Your voice echoed in my heart/Твой голос эхом отозвался в моем сердце

горе тебе, моя принцесса, когда я явлюсь. я зацелую тебя, пока ты не покраснеешь, а если ты проявишь строптивость, ты увидишь, кто из нас сильнее: нежная маленькая девочка, которая ест недостаточно, или большой яростный мужчина с кокаином в теле.

Зигмунд Фрейд

***

Чонгук любит свой кабинет, чувствуя себя в нем так спокойно, и комфортно, словно — он его крепкость. Резная мебель из дорогого тёмного дерева знаменитого английского дизайнера, тяжёлые шторы из льна цвета индиго полностью закрывают высокое окно, и камин. Он выполнен в классическом дизайне в духе 17-18 века из мрамора антрацитного цвета. Живые языки пламени борются друг с другом, переплетаясь меж собой жёлтым и красным, тянутся вверх, скидывая с кончиков своих огненных крыльев искры. Чонгук сидит в кожаном кресле с высокой спинкой, широко расставив ноги. Его взгляд теряется среди чёрных теней, что танцуют внутри камина. В груди растекается болезненная и такая уже привычная ему тоска. Деревянные поленья трещат и ноют в такт его бьющегося сердца, словно отпевают потерянную любовь. Вены-реки на крепкой руке выступают от напряжения в ладони, Гук сильнее сжимает бокал с виски, скрипя зубами. Он так сильно желает избавиться от невыносимой раздирающей боли, он готов был даже продать свою душу дьяволу, лишь бы вытравить все воспоминания о ней. Потому что без неё он умирает, от него лишь оболочка осталась, жалкая иллюзия. Ему не нужно поворачивать голову к столу, чтобы увидеть, там стоит фотография в рамке из серебра с ней. Она так лучезарно улыбается, обвивает его шею тёплыми руками, Чонгук помнит её касания, не забудет никогда, летний ветер путается в шелковистых волосах, кончики которых щекочут его лицо, мягкие губы нежно дотрагиваются до его небритой щеки; он помнит её недовольство в тот день, потому что не побрился; широкие ладони обхватывают тонкую талию, чуть приподнимая, она очень лёгкая, как пушинка. И смех, он этот звук до конца своей жизни пронесёт, спрячет в самый дальний уголок сердца, и будет бережно хранить. Дверь в кабинет открывается, и входит Хосок, бросив на брата сожалеющий взгляд. Он за него всем сердцем переживает, потому что видит, как Чонгук разрушается изнутри, теряя рассудок. — Опять мучает бессонница. — не повышая голоса, произносит он. — Она, сука. — кривит губы в оскале Чонгук, кивая на соседнее кресло брату. — Интересно…когда наступит предел? — Ещё и двух недель не прошло, не совершай ошибок, если не хочешь вернуться. — Хосок отбирает у брата бокал, и делает пару глотков. — Знаешь, Юнги один вариант предложил, мне кажется… — Пусть Юнги катится в преисподнюю. — перебивает его Гук, запуская пальцы в свои волосы, и несильно оттягивая их на затылке. — И Рейна тоже. Оба заебали. — Чонгук. — сдувается Хосок, облизывая терпкие от алкоголя губы. — Ты не помогаешь, пойми. Её уже не вернуть…подумай хотя бы о тех, кто за тебя переживает…многие ждут твоего возвращения, и… — Пусть все отстанут от меня, все. И ты тоже. — срывается на крик Чонгук, резко поднимаясь с кресла. — Не будет возвращения, не хочу. Ты просишь меня сделать невозможное…разве ты не видишь, я уже мертвый, просто тело продолжает функционировать, но сердце, и разум…они давно разложились, я живой труп. — Чон подходит к столу, хватает стопку белых исписанных листов, и бросает их в камин. — В пекло всё, в пекло. — голос предательски дрожит, срываясь на тяжелый выдох-полустон. Рука упирается в темный камень выпирающего рёбра камина, лицо жгут дорожки из солёных слёз, а грудную клетку словно сжимают в чугунных тисках, дышать становиться сложно, Чонгуку приходиться немного согнуться, чтобы перевести дыхание, но это ни черта не помогает, и он падает на колени. А дальше всё плывёт перед глазами, где-то сквозь толщу невидимых стен слышится крик Хосока, чёрная непроглядная тьма раскрывает свои объятия для него, впуская как своего постоянного и любимого гостя.

