О волках и ядах

Когда Ремус отправился в Секцию Экспериментальных Зелий в последний раз, вокруг уже цвела и буйствовала весна. Северус отправил ему пару дней назад короткое сухое письмо, всего несколько строк: денег добыть не удалось, проект закрывается, апрельский прием зелья станет последним. Ремус долго стоял у границы защитного купола, разглядывая похожее на котел зельевара главное здание, возвышающееся посреди ярко и свежо зеленеющего луга. Откуда-то, наверное, из отдела косметики, донесся приятный карамельный аромат — как будто ему решили напоследок, перед расставанием, показать всю красоту этого места, которое в первый раз встретило его умирающей травой и потусторонним туманом. У его судьбы всегда было хреновое чувство юмора. Северус и Мари-Энн ждали его в бараке. Как Ремус и подозревал, Мари-Энн сразу же расплакалась, стоило ему войти, повисла у него на шее, заливая плечо слезами. Ремус похлопал ее по спине, повторив уже однажды сказанное: что все хорошо, в полном порядке, он и так получил гораздо больше того, о чем когда-либо осмеливался даже мечтать, и совершенно нечего плакать, было бы из-за чего. Северус молча наблюдал за ними со стороны. — Интересно, как Люпину удается одним своим присутствием доводить тебя до слез? Ты только что была на седьмом небе от счастья. — Северус! — укоризненно воскликнула Мари-Энн, но тут же рассмеялась, вытерла лицо рукавом и наконец взяла себя в руки. — Это все очень печально, и я так зла на наше начальство и на все это вот… И мне очень неловко перед тобой хвастаться, но… — Даже не думай о таких пустяках, — сказал Ремус, обнимая ее одной рукой за плечи. — Что-то хорошее, да? — Это просто невероятно, Ремус! Представляешь, мы кому только ни писали про наш проект. Денег нам не дали, но в Блокулле — это где-то в Швеции, не помню точно, надо по карте посмотреть — есть поселение оборотней, и они очень заинтересовались нашими исследованиями и предложили Дамдаму работу! В Скандинавии волков гораздо больше, чем у нас. И они хотят наше зелье! Но Эсме не хочет ехать, она даже говорить на эту тему отказывается, так что ему пришлось отказаться… И он порекомендовал им меня, ты только подумай, меня! И они меня позвали у них работать, и я согласилась! Сама поверить не могу. Я еду в Швецию, в магический лес, варить зелье для оборотней. Как в книжке! Мозги Ремуса быстро защелкали, и щелкали несколько минут. Да, действительно походило на книгу, роман в мягкой обложке, но что-то ему мешало, что-то не сходилось. Что-то было не так. — Но… То есть поздравляю, здорово, очень за тебя рад, я просто… Эсме? — Ну да. Дамдам поехал бы с удовольствием, но Эсме была категорически против. Сказала, что никуда не уедет из Британии и уж тем более не станет жить среди оборотней. — Она, значит… что? — Эсме терпеть не может других оборотней и не хочет иметь с ними ничего общего. — Но я… не понимаю. — Чего ты не понимаешь? — То есть ты не знал? — казалось, Северус считает все это забавной шуткой. — И никогда не задумывался, почему мы искали нового волка? Ты же наверняка был в курсе, что у нас не первый. — Ну… — сказал Ремус, защищаясь, — я думал об этом, да. Я просто… не хотел спрашивать, казалось, это будет невежливо. Вдруг что-то случилось, и вообще… — Ясно. Придумал себе слезливую историю про бедного зверя, принесшего себя в жертву ради блага сородичей? Ремус раздраженно закатил глаза, но спорить не стал, чувствуя себя как нельзя более глупо. Потому что именно так все и было, именно так он и думал… правда, дополнив историю еще более мелодраматическими деталями о несчастном эксцентричном ученом, который влюбился в предмет своих исследований. Еще одно очевидное доказательство того, что восприятие наше зависит не столько от фактов, сколько от нас самих. Больше он ничего додумывать не будет, хватит, и так Северус над ним явно потешается, судя по довольному лицу! — И