Your voice echoed in my heart/Твой голос эхом отозвался в моем сердце

Бледная рука с выпирающими тоненькими венами-веточками медленно поглаживает густые волосы Чонгука, пропуская чёрные пряди через подрагивающие пальцы. Дыхание девушки почти ровное, а вот сердцебиение подходит к отметке — тахикардия. Скрыть волнение от Чонгука не получается, выдаёт не только сердце, но и испуганный взгляд. Широкие ладони нежно и трепетно обхватывают её исхудавшее лицо, ласково поглаживая подушечками пальцев её впалые щеки; а ведь когда-то они были мягкими, покрывались пунцовыми цветами, стоило Гуку произнести что-то смущающее. От её красоты ничего не осталось: янтарные глаза погасли навсегда, оставляя лишь воспоминания о горящих кострах, цвет кожи стал каким-то серо-пепельным, шелковистые волосы не отливают прежним блеском. Кажется, что вместе с собой Айвин принесла молчаливое отчаянье и глубокую невыносимую боль. Он готов всё отдать, абсолютно всё, лишь бы его яркое солнце снова вспыхнуло обжигающе-огненными красками. Бледно-розовые губы плотно сжаты, Чонгук трепетно целует их, не применяя силу. Айвин не отвечает. Девушка смотрит сквозь него, продолжая играть с его волосами. У неё особенная привязанность к нему, она граничит с поклонением. Для Айвин Чонгук — чарующее божество, небесная святыня, хоть и с темной душой. У них любовь истинная, горькая, безумная. Даже сейчас когда она почти умерла, стоит ему обнять её невероятно ласковым взглядом, сердце тут же робко сжимается в груди. Она бы и рада ему сказать, как она его всепоглощающе любит, как боготворит его подобно ангелу с вырванными крыльями, но не может. Нельзя. — Сердце моё, душа моя, жизнь моя. — сипло тянет Чонгук, нежно касаясь своими губами бледной кожи на тонком запястье. — Это мучительно больно смотреть на тебя…как ты потихоньку исчезаешь. Я вижу, как ты сгораешь, как медленно увядаешь. Я не могу забрать всю твою боль, я лишь могу быть всегда рядом, если ты сама этого хочешь. Просто кивни и я заберу тебя, увезу далеко, и никто не сможет найти нас. Айвин в крепких объятиях Чонгука так нежно, так мягко, так тепло. Так правильно. Вечность так бы провести, не размыкая рук. На мгновение ей кажется, что пульсирующая боль исчезает, но это не так, она просто затихает, а после напоминает о себе в разы сильнее, бьет точно в грудную клетку, разрывая её напополам. Бедное сердце падает и разбивается на сотни осколков. Светлые стены начинают темнеть, ей мерещатся огромные сгорбленные тени, монстры тянут к ней свои уродливые костлявые лапы. Айвин вздрагивает и прячет лицо в сгибе шеи Чонгука. Ещё один день, просто пережить. Тени проносятся сквозь них, оставляя за собой липкий жуткий страх, он пробирается под её кожу, заставляя мелко дрожать. Чонгук притягивает Айвин ещё ближе, обнимая своими крепкими руками. Он живой щит для неё, он непробиваемая стена для неё, он её ангел-хранитель, жаль, что падший. — Я буду любить тебя пока этот мир существует. Когда твоя боль окольцовывает тебя, как ядовитая змея, готовая нанести очередной смертельный укус, вспоминай обо мне. Я буду противоядием. Когда тебе кажется, что тело не слушается тебя, и прошлое давит запутанной головоломкой, вспоминай обо мне. Я буду тем, кто выведет тебя к белому свету. Потому что, душа моя, любовь побеждает всё. Айвин поднимает на Чонгука благоговейный глубокий взгляд, протягивая дрожащую руку к его небритой щеке. Холодные подушечки пальцев невесомо касаются горячей кожи, осторожно очерчивая мужественный подбородок. В уголках глаз застревают непрошеные слезы. Чонгука любить можно и нужно, но вот чувствовать своей кожей его кожу — табу, несущее проклятие. Айвин хочет выразить свою нерастраченную бесконечную любовь нежными прикосновениями, ласковыми поцелуями, безрассудно говорить до самого рассвета и любить, любить пылко, жарко, медленно растягивать томные мгновения с Чонгуком. Отдавать всю себя и получать в ответ тысячекратно, умирать и воскресать от его жадных поцелуев, тонуть вместе в острых ощущениях и отчаянно желать большего. Под веками жжёт невыносимо, если она сейчас заплачет перед ним, то сломается окончательно. А ему этого никак видеть нельзя. Тяжелый вдох и выдох. Руки перестают дрожать, разум начинает светлеть, вырисовывая на измученном бледном лице тёплую улыбку. Только для него. Так нежно и искренно Айвин улыбается только Чонгуку. — Завтра я снова приду, обязательно приду. Я буду приходить каждый день, пока ты сама не прогонишь меня. И мы поедем гулять. Я хочу ещё раз показать тебе море…как тогда ночью, помнишь?! — Чонгук нехотя отстраняется, целует сначала одно запястье, а потом другое. Будто защитные метки оставляет своими горячими поцелуями. — Добрых снов, солнце моё. — тянет сладко, нежно, ещё раз трепетно касается губами её лба, размыкает объятия и выходит, закрывая за собой дверь. Айвин падает на спину, поворачивается на бок, и прижимает колени к груди. Он ушёл, а кажется, что из неё кусок сердца вырвали и выбросили в окно. Рядом с ним она увядает, но без него умирает. Нет на свете лекарств, что вылечат её. Нет религии, что спасла бы её. Она бы все дни напролёт на коленях стояла, не поможет. Без Чонгука не будет существовать солнечного света, ясное утро больше не подарит акварельной синевы, черные облака расплывутся по серому небосводу плотной сетью, беснующийся гром будет кричать о неправильной любви, полосуя кроваво-красными молниями умирающее небо. Если она отпустит, забудет эту горько-истинную любовь, она спасёт его. За окном начинает плакать дождь, он словно, поддерживает её сейчас, вырастая непроглядной стеной. Рука тянется к мобильному телефону, нажимая на кнопку быстрого набора. После второго гудка из динамика слышится уставший и обеспокоенный голос: — Айвин? Айвин, родная! Где ты? Что с тобой? — Нам-джу-н…за-бе-ри ме-ня. — произнести три слова выходит с трудом, горло тут же сводит колючей болью, будто кожу изнутри наждачной бумагой разодрали. Слеза катится по щеке, а за ней ещё, и ещё. На недвижимых губах соленый вкус оседает, смывая недавний нежный поцелуй Чонгука. Из груди вырывается слабый всхлип, руки Айвин обнимают собственные плечи. Ей хочется содрать кожу где он касался, потому что там смертельные ожоги. Ей хочется забыть обо всем и жить в неведении. Айвин готова отдать всё, что у неё есть, лишь бы не любить, лишь бы ничего не чувствовать. Но всё что у неё есть — это любовь к нему.

Любовь побеждает всё. Но не в этот раз.

