве не здорово? Ремус приложил все усилия, чтобы весело улыбнуться в ответ. Но долго обманывать Мари-Энн не удалось, в конце концов, наблюдение за ним было частью ее работы, и всего через четверть часа разговор перешел на него самого. — Ты болен, да? “Разве что от любви”, — мысленно ответил Ремус, но покачал головой: — Да так, ничего особенного, просто небольшая депрессия, скажем так. — И у нее есть причина? — Нет, — соврал Ремус, стискивая шарф Снейпа, который взял на этот раз с собой, но почему-то забыл повесить в прихожей вместе с мантией. — Иногда луна так действует. Чувствую себя таким… одиноким, понимаешь? Но вообще все в порядке, не волнуйся. — Угу, — хмыкнула Мари-Энн, наливая зелье в бокал. — Не очень похоже, но считай пока, что я тебе поверила, раз уж говорить не хочешь. Я, кстати, новый чай принесла, гибискус и вишня, так что если передумаешь — обращайся. Хотя зелье не вызвало таких ярко выраженных симптомов, как в прошлый раз, Ремус почувствовал, как к душевным мукам примешиваются физические. Он не страдал, не испытывал тошноты или боли и вообще не мог облечь неприятные ощущения в слова, но что-то было не так. Как будто он не хотел быть в собственном теле, но и уйти из него не мог. Выпив с Мари-Энн чашку чаю, он объявил, что устал и идет спать. Мари-Энн встревоженно пощупала его лоб и сообщила, что непременно составит ему компанию, совсем ненадолго. Ремус никак не мог понять, нравится ему это или нет. Когда он забрался в кровать, Мари-Энн устроилась в соседнем кресле и принялась что-то вязать в мягком сиянии свечей. Приглушенное позвякивание спиц пробудило детские воспоминания о бабушке, которая вот так же сидела и вязала, настолько далекие, что они вполне могли быть плодом его воображения. После встречи с Сивым бабушка приходила все реже и реже. Шарф все еще был у него, уже не нужный, потому что запах Снейпа заполнял комнату, им пахло все — кроме, разумеется, кровати, но все равно он был тут, незримо присутствовал, и поглаживая под одеялом шарф, Ремус как будто прикасался к самому Снейпу. Утром он первым делом отнес несчастный шарф в прихожую, но хотя кусок ткани уже потерял свою первоначальную ценность, казалось почти невозможным разжать сжимающие его пальцы. Из всей команды на месте был только Белби, слишком занятой, чтобы составить Ремусу компанию, так что он валялся в кровати, размышляя, куда может устроиться на работу, чтобы скоротать время между визитами в Секцию. Хотя мысли о поисках работы только ухудшали и без того паршивое настроение. А еще он впервые задумался, откуда взялось это навязчивое желание — ведь после той шутки он узнал бы Снейпа с завязанными глазами. Может, волк сделал свой выбор уже тогда? Ремус постарался выкинуть эти пугающие мысли из головы, но они настойчиво лезли обратно, крутясь в мозгу. Ответа он так и не нашел. Возможно, к счастью. Ближе к вечеру Белби потребовал, чтобы он что-нибудь съел, и хотя голода по-прежнему не было, спорить Ремус не решился. Он поплелся в главное здание, еле волоча ноги, чуть не уронил поднос и совершенно не почувствовал вкуса еды. Потом он даже не вспомнил, что именно положил на тарелку. Вернувшись в барак, Ремус не вернулся в комнату. Сил не было сидеть там одному и вспоминать Рождество, и как они сидели вдвоем на кровати, и как он заснул, прислонившись к плечу Снейпа. Уж лучше сомнительная компания в лаборатории, чем одиночество, а чай и шоколадное печенье Мари-Энн обещали хоть чуть-чуть радости. Он все время ждал Снейпа. Без конца поглядывал на часы, умирал от желания спросить, когда тот появится, но не осмеливался задать прямой вопрос, хотя Белби, скорее всего, даже не удивился бы. Ремус боялся узнать, что Снейп не придет совсем — опять читает лекции в какой-нибудь Академии или еще что, поэтому просто ждал и надеялся, водя пальцами по царапинам на поверхности стола и осторожно трогая металлические мерные ложечки. Все инструменты напоминали о Снейпе, который еще в школе так умело