ты, разумеется, никогда не задумывался, почему Белби вообще решил заняться этой темой? — Северус чуть ли не мурлыкал. — Избавлю тебя, пожалуй, от необходимости напрягать свои гриффиндорские мозги… Прежде всего, Белби всегда нравились суки. — Северус, фу! Я же просила не говорить так больше! Северус только махнул рукой, не обращая внимания на протесты Мари-Энн. — А я тебе еще раз напоминаю, что ты не была с нами с самого начала и не слышала, что он говорил. Уж поверь: в то время его академический интерес порой сворачивал в такую сторону, о которой я тебе в деталях, пожалуй, рассказывать не стану. И еще один крайне интересный факт — наши первые подопытные, обе самки, вышли из проекта всего через пару месяцев, потому что находили общение с Белби чересчур интенсивным. Эсме стала третьей. И она сумела с ним справиться. Это было… — Северус выдержал многозначительную паузу и преувеличенно содрогнулся от отвращения. — Короче говоря, после всего этого гавканья, воя и вонзания когтей Белби решил сделать Эсме честной волчицей. И гляньте-ка, внезапно Гильдия Зельеваров заинтересовалась проектом, о котором раньше никто и слышать не хотел. Просто трогательно, да? Принести оборотня-другого в жертву науке? Да без проблем. Но нельзя же позволить, чтобы муж проводил опыты над собственной женой! — Но почему… Почему мне никто не сказал? — Я думал, ты знаешь. — Я тоже думала… — И откуда, по-вашему, я должен был узнать? От самого Белби, да? Потому что он, разумеется, просто горит желанием поделиться со мной подробностями своей личной жизни! Хотя… какая разница, если подумать. Так эта Эсме не любит оборотней? — Терпеть не может, — отозвался Северус. — Считает грязными и отвратительными тварями. Не хочет иметь с ними ничего общего. Отвечая, он смотрел так странно, не отрываясь, что Ремусу на мгновение показалось — черные глаза говорят ему о чем-то, чего нельзя высказать словами. Но Северус тут же отвернулся, и снова Ремус остался один перед неразрешимой загадкой. Без подсказок и намеков — и даже без уверенности, что загадка вообще существует. — Знаешь, я ни от кого не слышала столько несправедливых и злых высказываний в адрес оборотней, как от Эсме, — сказала Мари-Энн, помешивая лениво булькающее зелье. — Грустно, на самом деле, потому что… — На самом деле, вполне естественно, — перебил ее Северус. — Она знает, о чем говорит, на собственном опыте. Люпин, я собирался выпить чаю, пока эта очередная спасительница твоих собратьев занята зельем. Составишь компанию? Разумеется, Ремус согласился. Прихлебывая чай, Северус рассказал, что Министерство магии вполне даже заинтересовалось их проектом, правда, не настолько, чтобы финансировать продолжение. Зелье давало людям безопасность и — в отдаленной перспективе — снижение популяции оборотней, а страдания самих ликантропов никого не интересовали. Между строк явно читалось, что на тех, кто не приносит обществу пользы, незачем и ресурсы тратить. А кое-где их так и спрашивали прямо в лицо: стоит ли вмешиваться в ход “естественного хода вещей”, оборотни всегда были и всегда будут, таков мировой порядок, и его не изменить. — Потому что для некоторых “прогресс” — это ругательство, — с горечью сказал Северус, ставя чашку на стол. — Белби, как ты понимаешь, не очень-то понравилась позиция Министерства, но ему предложили место в Отделе регулирования магических популяций, и он согласился. Под влиянием своей ручной волчицы, конечно, но какая разница? Ходят слухи, будто ему пророчат Орден Мерлина за героические заслуги, он же так храбро швырялся пробирками в лаборатории. — А ты? — спросил наконец Ремус. — Ты чем собираешься заниматься? Северус недовольно посмотрел на свою чашку. — Мне предложили вернуться в Хогвартс. Видимо, Лидия Мокридж решила, что с нее хватит, и собирается уходить. Родители, готовые пылинки со своих отпрысков сдувать, давно уже недовольны. Как