***

Мао каждый вечер перед тем, как пойти домой заходит в небольшую кондитерскую, чтобы выпить латте и насладиться свежими пончиками с клубничной начинкой. Своеобразный ритуал, который поможет уснуть быстро, и не нужно пялиться в темный потолок, считая вслух пушистых белых овечек. Брюнетка заезжает на подземную парковку, напевая себе под нос детскую песенку. Синий форд встаёт на своё привычное место, моргнув пару раз фарами. Настроение у Мао не самое радужное, всю неделю она пытается найти нужную информацию, но всё время находит не то, что ей нужно. Иногда ей кажется, что зря она вернулась в Корею, а потом возвращается в ту роковую огненную ночь, и чувствует, как зубы скрепят от сильного давления сжатой челюсти. Неяркое голубоватое освещение заполняет собой вытянутое помещение с множеством автомобилей. Несколько минут уходит на то, чтобы подняться на лифте в просторный холл, парочка брошеных слов консьержу, и оживлённая улица раскрывает свои объятия перед Мао, приглашая провести, как обычно по строгому расписанию такой же, как и вчера монотонный вечер. Конечно, она могла заказать доставку и насладиться десертом у себя в квартире на двадцать первом этаже, но в кафе есть хотя бы седовласый старичок, он владеет кондитерской, и его пятнадцатилетняя внучка, которая помогает своему дедушке после учебы, а в серых холодных стенах никого, она там одна. Старик Квон всегда готовит свежие пончики к приходу Мао, а пухленькая Йери разрисовывает бумажный стаканчик цветными узорами, и всегда разными. Сегодня например, на белом фоне расцветают ирисы, утопая в зелени. — Как прошёл твой день? — мягко и по-доброму спрашивает пожилой мужчина, ставя перед Мао тарелку с горячей выпечкой. В нос пробирается сладкий ягодный аромат вперемешку с кофейно-кокосовым. — Просто замечательно. — наигранно лжёт она, принимая из рук румяной Йери стаканчик с кофе. — Оу, сегодня у нас цветочное поле. Очень красиво. — Спасибо. — смущается девочка, присаживаясь рядом с Мао. — Ты всё же подумай насчёт художественной школы в Америке. — напоминает ей брюнетка. — Моя квартира всё равно пустует. — Но я не могу бросить дедушку. — пожимает плечами Йери, смотря грустными глазами на старика Квона. — А кто сказал, что ты его бросаешь? Я же каждый вечер околачиваюсь у вас, обещаю, что буду присматривать за ним. — темноволосая игриво подмигивает румяной девочке, ероша волнистые волосы на её макушке свободной рукой. — Йери, детка, не отвлекай Мао, пусть она поест нормально. — вмешивается мужчина и кивает внучке, чтобы та шла на кухню. — Тут тебя разыскивали. — понижает голос старик, как только Йери исчезает за деревянными створками. — Я сказал, что не видел тебя. Мао перестаёт жевать, внимательно слушая. Седовласый мужчина протягивает ей черную визитку с золотыми буквами на дорогой бумаге. Сердце пропускает удар, а за ним ещё один. Неужели она нашла того, кого так долго искала. Рядом с нетронутыми пончиками ложится неприлично толстая пачка денег: — Это для Йери, если не захочет учиться в Америке, то пусть поступит в Сеуле, этого должно хватить на первое время. — Мао спрыгивает с высокого стула, натягивая на плечи кожаную куртку. — Меня скорее всего не будет несколько дней, но я вернусь. Старик Квон провожает девушку обеспокоенным взглядом, в догонку посылая молитвы, чтобы с ней всё было хорошо. И она вернулась. Вечерний Сеул встречает тёплым летним ветром и внезапным звонком. Мао даже не успела перейти дорогу, продолжая крепко держать черную визитку. На экране высвечивается номер Им Чангюна, то же имя красуется золотыми буквами на плотной бумаге. — Слушаю. — отвечает девушка, перебегая дорогу. — У меня для тебя хорошие новости. — доносится сиплый голос из динамика телефона. — Зачем этот маскарад с визиткой? — нескрываемо холодно спрашивает Мао, останавливаясь у парадного входа жилого комплекса. — Ты же знаешь, что я всегда тебя найду. — гадливо насмехается Чангюн, выдыхая сигаретный дым. — Я собираюсь в Hell, увидимся там через три часа. — До встречи. Мао сбрасывает звонок быстрее, чем Им сможет произнести ещё одну пошлую шуточку. Она ненавидит с ним работать, этот смазливый урод всегда дико её раздражает, а ещё он почему-то решил, что она его собственность. В известных кругах он всем рассказывает, что она его чуть ли не вещь, и чтобы никто не подходил и на метр к ней. Мао не ищет любовных романов и приключений, у неё совсем другая цель в жизни. Синий форд выезжает на дорогу, по салону расплывается «Play for me-The Weekend, Kendrick Lamar», в боком зеркале отражается уставший взгляд глаз цвета крепкого черного кофе. Жить местью сложно, она поглощает полностью сознание, не оставляя внутри и намёка на что-то светлое. Границы добра и зла смываются, оставляя лишь бесконечно тлеющее чувство равнодушия ко всему. Нести это бремя сложно, душа черной становится, безликой. Ехать на встречу с Имом нет никакого желания, но Мао давит педаль до упора, не обращая внимание на стрелку спидометра, штраф за превышение скорости — это последнее, что её сейчас беспокоит. Все эти годы она только и жила ради того, чтобы однажды узнать кто. Ей хочется верить, что зияющая дыра внутри неё, после затянется, зарубцуется, и перестанет кровоточить. Она бросает мимолётный взгляд в зеркало заднего вида и режется об острую враждебную улыбку. Голос в голове упрямо продолжает доказывать, что она действует правильно, почти благородно, всё ради любви к родителям; но где-то на заднем фоне, едва слышно пытается прорваться ещё один голос, который умоляет её остановиться, повторяя одну и ту же фразу: «Месть тебя погубит, намеренное причинение зла подпишет приговор, ты упадёшь на колени, и примешь удар на себя». Мао стряхивает с плеч наваждение и благодарит того мудрого человека, что придумал платные закрытые трассы. Она приезжает в клуб раньше запланированного времени. Дорога была лёгкой и быстрой. Hell встречает огромным количеством людей со стеклянными взглядами, удушливым ароматом букета из пота, горьких сигарет и разнообразного алкоголя. Сюда приходят снять стресс, отвлечься от монотонной работы и на несколько часов забыть о том, что реальный мир существует. Мао провожает высокий широкоплечий охранник до vip-ложи, где расположился Им Чангюн. От огромного количества кроваво-алого цвета в полукруглом помещении-клетки у Мао рябит в глазах. Два борова в чёрных костюмах стоят по сторонам у входа, пропуская девушку вперед, даже не обыскав её. — Выглядишь ужасно сексуально. — откровенно пошло произносит Чангюн, рассматривая аппетитные формы брюнетки. — Скажи, ты носишь то белье, что я подарил тебе на Рождество? — Им даже унитаз вымыть не