с ними управлялся. В конце концов он принялся изучать доску объявлений на стене, сильно изменившуюся после Нового года. Когда он впервые появился в лаборатории, доски было практически не видно из-за кусков пергамента с расчетами и разными малопонятными записями, но по мере того, как работа над зельем продвигалась, записей становилось все меньше. Сейчас там висело несколько чеков из лондонской аптеки, патентные инструкции и две колдографии, которых раньше, судя по всему, было просто не видно. На одной улыбался молодой бородатый волшебник в венке из одуванчиков и с такими же косичками, как у Мэри-Энн, который не мог быть никем иным, кроме как ее живущим в коммуне парнем. На другой, гордо выпрямив спину, сидела женщина лет сорока с прямыми волосами до плеч, похожая на декана Макгонагалл, — такое же строгое выражение лица и слегка старомодная твидовая мантия. — Кто это? — Где? — Эта женщина на колдографии. Белби, пахнущий гноем бубонтюбера, подошел к нему и с мягкой улыбкой посмотрел на портрет. — Эсме. — Моя… предшественница? — спросил Ремус, совершенно иными глазами взглянув на колдографию. Белби кивнул, и женщина на портрете слегка приподняла подол мантии, показывая покрытую шрамами лодыжку. — Да. Какая женщина, друг мой, какая женщина… Ремус чуть не спросил, что с ней стряслось, но что-то в выражении лица Белби заставило его остановиться. Он предпочел не слышать, какая трагедия постигла предыдущего подопытного оборотня, — все знали, что жить с ликантропией нелегко и что редко кто доживает до старости. Да и в самом эксперименте что-то могло пойти не так, не зря же в приглашении специально подчеркивалось: СЭЗ не несет ответственности за последствия для здоровья испытуемого. Ремус на собственной шкуре выяснил, как Белби относится к побочным эффектам. Сначала наука, а уж потом, может быть, подумаем и о комфорте оборотня. Именно поэтому Снейп тогда так злился, кричал про исследовательскую этику и все такое… — Да, и Северус будет дежурить в полнолуние, — сказал вдруг Белби, заставив Ремуса моментально забыть о судьбе своей предшественницы и выронить чашку. Такого он совсем не ожидал. — Что? Но он же… Он согласился? — А почему он должен был не согласиться? — Он же был в панике в прошлый раз. — Ну да, да, был, но это было тогда, так что какая разница? Новая луна, и мы все начинаем заново, так что все в порядке, Северус согласился с удовольствием. У него были свои страхи, бесспорно, но теперь они ушли, и на их место пришли новые впечатления, лучшие, более яркие, я бы сказал, что-то совсем другое. Так что все в порядке, друг мой, в совершенном порядке, старые страхи больше не имеют никакого значения. — Но я… Понимаете, когда мы учились в школе, кое-что произошло, и я… — Ну да, ну да, поэтому мы тебя и выбрали, у нас было три претендента, очень хороших, прямо-таки превосходных, да. И ты был, разумеется, одним из них, но Северус, наверное, тебе уже рассказал? И конечно же… — Ничего он не говорил, — перебил Ремус, изумленно глядя на Белби. — Ну боже ж ты мой, ну как же не говорил? Понятно, что старому школьному приятелю хочется оказать услугу. Хотя, конечно, наш Северус о таком говорить не станет, понятное дело, он вообще на слова скуп, да-да, скуп на слова, лишнего болтать не любит, скорее даже наоборот. Но помочь школьному приятелю — это же естественно, все так поступают. — Это он вам сказал? Что мы… ну, учились вместе? — Да, да, а что, разве не так? — Мы… Да. Вместе, — пробормотал Ремус, все больше удивляясь. Волк внутри него замахал хвостом. Снейп его выбрал? Снейп сказал, что они школьные приятели? Нет, конечно, оставалась еще возможность, что Снейп решил воспользоваться случаем и отравить его, последнего из Мародеров, но слишком многое этой версии противоречило. Если бы Снейп хотел с ним разделаться, Ремус был бы уже мертв. Школьные приятели. Может, Снейп всего лишь хотел увидеть, как низко он опустился? Насладиться его унижением? Так ведь и этого не было — Снейп, конечно, отпускал издевки, но так мало, что можно не считать. И сказал, что они школьные приятели… Весь остаток дня Ремус бродил по лаборатории, а воображение его рисовало яркие картинки их предполагаемого школьного приятельства. Интересно, как это было бы? Наверное, Ремус запал бы на Снейпа уже тогда, да, точно, принюхивался бы с такой же пылающей страстью, совсем не удивляясь и не спрашивая себя без конца, почему из всех людей на свете именно он. Тогда все имело бы смысл. Тогда все могло бы сработать — было бы правильным. Ночью воображаемый Снейп вернулся к нему во сне, только на этот раз вместо золотой гирлянды на нем была старая школьная мантия. * * * В утро полнолуния Ремус проснулся с четким знанием: они здесь со Снейпом вдвоем. Думать о чем-либо кроме того, что Снейп останется в бараке до следующего утра, никак не выходило. А где, собственно, тот собирается спать? Подсознание услужливо подсказало, что Снейп вполне поместится рядом с ним. Или под ним. Или на нем, привередничать Ремус не собирался. Пожалуй, холодный душ ему точно не помешает. Мыться было труднее, чем обычно. Он все еще неважно себя чувствовал в собственной коже, а теперь зелье влияло и на моторику: ему было не просто паршиво, тело еще и отказывалось работать как следует. Руки казались чужими и какими-то странно неуклюжими, стоять на ногах было почему-то неудобно, и хотя он мог выполнять привычные нормальные действия, они воспринимались тяжелой изматывающей работой. Снейп был уже в лаборатории. Ремус остановился в дверях, следя за ним и теребя ставший практически родным шарф. — Доброе утро. — Завтракать, — отрезал Снейп, не оборачиваясь, и Ремусу ничего не оставалось, кроме как послушаться. Хотя вся еда на вкус напоминала золу, организм явно стремился набрать энергии перед превращением, и Ремус, сам того толком не заметив, сжевал огромную яичницу, от одного вида которой Мари-Энн наверняка затошнило бы. Желание поговорить со Снейпом сжигало его изнутри, но никак не придумывалось ничего достаточно интересного, чтобы побудить того включиться в беседу, и растущее в груди глупое, нелепое раздражение начинало постепенно раздражать его самого. Все было так чертовски сложно, что хотелось кинуться на пол и забиться в истерике, как капризный ребенок. Ремус встал, отодвинул стул и демонстративно прошествовал в свою комнатку. Снейп, разумеется, не обратил на это ни малейшего внимания. Час спустя Снейп вошел к нему без стука, держа в руке бокал с зельем. Ремус, лежавший на незаправленной кровати, сел, одним глотком осушил бокал и скривился от отвращения. Потом снова лег, закрыв глаза, как будто не хотел больше смотреть на этот жестокий мир, и стал ждать, что Снейп уйдет. Не дождался. — Мари-Энн сказала, что беспокоится о тебе. — М-м? — Побочные эффекты или что-то другое? — Оба. — И с чего ты так решил? — Потому что паршиво было еще до прихода сюда, а после зелья стало еще хуже — Конкретнее. — Все как-то… сложно. — Что именно? — Все. Жизнь. Ремус повернулся и посмотрел на Снейпа, который все еще стоял у его кровати с пустым кубком в руках. Снейп переступил с ноги на ноги и недовольно нахмурился. — Вот как. Да. Ты… м-м-м… Тебе что-нибудь нужно? — Что именно? — Откуда, черт тебя побери, я знаю? Я тебя спрашиваю! Может, ну не знаю, чаю тебе принести или еще что-нибудь? Да иди оно все к Салазару, лучше бы ты с Мари-Энн обсудил свои трудности, терпеть не могу нытья! — Поэтому и бросил преподавание? — спросил Ремус, уже чуть веселее. Снейп одарил его убийственным взглядом и развернулся на каблуках, намереваясь уйти, — чего, понятное дело, допустить было никак нельзя. Нужно было что-то сказать, что угодно, лишь бы заставить его остаться в комнате. И первое, что пришло Ремусу на ум, оказалось: — Ты не мог бы меня погладить? — Что? Разумеется, нет! — Почему нет? — С какого… я должен тебя гладить? — Потому что мне хочется, — тихо ответил Ремус и еще раз попытался изобразить щенячий взгляд. Он сам был