может воспитывать их драгоценных чад женщина, которая бросила собственное потомство на попечение мужа? А теперь вот конфликт дошел до первой полосы “Пророка”, и Альбус решил подстраховаться, пригласив меня обратно. Вдруг она все-таки осуществит свою давнюю угрозу и уволится? — И ты вернешься? — Пока не знаю. Вряд ли. С другой стороны… у меня еще есть предложение из Комитета Исследовательской Этики, им нужен ответственный за животных и существ, но это еще больший идиотизм, чем работа в Хогвартсе. Следить целыми днями, достаточно ли велики клетки у кроликов и крыс! Ха! Пусть сами занимаются этой ерундой. Попробую найти частного работодателя или устроиться в Гринвичскую Академию… Хотя что там, что там мест особо нет. — Надеюсь, у тебя получится, — почти искренне сказал Ремус, оглядываясь по сторонам. В кафе, кроме них, почти никого не было, соседние столики были пусты, и он, сглотнув, наклонился чуть ближе. — Я действительно желаю тебе удачи в поисках интересной работы, чего-нибудь не столь раздражающего, но… м-м-м… по личным причинам предпочел бы, чтобы ты не возвращался в Хогвартс. — Да? И каковы же твои личные причины? Ремус снова сглотнул. Во рту пересохло, несмотря на только что выпитый чай. — С профессором в закрытой школе трудно встречаться. Особенно… ну… если надеешься на нечто большее, чем чашка кофе в “Трех метлах”. Северус, тоже оглянувшись по сторонам, выпрямился и с таким невинным видом уставился в собственную чашку, что сердце Ремуса забилось быстрее. — И чем же ты, животное этакое, собрался заниматься с почтенным профессором? Чем тебя не устраивают беседы о литературе за чашкой хорошего чая? — При всей моей любви к литературе и беседам, я всегда верил в силу, так сказать, наглядного примера… Могу показать, что именно имею в виду, если хочешь. — Не получится. Мари-Энн здесь. — Тогда… в твою смену? — У меня нет смены, — ответил Северус, мгновенно возвращаясь к холодному деловому тону. — Чтобы попрактиковаться как следует для новой работы, Мари-Энн на этот раз дежурит одна. Я сегодня зашел, чтобы проверить ее первое зелье, и вернусь теперь только в последний день. Нам нужно очистить лабораторию, чтобы передать помещение следующей группе как можно скорее. — Что?! — Контролируй эмоции, — тихо прошипел Северус. — Не знаю, что тебя не устраивает, но совершенно не собираюсь прямо здесь… — Я ждал целый месяц! — Ремус тоже понизил голос. — Понимаю, ты был занят, и с этим ничего не поделать, но целый месяц — и теперь вот это? Что я должен думать? Это несправедливо, Северус! — Жизнь вообще несправедлива, — холодно ответил Северус, вставая. — Нет, я не хотел… Северус, подожди! Но ждать Северус явно не собирался. Он вылетел из кафе через внутреннюю каминную сеть и, с грохотом захлопнув за собой входную дверь, выбежал в весенний вечер. Ремус с трудом догнал его, но ничего не сказал, просто быстро зашагал рядом, и повисшая между ними тишина казалась тяжелее, чем когда-либо. Северус проверил зелье, которое приготовила Мари-Энн, оценил его густоту, запах и оттенок поднимающегося из котла дыма, заявил, что все в порядке и пожелал Мари-Энн приятных выходных, сказав, что вернется в воскресенье. Как только она отвернулась, склонившись над еще одним котлом, в мгновение ока затащил Ремуса в волчью клетку, прижал к стене и принялся торопливо и отчаянно целовать, шепча, что тот пережил целый месяц, сможет потерпеть еще несколько дней, всего несколько дней, и все. Прежде чем Ремус успел хоть что-то ответить, Северус уже скрылся за дверью. * * * Находиться вдвоем с Мари-Энн было вполне приятно, но Ремус все равно ждал, когда все закончится. Ощущения были самые противоречивые: он знал, что потом будет по ней скучать и вспоминать эти дни с глубокой грустью, но никак не удавалось просто получать удовольствие от ее компании. Глупо. Глупый, глупый волк, изнывающий от любовной