получилось. — морщится девушка, присаживаясь на обтянутый темно-бордовый бархатом диван. — Подарила соседу, пусть хоть кто-то использует его по назначению, и судя по громким стонам по ночам, его парень дико доволен. — Плохая девочка. — Чангюн толкает язык за щеку, укладывая локти на колени. От Мао не ускользает влажно-безумный взгляд. Им точно под чем-то тяжёлым, и сделал он это намеренно, чтобы ещё больше выбесить. — Чан, давай не будем тянуть кота за яйца, рассказывай. — брюнетка переводит взгляд на оживлённый танцпол, где молодые девушки и парни растворяются в хаотичных телодвижениях, не различая лиц друг друга. — Ай, какая нетерпеливая. — насмехается темноволосый мужчина, откидываясь на мягкую спинку дивана. — А ты мне что? — широко расставляет ноги, щелкает пальцами и ждёт пока пышногрудая официантка в крошечном бикини цвета алой крови, нальёт ему дорогого шампанского в высокий бокал. — А я тебе башку не оторву. — яростно шипит Мао, сцепив руки в замок на груди. У неё ладони чешутся, хочется накинуться на этого урода, и располосовать на манер бешеной кошки. — Такая страстная. — елейно выдыхает Чангюн, подмигнув брюнетке с бутылкой шампанского в руках. — Мао, зайка моя. — медленно растягивая слова произносит он, возвращая свой взгляд в безумно-бешеные черные глаза напротив. В них тонуть и тонуть, забыв к чертям, обо всем на свете. — У всего есть цена. И ты её знаешь. — Чего ты хочешь? — не раздумывая, срывается с губ сливового цвета. — А мне нравится твой настрой. — Им делает глоток из бокала, чуть подаётся вперёд. — Тебя. — Чего? Ты сошёл с ума?! — Мао чувствует, как внутри неё закипает такое сильное раздражение, что если сейчас до неё дотронуться, она взорвется. — Ему значит тебя трахать можно, а мне нет? Нечестно. — цокает языком Чангюн, отсылая официантку с vip-ложи одним лишь взмахом руки. — Я же могу сделать тебя своей единственной, он больше не притронется к тебе, обещаю. — Кто тебе сказал, что я не могу этого сделать сама? — девушка упирается подошвой замшевого сапога в край низкого стеклянного столика с выпивкой и закусками. Одно резкое движение и он перевернётся, и что-то острое окажется в руках Мао, а потом красиво воткнётся в шею ублюдка напротив. — Я дам тебе несколько дней на раздумья, а после уничтожу информацию. Поверь, никто ей больше не владеет. — Чангюн игнорирует слова Мао, допивая остатки шампанского в бокале. — А теперь извини, мне пора. Пока мою постель греет другая, но ведь это так легко изменить. — Им нагибается и оставляет целомудренный поцелуй на макушке брюнетки. Как только он покидает vip-помещение, Мао берет первую попавшуюся бутылку и разбивает её об стену. Дыхание сбивается, сердце ходуном ходит, руки сжимаются в кулаки, а по спине бежит противный холодок. В этой жизни всегда жертвует она. Она только и делает, что теряет, но ничего не получает взамен. Где-то внутри, очень сильно глубоко затаилось сомнение, что после того, как она отомстит — не обретёт она душевную свободу, не получит долгожданного вкуса удовлетворения. Эти глупые мысли она отшвыривает подальше, поднимаясь на ноги. На виски давит раздражающая громкая музыка и тошнотворная какофония из голосов. У барной стойки она знакомится с темноволосой девушкой, выпивая молча с новой знакомой несколько рюмок текилы. — Я бы на твоём месте отрезала ему язык. — едва выговаривает Мао, чувствуя, как алкоголь нещадно ударил по всем важным точкам её тела, по мозгам в том числе. — Раздражают эти мужики, считают, что им блять, все можно в этой жизни. — Я бы не только язык ему отрезала. — ядовито выплёвывает Рэй, с шумом ставя пустую рюмку на гладкую поверхность барной стойки. — Но не могу, тогда не видать мне сестры. — Дай мобильный. — Зачем? — Просто дай. Рейна вкладывает к её ладонь современный гаджет и внимательно наблюдает за манипуляциями Мао. Девушка не сразу понимает, что нужно делать, но после того, как забивает свой номер в телефонную книгу, победно спрыгивает с высокого барного стула, повиснув на плече Рейны. За ними уже несколько минут наблюдают две пары глаз, но девушкам совершенно наплевать на это. Они просят бармена повторить, а после расходятся в разные стороны, пообещав друг другу обязательно созвониться в ближайшие дни. — Я так понимаю, свадьба будет закрытой. — ухмыляется Хосок, допивая свой виски. Он кивает одному из своих людей, чтобы тот проследил за Мао. Бежать поджав хвост за девчонкой, которая его кинула, не в его стиле. Сначала он сильно бесился, и порывался её найти, и ведь нашёл бы, а потом у него пропало желание. И дел по горло, не до всяких истеричек, даже с такой аппетитной попкой. А сейчас увидев эту черноволосую пантеру, желание завладеть удвоилось, ещё сильнее разгорелось. Он и сам не понимает почему, но хочется до хруста сжать пальцы вокруг тонкой шеи и слушать, как она будет умолять о пощаде. Никто и никогда так откровенно не динамил Чон Хосока. — Честно говоря, я бы нахер послал все традиции. — устало выдыхает Юнги, потирая переносицу. С той самой ночи он не приближался к Рэй, давай ей полную свободу, как ей казалось, но на самом деле он от неё отгородился по одной причине, чтобы Рейна немного остыла, и в приступе истерики не воткнула ему в спину нож. — Она будет, и ты прав, церемония будет закрытой. Тебя и Чонгука я хочу видеть в первых рядах. Как он? — Озверел, не видел его таким давно. Порывается выкрасть Айвин Ким, хотя это невозможно. Там столько охраны, будто не поместье Ким, а Алькатрас*. — хмыкает Хосок, упираясь руками о железные перила балкона с vip-ложи. — Я тоже охренел от таких новостей, у меня под боком была внучка президента. И её мог умыкнуть Ли Вонхо. — У вас затишье сейчас с ним? — Временно приподняли белые флаги. Хотя Чимин, сученыш, разнёс несколько складов и взорвал две баржи с «ангельской пылью», а я блять, просил его сидеть тихо. В ответ драконы взяли под свой контроль на черном рынке сбыт «живого товара», я конечно, его вернул, но они хорошо так ударили по моей репутации. — А Намджун не так глуп. — скалится Хосок, получая сообщения от своего человека с адресом отеля, куда Мао поехала из клуба на такси. — Кто же за ним стоит? Ведь дело не только в правительственных кругах. — Пока я не узнаю, я не могу открыто его послать. — злится Юнги, упираясь ладонями о холодные металлические перила. — Мне нужно время, это пиздец, как бесит. — Ладно, дружище, у меня появились неотложные дела, ещё увидимся. — Хосок хлопает Мина по спине рукой. — А меня ждёт ещё одна истерика и разбитая в хлам квартира, я даже не закупаю мебель, всё жду, когда она успокоится. — ухмыляется Юнги, представляя очередную встречу-войну с Рейной.