***

Рейна сидит на полу у кровати напротив окна, катая по мягкому ковру цвета капучино полупустую бутылку с бурбоном. Она даже толком не попрощалась с Айвин, не сказала ей то, что должна была. И не поблагодарила. В груди сильно щемит от обиды на неё, почему она такая безрассудная, беспечная. Рэй непременно что-нибудь да придумала бы, пошла бы до конца, но не допустила такой жертвы. Хотя в глубине души понимает, что если бы пришлось выбирать между, Рэй выбрала бы сестру. Айвин упростила ей задачу, облегчила, и от этого ещё гаже на душе, не заслужила она такую подругу. Крис, начальник охраны Тэнно доложил, что Мичиру забрал Чимин, они в поместье Мин. На несколько минут в душе Рэй воцарилось спокойствие, но стоило Юнги войти, нарочито громко хлопая дверью, бешеная волна раздражения тут же накрыла её с головой. Длинные пальцы обхватили стеклянное горлышко бутылки, искусанные губы приложились к нему. Терпкая тёплая влага тут же обожгла мелкие ранки, Рэй прикрыла глаза, сдерживая подступившие слезы. Юнги опустился рядом с ней, прислоняя спину к ребру кровати. Рука брюнетки дрогнула, тонкая струйка янтарной жидкости потекла из уголка рта, скользя змейкой по подбородку, и капая прямо на чёрную шёлковую рубашку. Большой палец Юнги прошёлся мягко по острой линии подбородка Рейны, стирая влажный след. — Успокоилась? — облизывая палец, спросил он. — Катись в ад, Мин Юнги. Там твоё место. — хрипло протянула Рэй, тяжело выдыхая. У неё никогда не хватит сил с ним бороться. Ей казалось, что рядом с Юнги она разрушается, ломаться внутри было уже нечему, но он каким-то образом мог лишь одним взглядом её собрать воедино, а потом им же сломать. Иногда, в минуты штиля в её искалеченной душе, Рэй размышляла о том, что было бы, если бы они с Юнги были обычными студентами, или например, работали в одной компании. Возможно они ходили бы на обеды в кафешку напротив офисного здания, обсуждали политические проблемы в мире, неистово спорили бы о вреде курения, а вечером после тяжёлого рабочего дня прятались от своих коллег, выкуривая одну сигарету на двоих в узком переулке под тусклым фонарём. Целовались долго, собирали всю пыль и грязь с кирпичных стен обшарпанных домов своими спинами, а потом бежали встречать рассвет, крепко держась за руки. Возможно у них была бы собака, такая маленькая, смешная, и очень умная. И никаких комнатных растений в квартире, потому что обязательно завянут. Рейна отчётливо видела сцены их ссор: с разбиванием посуды, с выкрикиванием обидных слов, с собиранием чемоданов. А после крепкие объятия и жаркий секс до утра. Они были бы счастливы, по-своему, никого не пуская в свой личный мир, понятный только им. Но они не обычные студенты, а так хотелось бы. В горле застревает истошный крик, девушка опускает голову вниз, позволяя слезам крупными бусинами скатываться по лицу. Реальность принимать всегда сложно, хочется забиться в угол, поднять руки над головой, и произвести полушёпотом: «Не трогайте меня, я в домике». — Я бы с удовольствием, но там уже нет свободных мест. — шелестит Юнги, разворачиваясь всем корпусом к ней. — Поэтому тебе придётся терпеть меня до конца своих дней. — Прозвучало как угроза. — хмыкает Рэй ставя бутылку между ними. — Скорее как предложение. — Шутник из тебя так себе…хуевый. — саркастично хмыкает Рэй, отталкивая его. — Запомни раз и навсегда. Я не умею шутить, особенно если это касается тебя. — черные глаза впиваются в брюнетку, окутывают строгим взглядом, заставляя её замереть на месте. Он притягивает её к себе, сжимает сильно в объятиях, будто боится, что она начнёт вырываться. Только Рейна не сопротивляется, кажется она только что впервые сдалась, даже самой себе в этом признаться стыдно. — Пожалуйста, перестань бороться…против меня. — Если ты хотел сделать мне предложение, то ты только что всё испортил, Мин, чертов гавнюк, Юнги! — задыхается истеричным плачем Рейна, цепляется за него, как за спасательный круг, и плачет. Плачет громко, надрывно. — Тише, маленькая, тише. — шепчет Юнги, ещё крепче прижимая к себе. Целует в макушку, окутывает своим теплом, хочет им поделиться, забрать всю её боль. И прекрасно понимает, что это только верхушка айсберга, когда Рэй узнает, что Мичиру через несколько часов вывезут из страны, её прорвёт по второму кругу. — Со мной тебе не нужно быть сильной, слышишь. Не нужно.