шокирован тем, что сказал, — но в конце концов всегда можно списать вырвавшиеся слова на временное помрачение рассудка или притвориться, что пошутил. И что ни говори, выражение лица Снейпа того стоило! — Мне стало бы лучше, — добавил Ремус, решив, что терять ему уже нечего. — Мари-Энн ничего не говорила об этом. — А я у нее и не просил. — Я не собираюсь тебя гладить! — Но ты же гладил в прошлом месяце. — Это другое дело. — Почему другое? Я — в любом случае я. — Да, но… ты… это все равно другое. — То есть ты готов прикоснуться к волку, но не к человеку. Это не имеет смысла. — Весь этот разговор не имеет смысла. — Останься. Пожалуйста, — прошептал Ремус, готовый умолять, если надо. Снейп долго смотрел на него — раздраженный, удивленный и совершенно не знающий, что предпринять. Потом вздохнул с видом человека, приносящего неимоверную жертву, поставил бокал на пол и сел на кровать. Не глядя на Ремуса, он не слишком уверенно положил ладонь ему на локоть, и после нескольких бесконечных секунд ладонь дернулась вверх по руке, потом вниз, рваными неровными движениями, далекими от поглаживания. Постепенно движения становились все более уверенными и мягкими, а когда пальцы, скользнув по руке, прикоснулись к плечу, Ремус закрыл глаза. — Это нелепо, — заметил Снейп. — Нет. — Да. — Нет. — По-моему, да. — Тогда ты ошибаешься, — прошептал Ремус, осторожно перемещая ладонь Снейпа себе на шею. Было тепло. Жарко. Пальцы замерли, прикоснувшись к обнаженной коже. — Мне нравится. Ремус слышал, как все быстрее бьется сердце, но никак не мог понять, чье. Может быть, оба стучали в унисон, все ускоряясь и отвечая друг другу? Снейп, едва дотрагиваясь, погладил его шею, опустился чуть ниже, к ямке между ключиц, провел большим пальцем по подбородку. И тогда Ремус, ни о чем больше не думая, перевернул его руку и прижался губами к ладони. Крепко держась за запястье, он целовал и облизывал длинные, чуть подрагивающие во рту пальцы, каждый отдельно. В этом не было чувственной эротичности — больше всего Ремус напоминал сейчас самому себе голодное, исходящее слюной животное. Но судя по всему, Снейп не возражал, потому что не отнимал руки; наоборот, вторая его ладонь легла на грудь Ремуса, скользнула вверх… Тот вцепился в мантию Снейпа и опрокинулся навзничь, утягивая его за собой. Снейп каким-то образом оказался как раз между его раздвинутыми ногами, и Ремус дернул бедрами вверх, чтобы потереться моментально подскочившим членом. Начало было так себе, но Снейп ответил с неожиданной горячностью, извиваясь на нем, кусая шею и обнимая обеими руками. Ни один из них и не подумал избавиться от мешающей одежды, они просто не успевали, все было слишком горячо и слишком бестолково, и Ремус знал с самого начала, что ему лично понадобится совсем, совсем немного. Он облизал ухо Снейпа, залив его слюной, потом с силой потянул за волосы, отчего тонкие губы исказила болезненная гримаса, и впился зубами в подставленное плечо, когда его настиг оргазм — такой же быстрый и неловкий, как в далекие шестнадцать. Снейп все быстрее терся о него. Ремус стиснул его, прижимая к себе, и услышал, как воет его волк, находя жадным ртом бьющуюся на шее вену. Он погладил худую спину, провел ладонями вниз, нажал на поясницу, сдавил тощие ягодицы с такой силой, что на заднице наверняка остались синяки. И тогда Снейп выгнулся на нем, запрокинул голову, и рот его распахнулся в безмолвном крике. Ремус выдохнул, отвел в сторону прилипшую к лицу Снейпа прядь черных волос и потянулся к его губам. Но тот, не ответив, быстро и молча встал и направился к двери, не глядя на Ремуса. — Снейп… Северус! — Твое зелье надо проверить, — холодно отозвался тот и захлопнул за собой дверь. Ремус долго смотрел ему вслед, пытаясь собрать разлетевшиеся кусочки картинки в единое целое. Что… Что вообще только что произошло? Он попросил Снейпа погладить себя, и тот согласился. В результате чего Ремус измазал его слюнями, а потом они занимались