***

Рейна плюхается в своё кресло, забросив ноги на стол из тёмного дуба. Как бы ей хотелось не чувствовать всю эту концентрированную боль, что протекает в её крови, смешивается с густыми сгустками жёлчи, и просится наружу через горло. Находиться в лофте нет никаких сил, там непроглядная тьма и давящая на нервы тишина. Всюду следы Мичиру, даже аромат её геля для душа до сих пор витает в ванной комнате. Сладкая ваниль. Выцветший ржавого оттенка плюшевый лисёнок одиноко сидит на кровати, как и Рэй грустит в этих бетонных стенах, и беретта спрятанная под подушкой. Ноги сами не идут домой, не получается, потому что больно и одиноко. Рэй безумно скучает по Мичиру, так сильно и невыносимо, что на луну выть хочется. Но где-то в глубине души она рада, что младшая теперь далеко от этого ада. Она непременно справится, потому что сильная. Она всегда справлялась, даже пройдя тот жуткий ужас, Мичиру оставалась невинна и чиста. И сильна духом. В квартире Юнги она устраивает каждый вечер буйное представление, надеясь покалечить его, но Мин, гаденыш, будто чувствует, и не приезжает. Рейна прикрывает глаза и морщится от того, что стены кабинета начинают вращаться. Пора бы завязывать с выпивкой, но с алкоголем в крови проблемы становятся такими крохотными, даже желание пустить себе пулю в лоб испаряется. А ещё с Чимином надо поговорить, хоть она его и терпеть не может, но ему тоже больно, возможно ещё больнее, чем ей. Сколько бы она не проклинала его, Рэй знала, что Чимин будто раненный зверь в клетке сейчас. Мечется, никого не подпускает близко, а если и успокаивается на пару мгновений, то после щетинится тут же, и набрасывается, не различая кто перед ним. Он обезумел. Дверь в кабинет открывается и входит её личный палач. Юнги даже немного удивлён, он был готов к очередной потасовке, да, к чему угодно, но перед ним спокойная Рейна. И это между прочим пугает и настораживает ещё больше. Он идёт к бару, берет пустой хрустальный бокал и наливает на пару пальцев Martell, хочет добавить ещё, но передумывает. — Это временное перемирие? — не повышая тона, спрашивает Мин, присаживаясь в кресло напротив. Коньяк комнатной температуры приятно горчит на кончике языка. Юнги всматривается в невесту и замечает разбитые костяшки на левой руке. Снова буйствовала и разносила его квартиру. Почему-то прямо сейчас захотелось подойти и просто её обнять. Пусть вырывается, проклинает, обещает убить, но остаётся рядом с ним. У них никогда не будет нормальных отношений. Не будет той приторной романтики, как у многих пар; не будет совместных завтраков и вечерних посиделок за просмотром фильмов; не будет бытовых ссор из-за грязной посуды или разбросанных носков. У них только взаимная ненависть-любовь на двоих, брачный договор и обеспеченное будущее до глубокой старости, если доживут. — Между мной и тобой не было войны. — устало выдыхает брюнетка, открывая глаза. Она тут же врезается в равнодушный взгляд и практически трезвеет, «надо было ещё один шот с текилой пропустить», мелькает в её неозвученных вслух мыслях. — Ты просто проебался, Мин Юнги. Жажда власти и желание быть на вершине затуманили твой разум. Поздравляю, ты выиграл придуманную тобой войну, ты вышел победителем. Знаешь, а ведь я любила тебя. — «любила» острым лезвием скользит по тонкой коже на запястьях Юнги. Он замирает, чуть ли не давится терпкой жидкостью, но маска безразличия плотно сидит на его лице, скрывая истинные чувства. — Дядя Сонбин всегда говорил мне, что ты спасёшь меня, но он ошибался, ты окончательно уничтожил меня. Свадьбе быть, тут я ничего не могу поделать, только тебе придётся меня связать и заклеить рот кляпом, или придётся слушать всем приглашённым гостям, какой ты мерзкий ублюдок. — Рейна поднимается с кресла, обходит стол с правой стороны и встаёт рядом с Юнги. — Я не просто знаю, что такое ад, я его прошла. — голос на последних словах начинает дрожать. — Не уверена, что мое прошлое что-то изменит, но тебе с этим жить, Мин Юнги. Теперь, когда ты будешь касаться меня, тебе под кожу будет внутривенно моя боль вводиться. — Рейна чуть нагибается и подносит руку к груди, там где должно биться сердце её палача. — Чувствуешь жженой плотью пахнёт, это твоё сердце сгорает в моем пламени ненависти к тебе. Почувствуй всю мою боль, будто тебя кипятком поливают, а потом обожженные участки кислотой смачивают. С тебя не кожа слезает, от тебя уродливые кровавые куски отпадают. Придёт день, когда тебе захочется вернуться и всё изменить, но будет поздно. Уже поздно. Сколько бы ты не стоял передо мной на коленях, не сможешь вымолить прощение…я обязательно доживу до этого дня. И будь уверен, именно я скину тебя с той вершины, над которой ты сейчас так уверенно возвышаешься. — так и не дотронувшись до него, Рэй выпрямляется. — Уходи, у меня ещё очень много работы.