тоски! Он по-прежнему не мог понять, чего от него хочет Северус и что он должен обо всем этом думать, надеялся, что получит в конце концов ответы… и сомневался, что сумеет задать правильные вопросы. Поскольку зелье уже было запатентовано, его воздействие изучено, а результаты анализов в прошлый раз оказались абсолютно чисты, рядом с Ремусом не нужно было больше бодрствовать по ночам. Мари-Энн спокойно спала в спальном мешке, который принесла с собой. Днем она занималась зельями и копировала запись за записью из архивов Белби, чтобы не остаться без нужной информации в лесах Скандинавии. Ремус охотно помогал ей — позволяло отвлечься. Вечером они сидели на крыльце, смотрели на медленно опускающееся солнце и пили тыквенный сок, который так приятно щекотал небо. На этот раз Мари-Энн взяла с собой метлу. Когда наступило полнолуние, волк, конечно, тосковал по Северусу и его запаху, но сам Ремус несказанно радовался, носясь по лугам с ней наперегонки. Внутри больно сжалось при мысли, что он понятия не имеет, что с ним будет в следующее полнолуние… и в следующее, и в следующее. Зелье было сложным, многокомпонентным и, соответственно, стоило куда дороже, чем мог себе позволить безработный оборотень. Не нужно быть гением в зельеварении, чтобы понять — цена взлетит до небес. К тому же во всем мире это зелье умели готовить лишь три человека, двое из которых уже были слишком заняты, чтобы уделять время своему бывшему подопытному, а третий… с третьим было все сложно. Мари-Энн, обычно любящая всех и вся и стремящаяся к миру во всем мире, просто кипела от ярости. Мало того, что им денег не дали на продолжение, так еще и помещение велели очистить как можно быстрее! Гады и сволочи, думающие только, как бы карманы набить! Ремус никогда и подумать не мог, что она знает слова, которые он слышал от нее сейчас в адрес руководства Секцией. На следующий день после полнолуния, когда он пришел в себя, Мари-Энн показала ему флакон с еще одним зельем, которое приготовила, без малейшего угрызения совести пользуясь материалами и оборудованием СЭЗ. Феликс Фелицис. Зелье чистой удачи. В отличие от их проекта, косметический отдел был постоянной частью Секции. Это унижающее жизнь и причиняющее неисчислимые страдания животным производство уже много лет служило для руководства Секции надежным источником дохода (“Догадайся сам, откуда приходят их рождественские бонусы?”), и поскольку отдел много приносил, в него много и вкладывали. И расширяли все время — потому что кого вообще волнует этика, если речь идет о галеонах? На прощание Мари-Энн собиралась не просто уволиться и уйти, громко хлопнув дверью, но и оставить руководству Секции сюрприз, освободив несчастных страдающих животных и разрушив жестокую машину производства. Именно об этом она мечтала с первого дня работы! А глоток “Феликса” призван был обеспечить миссии абсолютный успех. — Поможешь? — мило улыбаясь, спросила Мари-Энн в конце своей тирады, и весь ее облик излучал столько надежды, что Ремус кивнул. Он и сам каждый раз содрогался, вспоминая косметический отдел. * * * В пять часов вечера в воскресенье Дамокл Белби появился в третьем бараке, чтобы собрать вещи. Северус присоединился к нему в половине шестого. На столах красовались принадлежащие Секции котлы и пробирки — грязные, разумеется. Разделочные доски тоже никто отмывать не собирался: зачем, если ими больше не придется пользоваться? Собственные вещи упаковали в коробки, которые должны будут доставить каждому домой на следующей неделе, и хотя большая часть оборудования и ингредиентов оставалась на своих местах, лаборатория стала необъяснимо пустой. Стандартные зельеварческие инструменты, не принадлежащие никому… Даже на доске объявлений виднелось всего несколько пустых булавок. Когда все было готово, Мари-Энн, отведя Ремуса в его комнату, протянула ему маленькую склянку с сияющим, весело