***

Чимин почти не смыкал глаз за всю эту чёртову короткую ночь, изредка проваливаясь в пятиминутную дремоту. Он старался запомнить каждую деталь, каждую черточку Мичиру, вдыхая, и вдыхая такой любимый запах кожи. Молоко — она пахнёт им, как маленький ребёнок, который мирно посапывает в своей колыбельке, смешно причмокивая алыми пухлыми губами. Пушистый веер ресниц подрагивает, вздернутый носик морщится, и Чимину хочется плакать от этой невинной красоты, хотя он и не умеет этого делать. Он сейчас и не вспомнит, когда в последний раз плакал. И плакал ли вообще, за всю свою никчёмную жизнь. Она действительно была никчёмной до встречи с Мичиру. Он просто её прожигал, просыпаясь каждое утро с надеждой на то, что сегодня его грохнут в одной из перестрелок. В их мире с Юнги, где ты рождаешься сыном мафии нет будущего. Каждый проклятый день проходит словно на повторе: бесконечно скучные встречи, напряжённые переговоры, кровавые разборки, погони посреди ночи, практически всегда несправедливые наказания и всё снова по кругу. В те дни, когда наступает затишье, и Чимин может хоть немного выдохнуть, он погружается в мир тягучего разврата и хмельной похоти, оправдывая себя тем, что если и гореть в Аду за свои грехи, то стоит испачкаться в них с ног до головы. Грехопадение — его обычное перманентное состояние по жизни. Только видимо у Бога на Чимина свои планы, раз он послал ему небесное создание. Искупление? Мичиру что-то шепчет сквозь сон и прижимается своей тёплой щекой к его груди, смыкает тонкие пальчики на футболке, облизывает губы, и тяжело дышит. Чимину невыносимо жарко, внутри словно жидкий металл растекается, расплавляя к чертовой матери все защитные стальные канаты, что удерживают совершить самый ужасный поступок в его жизни. Волк внутри него протяжно скулит, пятится назад, скалится в припадке набросится на свою жертву, но делает один шаг отступления за другим. Нельзя, нельзя, нельзя. Красным мигает на затворах сознания. Он сам себя зверски изувечит, руки отрубит, а глаза выколет, если позволит вольность. Не так, не с Мичиру. У него слишком сильно к ней, до удивительного невозможно свято. Чимин прикрывает глаза, осторожно отцепляет от себя Мичиру, перекладывая её на подушку, а потом стрелой вылетает из спальни. В одних пижамных штанах и растянутой серой футболке он несётся по лестнице мимо своей охраны. Крис провожает его уставшим взглядом, кивая двум парням, чтобы вышли за боссом, но не маячили слишком близко. Рассвет ещё не наступил, Чимин мысленно умоляет его немного повременить, дать ему ещё немного времени. Босые ступни проваливаются в мягкий газон, приятно охлаждая кожу. Тёплый ветер неуклюже скользит по открытым участкам кожи и пробирается под футболку, словно хочет спрятаться. Пламя внутри немного успокаивается, поднимаясь от кончиков пальцев на ногах к грудной клетке, в то самое место где бешено бьется чёрное сердце. Он может бежать куда угодно, хоть на край света, не поможет. В голове мелькает яркими слайдами их первая встреча, первое свидание, и первый ненастоящий поцелуй. Он выкрал её из дома, совершенно не думая, что может разжечь костёр разногласия внутри клана. Ещё ни разу в жизни он так аккуратно не управлял своей чёрной мазерати, рассекая по свободным дорогам вечернего города. У Чимина перед глазами испуганный взгляд мужчины средних лет, которого пришлось буквально вырвать из уютной квартиры, находящейся на втором этаже семейного магазина, сделав несколько предупредительных выстрелов в дверь кондитерской, и дрожащие руки его жены, которая собирала для него самое идеальное и совершенное мороженое. Мичиру захотела рожок со сливочным вкусом с солёной карамелью и фруктовым мармеладом, и похуй, что в меню такого нет, Чимин своё солнце расстраивать не хочет. Сидеть внутри салона и смотреть, как Мичиру кушает вкусную сладость сравнимо с самой изощрённой пыткой для него. В её движениях не было ничего пошлого, она кушала слишком жадно, неуклюже, пачкалась, как маленький ребёнок, и громко причмокивала. Чимин сжимал до скрежета в зубах свою челюсть, скрипел кожей на руле, непроизвольно скользя ладонью, и умолял всех святых закончить эту пытку, потому что это невозможно, это слишком для него. А потом они гуляли по закрытому пляжу, зарываясь босыми ногами в песок, и громко, по-детски вскрикивали стоило тёплой морской воде добраться до обнаженных щиколоток. Мичиру не было холодно, наоборот, ей было безумно жарко рядом с этим красавчиком с выкрашенными в пепельный цвет волосами, но укутаться в чиминому куртку, кожа которой пропахла горьким табаком и