***

По дороге в отель, пока он не готов вернуться в свой пентхаус, Юнги звонит Шин и сообщает, что Чимин разгромил один из ресторанов, сеть которых принадлежит Ли Вонхо. Мало того, что он разбил большую часть главного зала железной битой, так он ещё и распял одного из людей дракона. Шин добавил, что именно по его приказу была похищена Мичиру. Мин резко разворачивает свой автомобиль вместе с личным сопровождением и едет в ресторан, отдавая приказ Шину, чтобы не выпускал младшего брата. Его ещё после разговора с Рейной не отпустило, он мечется по салону бешеным волком, сжимая со всей силы руль, обтянутый черной кожей. Улица перекрыта частично охраной Мин, частично людьми клана «Черный Дракон». У главного входа стоит Ли старший, прикуривая сигарету. Юнги кивает своему телохранителю и останавливается напротив Вонхо, тот протягивает ему свою пачку. Никаких рукопожатий, они сталкиваются бешеными взглядами и несколько минут молча курят, выпуская вместе с дымом всю свою агрессию. — Это уже слишком Юнги, успокой его. Или я сам решу твою проблему. — повышает голос Вонхо, отбрасывая тлеющую сигарету куда-то в сторону. — Дай-ка, подумать. — Мин прижимает указательный палец к своим обветренным губам. — А ты случайно головой в детстве не бился? — Не понял. — озадаченно произносит Вонхо, до конца не понимая к чему ведёт Юнги. — Значит, всё-таки роняли тебя вниз головой. — издевательски тянет Мин, скрещивая руки за спиной. — Твои люди похитили моего человека, причём не кого-то, а сестру моей невесты. Ты блять, первым должен был прибежать и умолять меня, чтобы я не разнёс к чертой матери, весь твой гнилой клан. — За тебя это твой брат делает. — парирует Вонхо, приподнимает руку и успокаивает свою охрану. — Знаешь, сколько я потерял в цифрах, после того, как твой волчонок взорвал мои баржи с товаром? — Я тоже понёс убытки. — скрипит зубами Юнги. — Мы оба прекрасно понимаем, что нас хотят специально, как каких-то дворовых псов друг на друга натравить. — Если ты не причём, тогда дай мне спокойно уйти с Чимином. Возьмём недельный перерыв. И лучше бы нам на нейтральной территории встретиться и всё обговорить. — Договорились. — кивает Ли, пропуская Юнги в ресторан, если его теперь можно так назвать. Чимин в буквальном смысле восседает на барной стойке: одна нога согнута в колене, другая свисает вниз и ритмично двигается в такт играющей мелодии, левая рука упирается в гладкую поверхность, правая удерживает глок. В середине зала среди разбитой посуды, поломанной мебели и испачканных чужой кровью порванных скатертей стоят на коленях все мужчины из обслуживающего персонала ресторана. Женская часть прижимается к друг другу у южной стены, стараясь не смотреть на распятого мужчину напротив. Юнги делает вывод, что парень уже мертв, судя по неестественной позе в которой тот висит. Зрелище не для слабонервных. Лицо одно сплошное кровавое месиво, раздроблены кисти рук и коленные чашечки, сквозь ткань порванной одежды медленно просачивается багровая кровь, капает вниз и оставляет после себя яркие следы алых дорожек. В воздухе пахнёт людским страхом, свежей кровью и неконтролируемой яростью. Чимин поворачивается в сторону брата и тут же расцветает безрассудной улыбкой, облизывая свои губы. Он спрыгивает со стойки, уверенно приземляясь на ноги. Трезвый, отмечает Юнги. Значит, всё стало ещё намного хуже. Блондин заводит руки за спину, прячет глок за ремнём своих джинсов, и раскинув руки по сторонам, направляется к Мину: — И брат родной порой врагом бывает вероломным*. — цитирует он Шекспира, цепляя Юнги за плечи и притягивая к себе. — Ты немного запоздал, я уже наигрался, они такие скучные. — гневно шипит Чимин, кивая на послушно стоящих на коленях мужчин. — Только не говори, что снова будешь меня ругать, уже давно неактуально. — Что ты пытаешься доказать? — устало выдыхает Юнги, отстраняюсь от Чимина. Этот дерьмовый день закончится сегодня или нет. — Я? — тычет в себя пальцем младший. — Шин, помоги всем выйти. Нам с братом есть о чем поговорить. — Чимин резко меняется в настроении, поворачиваясь к личному телохранителю Юнги. Когда они остаются вдвоём в зале, светловолосый подходит к барной стойке, перепрыгивает через неё, берет два пустых бокала, наливает в них чистого виски и ждёт, когда Юнги подойдет к нему. — Расскажу я тебе одну очень страшную сказку на ночь глядя. Жила-была одна девочка, красивая такая, смелая. И не подозревала, что однажды придётся бежать ей из своего родного дома, потому что отец мудаком жадным оказался. За её голову объявили хорошую награду, причём за отрубленную вдвое больше. Но мир не без добрых людей, помогли девочке спрятаться, затаиться на время. И вот остаётся только границу пересечь и она свободна будет, но не тут то было. Разбойники, которые помогли сбежать девочке, оказались такими же кончеными ублюдками, как и те, что пытались её найти, если не хуже. Они её перед тем, как отдать своему главному, по кругу пустили. — Хватит нести чушь. — не выдерживает Юнги, со всей дури бьет кулаком по деревянному покрытию барной стойки. — И звали эту девочку Рейна Тэнно. — задыхаясь от собственных слов, продолжает Чимин. — Вот такая ужасная сказка лично для тебя. — Ты лжёшь. — срывается с губ Мина, он хватает чиминову куртку и яростно сжимает кулаки. — Я тут подумал и решил, а почему я один страдаю. — нездоровый хохот младшего неприятно бьет по ушам. — Тебе, так же как и мне надо подальше держаться от неё. — Откуда? — Юнги готов наброситься на брата и одним лишь ударом убить. Он не хотел знать этой правды, она ему не нужна. — Чего только не узнаешь, если захочешь. — Чимин сбрасывает руки брата и наливает снова. — А что ты так собственно разнервничался? Разве для тебя это важно? Как ты там говорил…а впрочем, уже неважно. — Зачем? Почему ты так со мной? — не своим голосом скрипит Юнги, пытаясь найти опору. Теперь, когда ты будешь касаться меня, тебе под кожу будет внутривенно моя боль вводиться. Чувствуешь жженой плотью пахнёт, это твоё сердце сгорает в моем пламени ненависти к тебе. Почувствуй всю мою боль, будто тебя кипятком поливают, а потом обожженные участки кислотой смачивают. С тебя не кожа слезает, от тебя уродливые кровавые куски отпадают. Придёт день, когда тебе захочется вернуться и всё изменить, но будет поздно. Уже поздно. Юнги залпом выпивает виски и с грохотом ставит пустой бокал. Он не поднимает взгляда на Чимина, он боится в них увидеть ещё одну горькую правду. Сдерживая ломоту во всем его теле, Мин резко разворачивается и выходит из ресторана, чувствуя, как в груди тлеют обугленные ошмётки сердца. Шин увидев своего босса, убирает телефон в карман черной куртки и идёт следом. Выйдя на свежий воздух, Юнги жадно дышит, обхватив горло рукой. Телохранитель на секунду теряется, потому что не понимает, что происходит с Мином. Он впервые видит своего босса таким уязвлённым и ужасающе разбитым. — Мне нужен список людей, которые сопровождали Рейну и Мичиру из Токио по приказу отца. — хрипит Юнги, пытаясь прокашляться. У него слова Рэй в горле застряли, при каждом вдохе и выдохе ещё сильнее вонзаются в плоть. — Когда скинешь мне его на телефон, собери всех на нашем северном складе. — Сделаю босс. — кивает Шин. — А если кто-то из них уже того, на том свете. — саркастично шутит темноволосый, пытаясь разрядить обстановку. — Тогда тебе придётся выкопать их гнилые кости из могил. — совершенно серьезно произносит Юнги, хватая лацканы пиджака своего телохранителя. — У тебя всего час, Шин. Один ебаный час. Или я с тебя живого шкуру сниму, поджарю с овощами и скормлю твоим малолетним выродкам. — Понял. — замирает в его руках Шин, тут же доставая из кармана брюк свой телефон. — Время пошло. — рявкает Юнги, отталкивая его от себя. Он широкими размашистыми шагами направляется к своему автомобилю. Шин одним жестом показывает два пальца вверх, чтобы за боссом поехали две машины сопровождения. Мин жмёт педаль до упора и чувствует, как внутри него жгучая боль растекается. Ему всегда казалась эта напускная бравада на лице Рэй лично для него, что она так пытается привлечь внимание, будто специально сигнальные костры вокруг себя зажигает, лишний раз давая повод усмирить, его желание ещё больше усиливая. Он считал, что она сильная. А всё оказалось наоборот. Она как бродячий щенок пережила столько издевательств, и кусая своего хозяина-спасителя, хотела показать, что не переживет ещё одного предательства. Одно её слово за другим в черепную коробку ржавыми гвоздями забиваются, теперь эти фразы будут его преследовать до конца жизни. Как там говорил Сирил Коннолли: «Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюблённые.»