пузырящимся напитком. Он кивнул в ответ. “Торжественно клянусь, что замышляю шалость и только шалость”, — мысленно ухмыльнулся он, и оба выпили свою порцию “Феликса” одновременно. Ремус посмотрел за окно, где солнце уже клонилось к земле, и почувствовал, как по телу властно разливается искрящееся тепло. Оно бурлящей радостью растеклось везде, принеся с собой новую жизнь — или по крайней мере воспоминание о той старой, когда он мог все. — Ну, за дело! — прошептала Мари-Энн, крепко сжимая маленькие кулачки, и они вышли в прихожую. В лаборатории Белби и Северус уже откупорили бутылку огневиски в честь последнего рабочего вечера, и Белби буквально заставил их тоже выпить по одной. Алкоголь обжег горло и загорелся в груди, Ремус чувствовал себя полным сил, беспечным и пьяным от жизни, как в юности. Как и следовало ожидать, по пути они никого не встретили. Правда, объяснялось это скорее всего воскресным вечером, а не воздействием зелья удачи. Когда в воздухе разлился сладкий цветочный аромат, оба принялись настороженно осматриваться, боясь, что какая-нибудь досадная случайность все-таки помешает планам, но вокруг было пусто. Вскоре Мари-Энн уже толкнула дверь первого розового барака. Та оказалась незапертой. В полумраке, который разгоняли только проникающие сквозь маленькие грязные окошки лучи вечернего солнца, Ремус разглядел террариум с апатичными змеями, уже наполовину сбросившими кожу, и клетку с голубыми кроликами. Странно, но в бараке было абсолютно тихо. Затаив дыхание, Мари-Энн щелкнула замком клетки, Ремус заклинанием призвал террариум, и визжащие зверьки, освобожденные из тюрьмы под заглушающими чарами, тут же исчезли из виду. Выпустив змей, они отправились дальше. Удача не оставляла их: в один из бараков удалось проникнуть сквозь приоткрытое окно, в двери второго торчал забытый кем-то ключ, третий был заперт таким примитивным заклинанием, что с ним справилась известная каждому первокурснику Алохомора. Животных, правда, в домиках оказалось немного, главный приз ждал их в длинном бараке, центре косметологического отдела. Когда они наконец добрались до сосредоточения зла, небо уже горело красным и золотым. Мари-Энн, опьяненная успехом, собственной силой и радостью разрушения, даже не стала проверять, что приготовила им удача на этот раз, просто разбила окно и влезла внутрь лаборатории. Как и прежде, тишина взорвалась, едва они распахнули первую клетку с крысами, и их болезненный писк наполнил помещение. К нему примешивались крики все новых и новых животных, они заползали в уши, проникали в самый мозг все нарастающими волнами, и разноцветные мыши метались под ногами, когда они открывали одну клетку за другой. Ремус и Мари-Энн выливали в раковины незаконченные зелья, разбивали бутылки о стены опустевших клеток, рвали в клочья оставленные на столах расчеты и, смешав между собой подготовленные ингредиенты, разбрасывали и разбрызгивали их по сторонам. Мари-Энн захлопала в ладоши, взвизгнув от восторга, когда поверхность одного из столов пошла пятнами. — Ну? И где кабинет Эйвери? — кровожадно спросила она. Они просто расплавили замок в кабинет главы косметологического отдела, использовав получившуюся в результате удачного сочетания адскую смесь, а внутри разлили дымящуюся жидкость где только могли: на поверхность рабочего стола, в изящный стакан с тонкими перьями, на мягкое кресло и оставленную в шкафу запасную мантию. При виде почти полностью облысевших крыс в клетке Ремус невольно вспомнил Питера, а Мари-Энн со злорадным смехом принялась уничтожать баночки и коробочки в кладовке. Когда все наконец закончилось, они немного постояли в почти молитвенном молчании — Мари-Энн явно восхищалась делами своих рук, а Ремус в недоумении осматривался, пытаясь понять, как он умудрился столько всего натворить, он же всегда был таким... примерным! Потом Мари-Энн отвернулась, чтобы