терпким ароматом духов в перемешку с его естественным запахом, было чем-то правильным, будто это её броня, что защищает от нападения злых монстров. И одним из этих монстров был сам Мин Чимин. Прикасаться через грубую куртку к Мичиру непозволительно, но прижимая её к себе со спины, он мог дышать глубже и смотреть на то, как солнечный диск прячется за горизонтом, утопая в кроваво-голубых водах моря. Чимин не замолкал ни на минуту, рассказывая о звёздах, даже пытался считать их, но горячее дыхание Мичиру все время сбивало его. Стоило ей приподнять голову, чуть развернуть, чтобы пересечься взглядами, Чимин искал созвездие и заставлял Мичи посмотреть на черное полотно с миллионами небесных тел. Им было тепло и уютно, и весь мир затихал, давая возможность вот так просто утонуть друг в друге. Кажется именно тогда первый узелок крепко завязался на той самой красной нити, что протягивалась между ними. Сейчас стоя на улице перед их последним совместным рассветом, Чимину хотелось порвать эту нить, сжечь, уничтожить, но он не мог. Впервые он осознал, что слаб, слаб перед Мичиру. Запястье нещадно жгло от шёлковой полоски, узелки крепче сжимались, невидимо впиваясь в кожу. Позади слышатся неуверенные шаги, и Чимин еле сдерживает себя, чтобы голыми руками не набросится на тех кто посмел его потревожишь. Сейчас он хочет побыть один, и страдать наедине с собой. — Ты обещал. — тихий выдох и тонкие руки веточки обвивают со спины. — Никуда не уходить. До рассвета. Красная нить натягивается, как струна. Чимину сейчас физически больно от её сонного голоса, от её нежных кошачьих объятий. Он замирает на пару секунд каменным изваянием, собирается с мыслями, а потом разворачивается, и осыпается серым пеплом под её ноги. Рассвет шепчет над его ухом, что больше удерживать солнце не может, и распахивает небесные врата. Широкие мужские ладони обхватывают маленькое круглое личико, нежно поглаживая большими пальцами мягкие щечки. Весь мир сейчас сосредоточен в светло-золотистых глазах напротив. Боль расставания накрывает высокой непроглядной волной, окутывая со всех сторон. Путей отступления нет. Время пришло. Пора прощаться. — Мичиру. — выдыхает Чимин, несмело двигая сухими губами. — Я хочу, чтобы ты знала, что… — крохотная ладонь накрывает его рот, а печальный взгляд заставляет замолчать. Первый узелок развязывается. — Не говори то, о чем позже можешь пожалеть. — спокойно произносит брюнетка, улыбаясь уголками алых губ. — Прощаться совсем не больно, если только самую чуточку. Ведь жизнь не заканчивается, правда?! — Чимин смотрит в золотое озеро её глаз и тонет, тонет. Не хочет спасаться. — На самом деле отпускать близких любимых людей просто, только вот обратно принимать тяжело. Чтобы ты сейчас не сказал…это не заставит меня тебя возненавидеть. Сильному человеку все эти невыносимые расстояния в бесконечные километры нипочём, он их может преодолеть; все эти горестные расставания длиною в мучительные годы, как один быстрый летний день пролетит. А любящему сердцу и того легче, потому что оно живёт в ожидании чуда. Я буду жить счастливо, обещаю, и ждать нашей долгожданной встречи, но ты…ты не должен становиться рабом моих чувств. Не смей, слышишь. — Чимин и не заметил, как Мичиру развязала все узелки, забирая красную нить себе. Чернильная бездна над ними окрашивается в багряно-кровавые краски, золотистые лучи солнца симметрично разрезают пылающий небосвод на яркие треугольники. Тёплый сонный ветер вдруг становится неуправляемым, ледяным, путается в длинных темных локонах Мичиру, неприятно бьет невидимыми крыльями по оголенным участкам кожи, словно дико ревнует. Она сама только что сняла всю броню, всю защиту. Нежный цветок замерзает в груди Чимина, превращаясь в кусок хрусталя с острыми гранями, лишь несколько алых лепестков успевают слететь с бутона, накрывая собой треснутое чёрное сердце. Одинокая слеза скатывается из уголка глаз блондина, рисует влажный витиеватый узор на его медовой коже лица. Срывается с подбородка и падает прямо на грудь Мичиру, заставляя её сердечко биться быстрее, словно птичка хочет прорваться сквозь терновые ветки на свободу. Ей хочется сейчас умолять его не прощаться, хочется крепко обнять, и не отпускать. — Ты права, расставаться не больно, больно будет потом. Каждое утро я буду просыпаться и знать, что не смогу тебя увидеть. Пожалуй, я заслужил этот ад на земле…где ты будешь очень далеко от меня, счастливая. — охрипшим голосом тянет Чимин, облизывая сухие губы. — Только я себя не прощу, если… — Если? — перебивает его Мичиру и видит в его чёрных глазах яркие