сексом. В одежде. Просто терлись друг о друга, как два возбужденных подростка, и кончили. Тоже своего рода поглаживания, если подумать. Стон Северуса, когда Ремус вцепился ему в волосы, до сих пор стоял в ушах. А после всего этого Снейп взял и… ушел. Просто поднялся с него и вышел из комнаты, без поцелуев и объяснений. Ремус никак не мог взять в толк, что ему теперь делать. Приведя себя в порядок, он сказал себе: можно же просто пойти в лабораторию и спросить у Снейпа напрямую, что тот обо всем этом думает и что вообще сейчас произошло. Но как и на все остальное, на это сейчас просто не было сил. Кроме того, Снейп может сказать что-нибудь, чего Ремус просто не вынесет, — не вынесет, и все! Ремус настолько погрузился к тому времени в болото жалости к себе, что вернулся в кровать: нюхать простыни и надеяться, что его погладят снова. Ближе к вечеру Снейп сообщил, стоя в дверях, что пришло время принимать вторую порцию зелья, — холодно и по-деловому. Ремус не осмелился начать разговор, вспомнив, к чему привела последняя непродуманная попытка, и решил, что без четкого плана открывать рот не будет вообще. Снейп, явно старавшийся держать дистанцию, выглядел намного более напряженным, чем обычно. Несмотря на прогресс, которого они достигли в прошлый раз, Снейп не захотел проводить полнолуние наедине с оборотнем, и за час до восхода луны к ним присоединилась Мари-Энн. Увидев ее, Ремус вздохнул и признался, что немного симпатии ему сейчас не помешает, — только ни о чем не надо спрашивать, ладно? Мари-Энн молча кивнула и протянула ему коробку с шоколадным печеньем. Еще он попросил ее себя погладить, и она погладила, совершенно невинно и по-дружески, хотя судя по выражению лица Снейпа, в этом все равно было что-то неприличное. Когда лунный свет послал первые волны боли вдоль выламывающегося позвоночника, и кости с хрустом стали смещаться, а конечности выгибаться под невозможными углами, Ремус уже знал: что-то пошло совсем, совсем не так, как должно было. Холодный пот боли сочился из каждой поры на его теле, грудная клетка сжималась, сдавливая легкие, и кости не просто меняли форму, а словно отращивали острые шипы, разрывающие плоть изнутри. В какой-то момент Мари-Энн закричала, зовя Северуса, но и тот ничего не мог поделать, только бессильно смотрел из-за решетки. Когда Ремус, вывернувшись наизнанку, стал наконец волком, у него не осталось даже сил подняться с пола своей клетки. — Ремус? Он поднял лапу, показывая, что здесь и в сознании, и Мари-Энн, торопливо отомкнув решетку, опустилась на колени рядом. Она ласково гладила волка от ушей до кончика хвоста, повторяя вполголоса те похожие на колыбельные песни заклинания, которыми когда-то лечила его после полнолуния мадам Помфри, а Ремус все время видел Северуса — глазами и носом. Тот стоял вплотную к решетке, снова посылая непонятные, противоречивые сигналы, и грудь сжимало так сильно, что почти невозможно было дышать. В эту ночь Ремус совсем не хотел гулять, не хотел никаких новых ощущений, вообще ничего. Мари-Энн все-таки уговорила его пройтись хоть немного, попыталась погладить снова, но Ремус отказывался, грубо поворачиваясь к ней спиной. Вместо того, чтобы носиться по темным лугам, волк молча сидел на крыльце барака и чувствовал луну. Видеть ее за пеленой облаков он не мог. * * * Проснувшись, Ремус никак не мог вспомнить, как оказался в кровати. Северус сидел в кресле, сосредоточенно читая написанное на длинном куске пергамента, и сначала Ремус решил, что еще спит — потому что это должно было быть сном, как еще тот мог здесь оказаться? Судя по пробивавшемуся сквозь неплотно задернутые шторы свету стояло позднее утро, так почему Северус еще здесь? Он провел на работе уже как минимум целые сутки! — Очень необычное преображение, — сказал Северус, не поднимая головы от пергамента. Голос его прозвучал спокойно и совершенно нейтрально. — Раньше такое случалось? — Нет. — Никогда? — Насколько я помню. — А потеря