***

Мао ворочается на широкой кровати и раскидывает подушки по сторонам, запутываясь в черном шёлке простыней. Она чувствует чужое присутствие и липкий взгляд на себе, но тут же отмахивается от безумных мыслей, сбрасывая всё на алкогольное опьяниние. Глубоко вдохнув, девушка давится терпко-горьким запахом ментоловых сигарет Лаки Страйк. Она резко подскакивает на кровати, о чем тут же жалеет, потому что по затылку будто огромным молотом ударяют. Зрение фокусируется не сразу на мужской фигуре, сидящей в кресле напротив. Мао упирается левой ладонью о скользкую поверхность черной простыни, а правой пытается массировать висок. Сбитое дыхание медленно переходит на размеренное, ровное. В номере душно, хотя она и оставила дверцу, ведущую на небольшой балкон открытой. Воздуха не хватает, потому что непрошенный гость решил нарушить её беспокойный сон. — Знаешь что, Чангюн, иди ты нахер со своей информацией. Я поняла одну важную для себя вещь. — хрипло произносит Мао, прочищая горло. Пить хочется невыносимо, язык прилипает к нёбу, а маленькие кролики устроили в её голове барабанное шоу. — Как только я узнаю имя того, кто лишил меня самых близких, я потеряю смысл в этой жизни…потому что я просыпаюсь по утрам именно по этой причине. — девушка скользит по кровати, опуская босые ступни на прохладный пол. Лёгкий ветерок пробирается через тонкую дверную щёлочку с балкона и колышет японские шторы-панели цвета теплого шоколада с черным абстрактным рисунком. Мао ищет взглядом свой телефон на прикроватной тумбе, но находит лишь электронные часы. 4:56. До рассвета ещё несколько часов. Девушка поднимается на ноги, разминает шею и хрустит суставами. Глаза привыкают к кромешной темноте и Мао подходит к низкому столику, протягивая руку к бутылке с водой. — Ты глухой? — шипит девушка, открывая бутылку. — Тебе лучше свалить или хочешь чтобы я позвонила ему? Мужская фигура молча поднимается с кресла и делает несколько шагов к Мао. Прохладные пальцы скользят по обнаженному плечу, цепляясь за край расстёгнутой рубашки. Мао резко разворачивается, хочет нанести удар, но её тут же блокируют, прижимая тесно к крепкой мужской груди. Это не Им Чангюн. Она знает как приторно несёт от этого лощеного придурка, а сейчас в ноздри забивается жгучая смесь перца и кориандра. И объятия другие, какие-то властные, цепкие, страстные. — У меня к тебе столько сейчас вопросов, — шепчет Хосок, продолжая блокировать брюнетку. — Но задам я их после. — и больно кусает за шею, с рвущейся наружу ревностью. Он не планировал подниматься в номер, не планировал разговаривать, он вообще, не хотел что-то выяснять; всё что его волновало, так это какого хрена он до сих пор не трахнул эту черноглазую бестию. А теперь всё вдруг изменилось, почему-то стало важно знать кто она, почему и зачем. Шершавая ладонь накрывает втянутый живот и скользит вниз, подцепив кружевную резинку бледно-розовых трусиков. На персикового цвета коже чернильные рисунки, Хосок не смог рассмотреть, потому что Мао всё время перекатывалась с одного бока на другой, он даже порывался несколько раз перевернуть её, но сдерживался. Вот и сейчас, крепко прижимая к себе брюнетку, он еле контролирует себя и свои желания, которые чёрной змеей вокруг здравого рассудка кольцом обвивает. — Ты примешь сейчас душ, переоденешься и выпьешь со мной кофе. — влажный язык проходится прямо по оставленным свежим следам укуса, через пару часов он начнёт цвести сине-багровыми переливами. — И почему я должна это делать? — расслабляется Мао, прикусывая щеку изнутри. — Потому что ты мне ужин задолжала, но я готов его заменить на завтрак. — воодушевленно тянет Хосок, не размыкая своих объятий. У него перед глазами яркая и четкая картина: они закрываются в этом номере, падают на кровать с шёлковыми простынями, бросаются друг на друга, жгуче целуясь, и задыхаются от нехватки кислорода.

***

Что есть любовь? Неправильный вопрос для Хёнвона. Кто есть любовь? Ответ очевиден и лежит на самой поверхности. Три буквы. Мэй. Система безопасности в его голове дала сбой, наплевав на все риски. Он всегда сосредоточен и собран, но когда его взгляд упал на раненую Мэй, Хенвон словно, изнутри разрушился на две части. Ударился — больно; обжегся — больно; стукнуло электрическим током — больно. Всё это физическая боль, которую можно снизить анальгетиками. Но как снять боль, которую даже описать симптомами невозможно. У Мэй болит и кровоточит — тело, у Хёнвона — душа. Она перед ним лежит бледная, беспомощная среди этой огромной больничной койки. Ему так хочется сорвать эту светло-сиреневую пижаму, от неё цвет кожи его черноволосой лисицы становится каким-то мертвенно-серым, пересохшие с мелкими трещинками розовые губы слегка раскрыты, слышно ровное дыхание. Цветные проводки подключенные к пикающим мониторам, усугубляют ситуацию. Крошечная ладонь недвижимо лежит поверх тонкого одеяла, зеленого цвета игла-бабочка воткнута в едва ли заметную вену-веточку, прозрачный катер тянется в стальной стойке с лекарственным препаратом. Хёнвону больно смотреть на Мэй, он чувствует, как внутри рёбра сжимаются, не позволяя кислороду поступать в лёгкие. Там где должно биться сердце, чёрная дыра истекающая густыми сгустками крови. Его сердце перед ним лежит, еле дышит. Всё чего сейчас хочется Хёнвону, так это перекрыть все ходы и выходы, залезть на эту слишком широкую для одного человека кровать, притянуть к себе под бок Мэй, и сказать, что он готов был умереть в то самое мгновение, когда увидел её в луже крови. Нежно и трепетно поглаживая хрупкую ладонь, дракон жалеет, что не успел сказать важные слова «до». Он за ней куда угодно теперь. Пусть только очнётся и снова сожжет его дотла своим испепеляющим взглядом. Хёнвон глупо полагал, что все эти его игры закончатся так же внезапно, как и начались. Животный интерес перерос во что-то большее, такое огромное и необъятное. Он хотел её приручить, сделать своим послушным зверьком, рабыней. Только на колени сам опустился и ошейник в её руки вложил. Оказывается, чтобы понять важность и значимость — надо почти потерять, заглянуть за грань. — Когда я нашёл тебя на полу среди осколков, в кровавой луже…я прижался к тебе, чтобы услышать, бьется ли моётвоё сердце. — шепотом хрипит Хёнвон, осторожно касаясь сухими губами тыльной стороны ладони чуть выше «зеленой бабочки». — Суён мне сказала, что я кричал не своим голосом, чтобы ты не оставляла меня, а я этого не помню. — Ли младший щурит покрасневшие глаза, прикусывая щеку изнутри до железного привкуса во рту. — Ты нужна мне, Мэй. Очень сильно нужна. Разреши мне быть рядом, разреши держать тебя за руку, разреши мне всё исправить. Я так хочу забрать тебя домой…когда ты очнёшься, я скажу тебе, что очень сильно люблю. Не будет тебя — я о себе забуду. Буду как сумасшедший странник влачиться по земле в поисках тебя. Мне кажется, что я в каком-то страшном сне, и никак не могу проснуться. Давай вернёмся в день нашего знакомства и всё изменим.