вытащить трех слепых крольчат, которые не осмеливались выйти из клетки. — Если я отправлюсь прямо сейчас, то успею найти им новый дом, пока не закончилось действие зелья, — тихо сказала она, обнимая его свободной рукой. Ремус поцеловал ее в лоб и пожелал удачи в холодных северных лесах, Мари-Энн пообещала писать и, крепко прижимая к себе спасенных крольчат, зашагала к аппарационной границе. Ремус вышел из барака, вдохнул полной грудью влажный вечерний воздух. Уже стемнело, тени, одна другой чернее, пролегли между бараками, и только луна, почти такая же идеально круглая, как вчера, равнодушно смотрела на него. Вернувшись в Восточный Сектор, Ремус едва не врезался в уходящего Белби, который схватил его за руку и долго, хотя и не очень разборчиво, благодарил за вклад в совместную работу и хвалил за гибкость и ответственное отношение к делу, особенно учитывая последний поворот. Потом Белби отправился нетвердыми шагами в сторону главного здания, бормоча что-то насчет каминной сети и неудобных ботинок. По спине прошла горячая волна удовольствия: зелье, благословенное зелье удачи, все еще продолжает действовать, и они действительно останутся в эту последнюю ночь вдвоем с Северусом. Только вдвоем. Волк внутри него поднял голову, потянулся, разминая в потустороннем свете луны затекшие лапы. Ремус почти чувствовал, как ласкает кожу холодный свет, пока торопливо шел к третьему бараку, все еще слыша писк разбежавшихся мышей. Северус ждал его. Ждал — об этом говорили легкий румянец на бледных щеках, горящие глаза и мягкие, полные обещания губы, и как только щелкнула, запираясь, дверь, он позволил мантии с тихим шорохом соскользнуть с плеч и отступил в клетку, где волк когда-то проводил полнолуния. Ремус последовал за ним. Северус отступил к самой дальней стене, прислонился к ней и замер, тяжело дыша. Задвинув за собой решетку, Ремус подошел вплотную, обнял за плечи, лизнул в шею, чувствуя, как тот дрожит под его ладонями. Прижал к стене. Тонкие костлявые пальцы больно потянули его за волосы, и он поднял голову, чтобы посмотреть Северусу в лицо и увидеть, как желтый огонь волчьих глаз отражается в бездонной черноте его зрачков. Кто из них первым обнажил зубы? Жертва, жаждущая собственной крови, — или хищник, готовый подчиниться любому ее желанию? Одежда трещала по швам, когда Ремус лихорадочно стаскивал ее, обнажая бледную кожу, кажется, ткань все-таки порвалась, и пуговица со стуком запрыгала по каменному полу. Северус всем телом просил — требовал — прикосновений, и Ремус подчинялся, кусая и царапая, обнюхивая, словно волк волчицу, гладя и целуя, снова кусая, потом схватил его за руку и толкнул к противоположной стене, заставляя повернуться к себе спиной. Ремус надавил, заставляя прогнуться, и Северус опустил лоб на холодную решетку. И наконец оказался перед ним, обнаженный, доступный и обманчиво покорный, и можно было обнюхать и попробовать его везде — шею, выступающие лопатки, подмышки, поясницу, и особенно прямо под ней, и рваное дыхание постепенно сменилось возбужденными громкими стонами, когда Ремус опустился на колени. Жадный мокрый язык скользнул между ягодиц, исследуя и изучая, не пропуская ничего, покружил вокруг и пробрался внутрь, так далеко, как только мог. Здесь мускусный, пряный запах, сводивший Ремуса и его волка с ума, ощущался особенно остро. Северус стонал уже в полный голос — только не останавливайся, еще, да; повторял, какой Ремус хороший волк, послушный волк, и все равно настоящий хищник, да, еще! Ремус удерживал его на месте обеими руками, потому что он все время подавался бедрами назад, подставляясь под прикосновения языка, худые руки вцепились в решетку так, что костяшки побелели, и временами Ремусу казалось, что волк тоже здесь и в клетке их на самом деле трое. Стоило немного отодвинуться туда, где запах Северуса не был таким невыносимо ярким, и он почти