вспышки рассвета. Вселенная внутри неё взрывается стоит ему наклониться, и прикоснуться сначала совсем невесомо к её алым пухлым губам своими, а потом более настойчиво обхватить нижнюю, провести по ней кончиком языка. Поцелуй выходит каким-то незаконченным, неуверенным, трепетным. Чимину кажется, что невидимые розовые лепестки сакуры опадают с веток и окутывают их, согревают, прогоняют этот ледяной ветер, что продолжает кружить над ними, он уже начинает свистеть, угрожая расправой. — Я бы тоже тебя не простила. — выдыхает в приоткрытый рот Мичиру, приподнимаясь на носочках. Весь мир её перевернулся с ног на голову, ей кажется, что она летит сейчас с того самого обрыва, где они с первой встречи с Чимином стояли. Вот только она не разобьется, потому что красная нить оплетает её, и не даёт упасть на самое дно, тянет обратно, только уже на другую сторону. — Я буду искать тебя в тысяче миров и десяти тысячах жизней, пока не найду*… — голос предательски дрожит расстроенной флейтой. Брюнетка опускается на пятки, делает первый шаг назад, тяжело, за ним ещё один. — Крис, позвони своему боссу. — и Мичиру сейчас говорит не о Рейне. — Я хочу побыстрее разобраться с создавшейся проблемой. Чимина будто к земле прибили, он смотрит на всё стороны и не верит, что вот так легко её отпускает. Крис молча наблюдает за ним, и ждёт ответной реакции, люди позади него стоят в тени, чувствуя напряжения своего босса. Один неверный шаг и все полягут прямо здесь. Мин младший сглатывает, смотрит в глаза цвета жидкого золота, прощально умоляет добить его, возненавидеть, но сгорает от сладкой нежности. Чимин приподнимает руку и даёт знак Крису исполнить приказ, парень тут же закрывает собой Мичиру, которая покорно идёт впереди него, стараясь держать спину прямо, но стоит им войти в дом, как плечи опускаются вниз, словно на них обрушился непосильный груз.

«Твои печальные глаза, то, как мы целовались, когда были молоды, помни это. Я отдал все, я попытался, я попал в ад со всем что имею.»

Джейми Кэмпбелл Бауэр

На небе цвета раскалённого железа сгущаются тучи, где-то вдалеке грохочет раскатистый гром, закладывая уши Чимина, яркая вспышка молнии отражается в его глазах, пробуждая в нем голодного проклятого самим небом зверя. Он покрывается рваными ранами, истекает черной ядовитой кровью, и протяжно скулит немым воем. Нет спасения тем, кто встанет на пути Чимина, сейчас он свободен, и волен делать то, что ему хочется. Первым в его списке идёт Ли Вонхо, написано красивым каллиграфическим почерком и выделено кроваво-красным — убивать медленно и мучительно.

***

Несколько огненно-красных солнечных лучей нагло пробираются через плотные шторы, разрезая спальню Хёнвона на несколько частей, словно земля сейчас разверзнется, выпуская адовые языки пламени. Высокое напольное зеркало в полный рост покрыто сеточкой мелких трещин, как душа Мэй, что в промежутках трезвого рассудка, даёт волю своим чувствам. Она плачет не потому что с ней жестоко обращается Хёнвон, это она пережить вполне может, она плачет потому что никто не приходит её спасать. Ни Намджун, ни родители, ни Сокджин, хотя его она бы даже перед смертельной казнью не захотела видеть. Зато честно и без лишних обещаний. Двери в просторную гардеробную открыты, всюду разбросаны рваные лоскуты женской одежды, крупные осколки, вот что осталось от стеклянных полок. Мэй крушила всё, что ей попадалось под руку. Это не ненависть к Хёнвону двигала ей, а жалость к самой себе. В приступе неконтролируемой истерики она хотела снять слой за слоем свою броню, вырвать всю эту напускную уверенность, раскодировать все секретные замки, один за другим, чтобы наконец добраться до крошечной темницы, в которой прячется маленькая девочка, брошенная, никому ненужная, которая боится людей, которой нужна любовь. Мэй лежит на кровати, пряча своё лицо в сгибе локтя. В сознании крутятся последние дни, она ничего не ест, только жестоко заливает в себя алкоголь, пытаясь вытравить из себя воспоминания. Она запустила программу саморазрушения, обратного пути нет. Ближе к обеду в квартиру заходят несколько человек в рабочей форме: они убирают весь беспорядок, выбрасывают мусор, испорченные продукты, меняют грязное белье на чистое, проветривают все комнаты. Одна из девушек помогает Мэй дойти до ванной комнаты, хотя та её и не просила. Она узнает в ней, ту самую стилистку Санти, хочет поблагодарить, но не успевает, темноволосая исчезает за матовой дверью ванной комнаты. Алкоголь понемногу начинает отпускать, сменяясь тяжёлым похмельем. Горячая вода с эфирными маслами расслабляет