***

Чонгук медленными размеренными шагами идёт по полутёмному коридору, но стоит ему сделать шаг в просторное помещение с высокими потолками, над головой разливается мягкий теплого оттенка свет. Он любит приходить в галерею ночью, когда нет посетителей. И никто не посмеет помешать ему насладиться любимыми картинами. У него дома есть личная коллекция, которой он делиться не хочет, и не будет, но есть такие произведения, которые должны увидеть все. Печальный взгляд скользит по одиноко висящий картине на лилового цвета стене. Несколько ламп в металлическом корпусе направлены прямо на цветное плотно, чтобы посетитель галереи смог рассмотреть каждый мазок, каждый оттенок, каждую деталь. Это была личная просьба Чонгука, хотя Мэй считала, что в этом нет необходимости. Ей казалось, что в каждом зале галереи царила своя атмосфера, лишний свет и вмешательство наоборот, могли исказить посыл художника, который он пытался передать. Руки Чонгука спрятаны в карманах чёрных брюк, тёмные глаза устремлены на огненное пламя, что охватило белый двухэтажный дом. Позади слышатся уверенные шаги. Чон не поворачивается на шум, продолжая наслаждаться картиной. Проходит пару минут прежде чем Ким Тан, личный телохранитель Чонгука начинает говорить: — Ким Мэй в стабильном состоянии, но если случится что-то подобное, всё может закончиться свежевырытой могилой. Ли Хёнвон не покидает её палату, винит себя. Вонхо и Юнги взяли недельный перерыв, чтобы устранить внутриклановые проблемы, и ваши невидимые вмешательства. Оба сейчас нестабильны, как вы и хотели. Один боится потерять родного брата, другой уже потерял доверие своей невесты. — монотонно произносит Тан, смотря прямо на своего босса. — Свадьба Ким Айвин и Ким Тэхёна назначена на конец месяца, приготовления идут полным ходом. Айвин не покидает дом, а если и выезжает, то рядом ней всегда внушительное сопровождение. — Не будем портить такое событие, как свадьба великой семьи Ким. Забрать Айвин будет легче после, не думаю, что Тэхён так же будет защищать свою молодую супругу, ведь у него другие приоритеты. — Его любовница сейчас у себя на родине, она возвращается в Корею через неделю после того, как пройдёт свадьба. Ким приобрёл для неё отдельные апартаменты этажом ниже, где они будут жить с Айвин. — Поражаюсь его наглости, хотя может быть это всего лишь глупость с его стороны. — ухмыляется Чонгук, поворачиваясь к своему телохранителю. — Пусть немного помечтает о том, что в итоге его и погубит. — Люди и проработанный план уже готовы, нужно лишь будет узнать его дальнейшее личное расписание и передвижение вместе с Айвин, чтобы всё со стороны казалось обычной аварией. — Где Хосок? Его телефон отключён. — сердится брюнет и меж бровей появляется морщинка. — Он в Тэгу, встречался с Юнги, после поехал в отель Margot. — И? — Бён Мао. — Ясно. — хмыкает Чонгук, вынимая руки из карманов брюк. — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. — Наклон головы в сторону и звонкий щелчок суставов разрывает тишину в зале. — Знаешь за что я люблю Мунка*? — спрашивает Чонгук у Тана и тот отрицательно кивает. — За его одержимость своим любимым делом, для кого-то его поведение покажется аморальным, но не для меня. В 1930 году на одной из улиц Берлина он стал свидетелем убийства. В машину бросили бомбу. Бомба взорвалась, и все находившиеся поблизости разбежались и спрятались. Мунк остался стоять на месте, несмотря на опасность. Он был так захвачен зрелищем и одновременно раздосадован, что с собой у него не было ничего, чем бы он смог сделать набросок. — Чонгук снова разворачивается к картине, которую до этого буквально разбирал на атомы. — Однажды недалёко от дома Мунка возник большой пожар, он примчался туда с холстом и ящиком с красками и начал рисовать. Он пришёл не помогать, он пришёл запечатлеть. Мунк сел очень близко к огню и один из пожарников попросил его отойти, на что художник возмутился: «Разве вы не видите, что я работаю? Не можете ли вы подождать с этим шлангом? А то будет только дым». Мунк чувствовал, что трагедия происходит не рядом с ним, а внутри него. Жаль что, я не могу… — слова обрываются, так и остаются не озвученными. В антрацитовых глазах вспыхивает ненасытное и безжалостное пламя. — Босс, нам пора. — прокашливается Тан. Он не особо любит напоминать Чонгуку о плотном расписании, но кажется, сейчас это жизненно необходимо. — Да, что-то я слишком отвлёкся. — Чон поворачивается на каблуках и стучит ладонью по плечу светловолосого парня, заставляя гневный огонь в глазах тут же погаснуть. — Кто сегодня хочет убить меня? — вопрос остаётся без ответа. Двое мужчин покидают один из залов галереи, свет автоматически гаснет.

***

Полуразрушенное здание на окраине города когда-то было фабрикой по производству мебели, сейчас же это место для пыток, если кто-то провинился перед главой клана. На самом деле Юнги не из тех людей, кто прибегает к столь радикальному решению проблемы, по этой части скорее больше Чимин. Обычно он развязывает язык провинившимся, есть у него ещё и любимая фишка — всё действие он снимает на камеру. Чаще всего Юнги с Рейной стоят в стороне и наблюдают. И вот сейчас Мин стоит посредине склада, держа в руке металлическую биту, которую забрал у брата, и сам принимает участие в казни. Солнце совсем недавно взошло на горизонте и пока не успело прогреть своими обжигающими лучами, но внутри бетонного склада довольно душно и жарко. От каждого шага или лёгкого движения в воздухе начинает танцевать мелкая пыль. Юнги делает последнюю затяжку и бросает окурок себе под ноги. Ботинок из дорогой крокодиловой кожи наступает на него, под подошвой раздражающе скрипит кирпичная крошка. Мин разминает шею, откидывает голову назад, и проходит влажным языком по высохшим губам. Бледные напряжённые пальцы ещё сильнее обхватывает железную биту. В чёрных глазах Юнги бесится разгневанный волк, он жаждет утолить свой голод кровью тех кто посмел тронуть то, что с самого рождения принадлежало только ему. Он делает два размашистых шага вперёд и двое из пяти связанных мужчин судорожно начинают дёргаться на деревянных стульях. Когда Юнги размахивается и хочет ударить самого ближнего к нему, тот приподнимает связанные окровавленные руки, чтобы прикрыть своё лицо. — Шин, ты видел? — обращается Юнги к своему телохранителю. — Минус один родственник из его семьи. — Нет, прошу, не трогай… — истошно кричит мужчина, не успевая произнести дальше свою просьбу, потому что получает железной битой прямо по голове. Слышится неприятный хруст кости, мужская фигура обмякает на стуле тряпичной куклой. Юнги раздраженно толкает стул и тот заваливается назад, роняя кровавую тушу на спину. Он поворачивается к последнему и делает шаг к нему. — Условия меняются. Один твой крик — минус три члена твоей семьи. — грудным голосом свирепствует Мин, уложив биту себе на плечо. — Посмотрим, как ты сильно любишь их. Неконтролируемый гнев охватил Юнги, разгораясь с каждым нанесённым ударом ещё сильнее. Ярость и злоба сочилась из открытой раны в груди, там где до этого билось сердце. Права была Рэй, ему теперь с этим жить. Презрение к самому себе душило, мерзкое чувство брезгливости накрыло смрадной волной отвращения. Он бил до тех пор пока силы не закончились. Железная бита выскользнула из онемевших рук. Юнги обвёл тошнотворным взглядом кровавую картину перед ним и понял, что легче не стало. Он молча развернулся и пошёл на выход. Рядом с черным мерседесом Мина стоял чёрный мазерати Levante, сам хозяин восседал на капоте, подставляя своё лицо утренним солнечным лучам. Юнги остановился напротив, ища в кармане брюк пачку сигарет. Блондин опустил голову, чуть опустив чёрные авиаторы на носу: — Не становится легче после, иначе бы я ещё в первые дни успокоился. — саркастично тянет он, соскользнув с машины на асфальт. Как только Мин зажимает губами фильтр сигареты, Чимин подносит серебряную зажигалку и щелкает механизмом. — Ты думаешь, что ранил меня, но я — твой острый нож. — Ты безумен. — выдыхает Юнги, убирая со лба взмокшие пряди. — Влюблённый человек всегда опасен. — брат хищно улыбается ему и переводит взгляд на Шина, который выходит из полуразрушенного здания фабрики, держа в руках окровавленную биту. Воспользовавшись тем, что Чимин отвлёкся и оставил его в покое, Юнги прячется в прохладном салоне своего автомобиля. Он откидывается на спинку водительского сидения и выдыхает сизый дым, прикрыв глаза. Рука сама достаёт из бокового кармана пиджака телефон и набирает совсем новый номер, он недавно появился в списке контактов. Через три невыносимо долгих гудка из динамика доносится сонный девичий голос: — Да. Алло, я слушаю вас. Почему вы молчите? Юнги открывает глаза и смотрит через тонированное стекло на Чимина, пытаясь понять, что же творится с ним. Но так и не находит ответа, сбрасывая звонок.