сознания? Часто бывает? — Что? Нет. Ну, может быть, пару раз в школе, но после — нет. Или… по крайней мере, я ничего подобного не помню. Сколько времени? — Почти одиннадцать. — Так поздно? Почему ты не пошел домой? — Потому что я должен делать свою работу, Люпин! И убедиться, что ты пришел в себя, став снова человеком, — часть ее, — ответил Северус, быстро взглянул на Ремуса и снова уставился в пергамент. — Прости, если ты предпочел бы проснуться в компании Мари-Энн… — Нет! — Ремус так ожесточенно затряс головой, что пришлось приподняться, пытаясь унять растекшуюся от шеи до лба тупую боль. Помогло мало, поэтому он снова опустился на подушку, завернулся в одеяло и устало потер виски. — Я хочу сказать, что… что… я рад, что ты здесь. Потому что… Он замолчал, глядя, как Северус складывает пергамент и поднимается с кресла, но вместо того, чтобы уйти, подходит ближе и останавливается возле самой кровати. Ремус затаил дыхание, потому что Северус долго-долго смотрел на него, а потом, наклонившись, осторожно прикоснулся к влажному лбу, и — если, конечно, это не вызванная преображением галлюцинация! — уголки тонких губ слегка поползли вверх. — Там на столике чашка с обезболивающим. — Белби знает? — Знает. — И что он сказал? — Понятия не имею, я не стал ждать ответа, — Северус снова едва заметно улыбнулся, и Ремус не сдержал ответной улыбки. — Я… вернусь завтра вечером. Отдыхай. И съешь что-нибудь. С этими словами Северус все-таки ушел. Ремус выпил зелье, пахнущее свежескошенной травой, и приятная слабость охватила все тело. Пожалуй, лучше всего еще поспать… * * * Позже Белби принес ему в постель обед и составил компанию, с энтузиазмом рассказывая что-то о международной конференции в Осло, на которую его пригласили в качестве одного из докладчиков. Слушая краем уха рассказы о знаменитых отравителях, Ремус позволил мыслям снова вернуться к Северусу. Каждая мышца в теле болела и дрожала, но Северус обещал вернуться завтра вечером, это обещание согревало и давало надежду, и он даже подумал — а не попросить ли погладить себя снова? * * * Хотя Ремус ждал следующего вечера с надеждой и нетерпением, он так и не смог четко представить себе, что именно должно случиться. Может случиться… Северусу в любом случае удалось его удивить: едва появившись в лаборатории, тот отвел Мари-Энн в сторону, что-то долго ей говорил, а потом практически выпихнул за дверь. Затем он левитировал к кровати Ремуса поднос с баночками, уселся в кресло и объявил, что в этот раз ему пришлось слишком много работать, а потому варить зелья, помогающие выделению жидкостей, он не собирается. — И так справишься, — мягко сказал он, откидываясь на спинку кресла с таким видом, как будто не собирался в ближайшее время никуда оттуда двигаться. Голос ласкал слух, словно нежнейший шелк, и тело мгновенно отреагировало на таящийся за словами намек. Сидящий на кровати Ремус выпрямился, глядя на Северуса широко раскрытыми глазами и ожидая следующего движения. Ничего не произошло. Северус только скользнул по нему взглядом и приподнял бровь. — Начинай. — Что? — Если считаешь, что я хочу видеть, как ты плюешь в склянку, подумай еще раз, — сказал Северус голосом, от которого каждый волосок на теле вставал дыбом. Ремус задрожал. Кровь еще сильнее прилила к низу живота, и под пристальным взглядом черных глаз он расстегнул молнию и, закусив губу, обхватил пальцами твердеющий член. Губы Северуса дрогнули, бровь поднялась еще выше. — Хороший волк, — прошептал он, облизнув губы, и Ремус невольно повторил за ним. — Послушный. Сделай это быстро. И смотри на меня. Ремус сгорал от стыда и возбуждения, но послушался. Он сильнее сжал пальцы и принялся водить кулаком вверх и вниз, быстро и резко, изо всех сил пытаясь не закрывать глаз. Они с Северусом смотрели друг на друга, одинаково прерывисто и тяжело дыша, и Ремус чувствовал: Северусу нравится то, что он видит, очень, очень нравится. Дыхание обоих все ускорялось, Ремус откинулся