почувствовал, как пахнет мокрой шерстью и измазанными в земле лапами. Его ногти впивались в беззащитную кожу, губы вбирали поочередно то мочку уха, то бешено бьющуюся жилку на шее, и еще не успев как следует подумать о практической стороне происходящего, он заметил валяющуюся в углу баночку из косметологического отдела. Ему совершенно не хотелось скрывать полюбившийся запах за грейпфрутовой вытяжкой, но с другой стороны, тогда остальные органы чувств получат больше — Северус, такой молчаливый всегда, издавал стоны, от который звенело в ушах и кружилась голова, пока пальцы медленно двигались по пути, только что проложенному языком. Ремус видел, как все сильнее дрожит прижавшееся к решетке тело, и чувствовал Северуса совершенно по-новому, иначе, чем прежде. Чувствовал, как тот поддается, раскрывается перед ним и для него, готовый и возбужденный. Когда он оторвался, чтобы нанести крем на свой торчащий член, Северус, весь в засосах и следах от зубов, обессиленно опустился на четвереньки, обернулся через плечо, посылая еще один требовательный взгляд, и Ремус накрыл его собой, принимая приглашение. Он медленно вошел в тугой зад, из последних сил сохраняя остатки контроля, но остатков этих становилось все меньше, и он зарычал прямо в ухо, ухватил Северуса за бедра и потянул на себя, заставляя податься назад. Он двигался резко и быстро, брал то, что волк хотел так давно и ждал так нетерпеливо и что теперь принадлежало ему, Северус теперь принадлежал ему, и он рычал это, выкрикивал вслух, без слов и малейшего смысла. Их голоса отражались от стен тесной клетки, как отражались они когда-то в том секретном проходе в Хогвартсе, где Северус и волк встретились впервые, и когда Северус наконец закричал и затрясся в оргазменных судорогах, Ремусу показалось, что круг замкнулся. Как будто случилось нечто очень важное, что-то дошло до своего конца, до абсолютного совершенства. Тесные мышцы сжимались вокруг его члена, Северус кричал от удовольствия, извиваясь под ним, и Ремус завыл во всю глотку, когда его собственная сперма вырвалась наконец наружу. Во рту стоял вкус крови, но он не был до конца уверен, чьей именно. Они опустились на пол рядом, запыхавшиеся и мокрые от пота, Ремус обхватил Северуса за талию, привлекая к себе, поцеловал в плечо, лениво пробежался пальцами по руке и только теперь заметил в полумраке клетки татуировку на левом предплечье. Змея, выползающая из черепа, символ зла и смерти. Символ безграничной тьмы. Он слышал, конечно, на чьей стороне был Северус во время войны, но не догадывался, что все зашло так далеко, стало несмываемым пятном на теле. Он успел еще подумать, была ли обнаруженная метка удачей или признаком того, что действие зелья подходит к концу, пока не понял, что Северус смотрит на него тем самым своим нечитаемым взглядом. Он знал: Северус заметил, что он заметил. — Ты… будешь спать со мной сегодня? Ремус молча кивнул в ответ. В узкой кровати он снова обнял Северуса, прижимаясь к нему вплотную, но тот уже был где-то далеко, хотя Ремус кожей чувствовал каждое биение его сердца. Он не знал, что сказать и надо ли что-то говорить, поэтому просто молчал, поглаживая спутанные черные волосы. Наконец он попросил Северуса повернуться, но не смог выдержать пронзительного вопросительного взгляда и принялся целовать, пытаясь каждым жестом дать понять, что все хорошо, что он хочет быть здесь, несмотря ни на что. Он хотел остаться вот так навсегда, обнимать Северуса, обхватывать его ноги своими, целовать его, переплетаясь языками, хотел быть с ним — снова, и снова, и снова. Ремус уткнулся лицом в шею Северуса и понадеялся, что долго еще не заснет, потому что тогда ночь будет длиннее. Проснулся Ремус от холода. Шторы все еще были задернуты, так что он понятия не имел, который вообще час. Он лежал голый в кровати, совсем один, стискивал одеяло и знал, что Северус ушел.