***

Lover, Where Do You Live? -Highasakite🎼 Два года спустя. Мичиру просыпается от неприятного жужжания рядом с ухом. Рука тут же начинает хлопать по поверхности в поисках раздражающего гаджета. Стоит ей только обхватить телефон пальцами, он замолкает. Мичиру мычит в подушку, бьет ногами по матрасу, подскакивает пару раз, а потом разворачивается на спину в позе морской звезды. Если она проснулась, то уснуть больше не получится. Телефон летит куда-то в сторонку, к черту, того кто звонил. Руки цепляют с двух сторон тонкое одеяло, Мичиру кутается в него, громко шлепая босыми ногами по тёмному паркету. Каждое движение, даже самое незначительное эхом проносится по бунгало с высокими потолками. Тяжёлая штора автоматически отодвигается в сторону, стоит Мичиру подойти к двери из прочного стекла во всю ширину. Яркое полуденное солнце тут же бьет по глазам. Девушка прикрывает лицо ладонью, считает до трёх, а потом поднимает её на манер козырька. Не помогает. Одеяло скользит вниз и падает прямо под ноги. Рука дергает ручку и стеклянная дверь открывается под несильным давлением. Ступни тут же проваливаются и утопают в горячем золотом песке. Тело всё ещё приятно ломит от недавнего сна, тонкие девичьи руки приподнимаются к голубому небу. Мичиру потягивается и сладко зевает. По побережью разносится аромат спелых гранатов и чего-то едва уловимо знакомого. Она ускоряет шаг, стараясь держать равновесие. Глубоко вдохнув, Мичиру чувствует, как лёгкие заполняет морской соленый воздух. И его сигарет, тех самых что совсем ей не нравились. Она замирает. Босые ноги до щиколотки тонут в мелких песчинках, оголенных участков кожи касается тёплый ласковый ветер. Будто бы он сейчас трепетно обнимает после долгой разлуки. Сердце бьется так сильно, вот-вот выпрыгнет через горло. Даже не видя его, она ощущает на себе этот взгляд, который не сквозь, который под самую кожу, и до сердца проникает. Все эти безумно скучные дни слишком долго тянулись, но сейчас словно, один день пронеслись. Мичиру чувствует сладкое смущение. Впереди аквамариновая гладь моря и пенные волны. Она сама поворачивается в его сторону и за её спиной крылья вырастают, стоит им встретиться взглядами. Мичиру тут же пьянеет, будто сладкого вина глоток сделала, стоит только подумать, как он сейчас смотрит на неё из-под солнцезащитных очков. Чимин не выдерживает первым этой пытки и делает первый шаг, ускоряясь и переходя на бег. Он ловит «свое личное солнце» руками и приподнимает над собой. Они не верят собственным глазам и цепко сжимают до боли свои пальцы. Мичиру опускает голову на его плечо и прижимается влажными губами к шее, оставляя мокрый поцелуй на родинке. Чимин тысячу раз умирает и тут же воскресает, чувствуя, как песок под его босыми ногами щекочет ступни. Он столько раз представлял за время разлуки их встречу, репетировал речь. И вот он перед ней. И вот она в его руках. Только все слова забыты. Та грань из ненавистных «нельзя» разбита и разрушена. Мужские ладони отпускаются на тонкую талию, пробираясь пальцами под шелковый пижамный топ. От неё всё так же пахнёт молоком и кожа на ощупь нежная-нежная. Невероятно касаться и всем телом чувствовать приятную дрожь, которая от кончиков пальцев до самой макушки. Чимин задыхается от такой близости, когда кожа к коже, и даже эта чертова одежда не мешает. — Пологаю, было бы неплохо вернуться домой. — голос Мичиру всё ещё сонный и немного простуженный. Чимин едва сдерживается, чтобы не впиться в эти сочные припухлые розовые губы. Он отводит взгляд от соблазна, запуская руку в мягкие высветленные локоны. — Прости, что так долго искал тебя. — раздается его голос, хотя скорее было похоже на полустон, какой-то приглушённый, будто издалека. — Я потерял все земные ориентиры, чёткие направления и не смог разобрать наши условные знаки, что вели к тебе. Я без тебя сходил с ума, я безумствовал и не мог унять своё сердце. Оно теперь похоже на одинокий заброшенный маяк. Из-за него столько кораблей сбилось с пути и затонуло в море. — Чимин трепетно касается подбородка Мичиру и приподнимает его, чтобы темно-карими в светло-золотистые смотреть. — Маяки не должны спасать тонущие корабли. Они просто каждые несколько секунд загораются яркой белой точкой, разрезают черноту ночи, гаснут, и опять вспыхивают. Они просто светят. — Чимин растворяется в её едва сиплом голосе. Ему кажется, что земля под ним, вокруг них бешено набирает обороты и кружится. — Я ждала тебя. — тихо-тихо так, почти шопотом. Чимина кроет нежностью, он чувствует что-то очень горячее, внутри, там где должно биться чёрное сердце. Холодный кусок хрусталя режет изнутри острыми гранями, пытаясь вырваться наружу. Но стоит Мичиру коснуться своей ладонью мужской груди с левой стороны, толстый слой из льда даёт первую трещину. А за ним ещё, и ещё. Пока хрустальная крошка не осыпается прямо под ноги серебренной пылью. Она приподнимается на носочках и тянется сама, как первые лучи солнца, стоит ему подняться над горизонтом, чтобы согреть. Красная нить снова переплетает их запястья, заживляя старые следы от ран на бледной коже. Теперь уже крепко и навсегда. — Я думал, что умру без тебя. — Те, кого не существует, не могут умереть. Над ними синева расстилается небесным полотном, тёплый озорной ветер целует их со всех сторон, согревая своими объятиями, белые ширококрылые чайки кричат им радостные приветствия, песчаный ковёр прибрежного пляжа приятно щекочет босые ноги, а ревностные морские пенистые волны всё никак не могут коснуться их, приглашая ближе к себе. Реальный мир исчезает, растворяется в их горько-сладких чувствах, сменяется прекрасной иллюзией. Мечта Чимина быть с Мичиру, и если для этого нужно создать призрачный мираж, он создаст его. Алькатрас* — это остров и знаменитая тюрьма, расположенная в заливе Сан-Франциско, которую закрыли в 1934 году. И брат родной порой бывает вероломным* — цитата из «Буря» Уильяма Шекспира. Эдвард Мунк* — норвежский живописец и график, один из первых представителей экспрессионизма, самым узнаваемым образом которого стала картина «Крик». Его творчество охвачено мотивами смерти, одиночества, но при этом и жаждой жизни.