тело. Мэй укладывает затылок на ребро ванной цвета слоновой кости, прикрыв глаза. «Что же ты делаешь с собой? Зачем убиваешь?» Всю жизнь она хотела свободы, а ещё, чтобы её хоть немного любили. Хотя бы самую чуточку. Мэй с самого рождения предавали, отвергали, бросали. Родители, Сокджин, а потом и Намджун. Если Хёнвон думает, что сможет её поломать, перекроить под себя, то он глубоко заблуждается. Никаких больше слез, все она выплакала за эти дни. К черту, теперь она будет только наслаждаться жизнью. Она выходит из ванной обнаженной, на ходу обматывая тело мягким белоснежным полотенцем. Квартира убрана и вылизана, будто и не было погрома. Хёнвон стоит у панорамных окон, сложив руки за спиной в замок. По напряжённым мышцам спины, их видно даже через тонкую ткань белой рубашки, Мэй чувствует негодование дракона. Ей стоит хоть немного испугаться, для вида. Но девушка прячет это чувство в мешок, туго завязывает его, и бросает куда-то подальше в своё сознание. Возможно чуть позже она вернётся и пожалеет об этом, но точно не сейчас. — Мои люди доложили, что ты вела себя очень плохо. — Хёнвон разворачивается и тут же замирает. Его безумно бесит, что он не видел свою лису всего пару дней, ужасно соскучился по ней, изголодался по её телу. Но что же она делает с собой? — Ага, немного испортила интерьер. — хмыкает девушка, падая спиной на кровать. Спальня кружится в неспешном танце, от чего в горле встаёт тошнотный комок. — Поломала мебель, уничтожила все твои подаренные шмотки…и весь запас твоего бара. — Мэй приподняла руки вверх, пытаясь дотянуться до потолка. Он тоже сейчас танцует, смазывая картинку в одно темное пятно. — От меня одни убытки. Не лучше ли избавиться, и найти другую игрушку. — Ты можешь разнести всю квартиру, а если тебе станет легче, то можем поехать на стрельбища…я тебе даже живую мишень обеспечу, и не одну. — грозным, резким голосом произносит Хёнвон, вплотную подходя к кровати. — У тебя тридцать минут на сборы, не уложишься, поедешь в том виде, в котором ты сейчас. И не то, чтобы бы меня этот вариант не устраивает, очень даже. — дракон хватает тонкую щиколотку и тянет на себя. Мэй не сопротивляется, лишь придерживает полотенце на груди. — Пожалуйста, не буди во мне зверя. — пухлые губы легонько касаются выпирающей костяшки, выше, ещё выше, оставляя мокрую дорожку из поцелуев. — Время пошло. Мэй собирается не за тридцать, а за пятнадцать минут. Ей глубоко наплевать куда и зачем они поедут, поэтому не заморачивается над своим внешним видом. Из её целых вещей почти ничего не осталось в гардеробе, поэтому Мэй долго не думает, натягивает чёрные джинсы, и берет без разрешения одну из шелковых рубашек Хёнвона. Ярко-алую. На контрасте с бледностью кожи, тёмными кругами под глазами, острыми скулами, рубашка очень сильно выделяется сочным пятном. Она задерживается у зеркала в ванной комнате, смотрит не моргая, безумно улыбается. Она сейчас напоминает себе серое полотно, оно мертвое, безжизненное. И лишь эта кроваво-алая рубашка расцветает на холсте ярким бутоном, будто из самой груди выбирается. Черный Lexus LF-1 мчит по свободной дороге в сопровождении охраны клана Ли. Мэй смотрит сквозь тонированное стекло и ничего не видит, а точнее просто не хочет видеть. Девушка закрывает глаза и растворяется в музыке, которая играет в салоне автомобиля. Ей хочется сейчас оказаться очень далеко: там где босые ноги утопают в горячем прибрежном песке, щиколотки щекочет морская пена, а лёгкие заполняет свежий предрассветный воздух. Она словно вдохновенный художник делает один мазок за другим, неспешно, тщательно прорисовывая каждую мелкую деталь. Вот на чёрном сонном небе появляется яркая полоска света, а за ней ещё одна. Оранжевый диск солнца поднимается вверх, протягивая свои огненные руки-лучи к парящей черной птице. Соколица размахивает широкими крыльями, кончики которых горят рыжими перьями. Она свободна и вольна лететь куда ей захочется. Но что-то идёт не так, Мэй берет банку с водой и опрокидывает её на вымышленную картину, словно все свои слёзы вперемешку с болью выплескивает, краски уродливо сползают вниз смазанными дорожками. Затылок тянет вниз, виски сдавливает от неприятного набата в голове, горло сдавливает нехватка воздуха, ладони противно вспотели. Автомобиль резко тормозит, музыка затихает. Мэй слышит тяжёлое дыхание Хёнвона, глаз не открывает, притворяясь спящей. Хёнвон смотрит на болезненно-бледную девушку, бешено злится на неё, хочет выпороть ещё раз, окунуть пару раз в холодную воду, но длинные пальцы тянутся с лаской к острым скулам. Пересохшие губы