назад, опираясь на локоть, — теперь его было видно еще лучше, во всех деталях, из груди вырвался первый стон удовольствия, и Северус одобрительно кивнул в ответ. Та часть мозга, которая еще могла хоть немного думать, испытывала едва заметное разочарование от того, что приходилось довольствоваться собственной правой ладонью, но мысль эта мелькнула и ушла, растворившись в переплетении взглядов. Может быть, потом Северус возьмет эту часть процесса на себя и поможет ему? Перед тем, как кончить, Ремус против воли закрыл глаза, и Снейпу пришлось напомнить ему о банке для анализов. Комнату заполнила неловкая тишина. Пальцы Северуса все сильнее сжимали подлокотники кресла. Ремус поправлял одежду, лихорадочно пытаясь найти какие-нибудь слова, чтобы разбить молчание. Оба словно затаили дыхание. — Ну? — спросил наконец Северус. Ремус не очень понял, что должен ответить. — Да? — Ты собираешься что-нибудь сделать? — спросил Северус тихо и нетерпеливо вздохнул. — Я знаю, что не был безгрешным ангелом, но чем, ради всего святого, заслужил такой идиотизм после всего, что… Договорить Северус не успел — возбужденный, нетерпеливый оборотень набросился на него, целиком завладев вниманием. Ремус, хотя и был был вне себя от счастья, снова не мог предложить ничего выдающегося — но здесь и сейчас это уже не имело значения. Он забрался в кресло, неудобно изогнулся, чтобы пролезть неуклюжими пальцами под мантию, целовал, тяжело дыша, везде, куда только мог дотянуться, кусал и лизал шею, оставляя блестящие дорожки слюны. Северус со стоном уткнулся лбом ему в шею, когда пальцы Ремуса наконец поняли, что и как нужно делать с тем, что уткнулось в руку из расстегнутых штанов. Двигая рукой все быстрее, Ремус инстинктивно сжимал сильнее зубы, видя красные следы укусов на бледной коже, и это, казалось, доставляло Северусу такое же удовольствие, как и ему самому. А когда он ухватил свободной рукой длинные волосы и оттянул голову Северуса назад, чтобы целовать и кусать шею было удобнее, тот широко распахнул глаза и кончил ему в руку, не отрывая взгляда от губ Ремуса. Пользуясь минутной слабостью Северуса, Ремус нагнулся и поцеловал его в губы. Поцелуй оказался нежным и сладким, губы медленно двигались, рассылая по телу волны спокойного удовольствия, языки сплетались и расходились снова, дыхание сливалось в одно, и Ремус прижимался к груди Северуса, как ищущий ласки пес. Хотя так оно и было, на самом деле. Руки Северуса неторопливо скользили по спине, длинные пальцы ласкали затылок. Ремус зарылся лицом в его искусанную шею, чувствуя знакомый запах, смешанный с его собственным, — и в конце концов, видимо, задремал, потому что его мягко отодвинули, велев отправляться в постель. Заползая под одеяло, Ремус пробормотал, что Северус вполне мог бы к нему присоединиться, но у того, как оказалось, было слишком много работы. * * * “Увидимся через месяц”. Ремус сидел за столом, невидяще уставившись на исцарапанную деревянную крышку, и повторял эти слова в памяти снова и снова. Увидимся через месяц. Северус стоял тогда в прихожей, такой же холодный и прямой, как всегда, и держал в руках шарф из ангоры. А потом подошел ближе и попрощался — сказав, что они увидятся через месяц. Через чертов месяц! Почему Ремус оказался таким идиотом, таким непроходимым дураком? Где, к лысым дементорам, была его голова? Его проверяли — и он с треском провалился. “Увидимся через месяц”. “Да… через месяц”. Кто-то когда-то сказал Ремусу, что им очень легко манипулировать. Он уже не помнил, кто и когда, и как он тогда отреагировал, но большей правды о себе, пожалуй, не слышал за всю жизнь. Слишком управляем, слишком быстро соглашается на все… Он не хотел увидеться через месяц! Он хотел видеть Северуса сейчас, немедленно! Ремус застонал. Может, если как следует побиться тупой своей головой о стену, получится впасть в блаженное забытье и потерять сознание на двадцать с лишним дней? Он это точно заслужил, да и время пройдет быстрее.