с трещинками хочется целовать, сладко, тягуче, медленно. Всё тело подаётся вперёд, просит прижаться, чтобы ощутить жар кожи, что мгновенно загорается, стоит только коснуться. Ещё эта блядская красная рубашка с его плеча бесит до невозможного, какого черта, она решила взять именно её. Всю романтику портит скрипучий голос Мэй: — Решил трахнуть меня спящую в машине? — девушка открывает сначала один глаз, а за ним другой. — Идея неплохая, но для пикантности может ещё камеру включим, на досуге сможешь дрочить. — и на бледных губах расползается уродливая гримаса. Мэй похожа сейчас на психически нестабильного человека с этой смазанной улыбкой на лице, тёмными кругами под глазами, и серым оттенком кожи, словно её держали не один месяц в подвале без окон. — Идём, нас ждут. — сухо произносит Хёнвон, отстраняясь от неё. Желание коснуться не пропадает, она может сколько угодно скалиться, изворачиваться, он всё равно будет её желать. В любом обличии, потому что. Мысли обрываются, Хёнвон выходит из автомобиля, а потом помогает выбраться Мэй. Девушка щурится от яркого солнечного света, как древний вампир вышедший впервые за многие годы из своего убежища. — Моя младшая сестра боготворит тебя, не проходит и дня, чтобы я не получил очередную оду от неё, поэтому будь умницей, постарайся не разочаровать её. Суён думает, что ты сейчас находишься в реабилитационном центре, как это модно сейчас называть — «чистить сознание и карму». — Не боишься, что я могу испортить всё? — Мэй шкодливо тянет буквы на манер капризного ребёнка, следуя на Хёнвоном. — Нет, не боюсь. — совершенно спокойно и уверенно выдыхает брюнет, останавливаясь перед высокой дубовой дверью из красного дерева. Стоит им войти внутрь, как на Хёнвона налетает темноволосая невысокого роста девушка, тут же повиснув на нем коалой. Мэй тут же замечает огромное сходство с братом: те же пухлые губы, разрез глаз, высокий лоб, густые чёрные локоны собраны в тугой хвост на затылке. Но больше всего девушку удивляет, как Хёнвон смотрит на сестру. В темных глазах цвета крепкого кофе столько чистой доброты и сердечной нежности, что Мэй хочется развернуть его к себе и заорать во все горло: — За что? Зачем ты так со мной? Хёнвон сейчас и сам не осознаёт, что бьет по самому больному, он срезает этим взглядом с Мэй кусок кожи за куском тупым ржавым ножом. Внутри что-то лопается, точно не сердце, оно давненько издохло, как выброшенная на улицу собака. Контролировать себя становится невыносимо, и Мэй отворачивается от тошнотворный картины близости. — Блин, я такая невоспитанная. — Суён опоминается во время, потому что ещё пара секунд, и Мэй что-нибудь неприятное ляпнула бы. Боже, с каких пор она такая неуравновешенная. Всегда собранная и спокойная Мэй не узнает себя. Ответ собственно перед её глазами. С того самого времени как заговорила с Ли Хёнвоном. — Меня зовут Ли Суён, я безумно рада, что вы приехали к нам в гости. Мне столько нужно вам рассказать. — задыхаясь от искреннего восторга лепечет девушка, протягивая свою руку вперёд, придерживая ладонью у локтя, чтобы поприветствовать Мэй. И злиться на неё не получается, потому что темноволосая излучает столько теплоты и преданной щенячьей нежности. — Суён приглядывает по твоей просьбе за галереей. — вклинивается Хёнвон, и полосует словами, словно острым тонким лезвием по Мэй. — И хочу сказать, что справляется она очень хорошо. — Перестань, мне ничего и делать не нужно. — отмахивается брюнетка, краснея кончиками ушей. — Я очень надеюсь, что госпожа Ким скоро восстановится, и вернётся на свою должность. Мэй забыла совсем что хотела испортить Хёнвону день, да, и вообще, его существование. Она чуть опускает голову вниз, прикусывает нижнюю губу, напрочь забывая своё обещание — «не плакать», но слезы без разрешения и предупреждения подступают, и норовят высвободиться. Виснет минутное молчание. И кажется, в этой ситуации некомфортно только двоим, потому что Хёнвон чувствует себя вполне спокойно, рассекая золотой рыбкой в просторном аквариуме. Служанка сообщает, что стол накрыт и ждёт господ. Суён вспоминает, что она хозяйка дома и корит себя за неподобающее поведение, просит брата отвезти гостью в столовую, а сама бежит за служанкой, бубня себе под нос неприличные ругательсва. Мэй ничего вокруг не замечает, молча следуя за Хёнвоном. Ей до ужаса хочется съязвить, что она представляла его дом в виде огромной пещеры со шкурами убитых животных, достойное место для дракона, но прикусывает кончик языка до солоноватого вкуса. Хёнвон помогает ей присесть за стол, а сам садится напротив, чтобы глаза в глаза. Обычно во главе стола сидит Вонхо, но сегодня старшего брата нет, и Суён как полноправная хозяйка занимает его место. Для Хёнвона эта традиция ничего не значит, он вообще, не очень любит поместье Ли, здесь слишком много призраков, которые обязательно дают о себе знать. И появляется он здесь ради сестры. А ещё с недавнего времени у него появилась ещё одна причина — Ким Мэй. Рядом с ней невыносимо жарко находиться, того гляди башню сорвёт, и так не хочется её калечить. Вот он и не ночует в своём пентхаусе, закрыв в нем свою чёрную лисицу. Для Хёнвона Мэй как что-то слишком личное, близкое…к сердцу. В первую встречу он просто хотел её заполучить, как очередной трофей, а потом понял, что пропал. В этих золотисто-светлых столько печали и боли, её хочется извлечь, чтобы наслаждаться красотой радостных бликов в радужке глаз. Ему хочется борьбы, хочется встряхнуть Мэй, а он получает только наигранное сопротивление, и больное повиновение. Узнать всю её историю не составило проблем для младшего дракона, ведь за большие деньги можно купить любую информацию, а за очень большие деньги можно её и исправить, как вздумается покупателю информации. Его жизнь била намного сильнее, отрывала кусок его плоти за куском без анестезии, убивала в нем всё доброе, человеческое, и он не сломался. Так почему эта девчонка напротив позволяет уродовать себя откровенным наплевательским отношением со стороны «живых» родственников. Ему хочется наклониться, несильно ударить её по лбу и сказать: «Эй, очнись, они не заслужили, чтобы ты плакала из-за них. Мир, черт его дери, прекрасен!» Обед проходит как ни странно очень спокойно: Суён не отводит от своего кумира восхищенного взгляда, Мэй смущенно улыбается, к еде почти не притрагивается, но пробует от каждого блюда понемножку. Хёнвон несколько раз отвлекается на свой телефон, но младшая сестра отбирает его, пряча в карман своих шорт. Когда они выходят на открытую террасу выпить чай с пирожными, Мэй просит девушку обращаться к ней неформально. И пока младшая о чем-то разговаривает со служанкой, Хёнвон подходит неприлично близко, заводя руки за спину: — А говорила, что не любишь обедать и кушать сладкое. — торжествующим и победным шепотом выдыхает он. — Ты особо не радуйся, не ради тебя. — ответно шепчет Мэй, чувствуя приятное ощущение по всему телу. — Просто твоя сестра не заслужила узнать, что её старший брат… — Хватит шептаться, у вас ещё всё впереди. — вмешивается Суён, отталкивая брата. — И вообще, почему ты мне сразу не сказал, что вы двое, встречаетесь. Хёнвона спасает звонок от Марка, его личного помощника и телохранителя. Молодой человек показывает дисплей сестре, а потом спускается по лестнице, на ходу закуривая. Суён тянет Мэй за собой, усаживая на мягкий диван тыквенного цвета. Девушка сама разливает чай в фарфоровые чашки василькового цвета. Мэй улавливает нотки ромашки и мяты, а стоит сделать первый глоток, чувствует ещё и имбирь. Не то, чтобы ей стыдно, но неловко точно становится. — Извини, что тебе приходиться видеть меня в таком состоянии. — Не говори глупости, с кем не бывает. — отмахивается брюнетка. — Наша экономка часто заваривает такой чай Вонхо, если он не спускает после обеда. Когда я была маленькой не понимала, думала болеет простудой, а всё оказалось не так. Болеть то он болел, но от похмелья. Ты лучше мне расскажи, Хёнвон не обижает тебя? Если да, я ему его длинные стройные ноги в нескольких местах переломаю. — и говорит она вполне убедительно. — Нет, не переживай. — растерянно отвечает Мэй, делая ещё один глоток из чашки. — Он… По территории поместья Ли начинают бегать люди клана, Хёнвон громко матерится в трубку, подбегая к своему автомобилю. За воротами слышна перестрелка, всё происходит слишком быстро, охрана не даёт прорваться внутрь нападающим. Двое в черном появляются внезапно, стреляя по окнам на террасе. Визг орущих служанок быстрее долетает до девушек, Мэй хватает Суён за плечо и тянет вниз, опрокидывая своими телами деревянный столик. Разбитая посуда, жгучий кипяток и мелкая крошка осколков от окон смешивается с темно-бордовой вязкой субстанцией. До Суён не сразу доходит что это, а когда она понимает, то начинает истошно орать. Нападение прекращается также внезапно, как и началось. Хёнвон бежит к дому, на ходу набирая номер скорой помощи. Перед ним картина раздирающая сердце на рваные куски: Суён вся в крови, на коленях, а рядом с ней лицом вниз лежит Мэй, раскинув руки в разные стороны. *слова героя Кая из фильма "47 Ронинов", когда он прощался со своей возлюбленной Микой, дочерью лорда Асано.