Отрочество. Взросление. Любовь

Несмотря на жару, ему нравилось это время суток; обеденная тишина, знойное солнце, дорога, плавящаяся в полуденном мареве, звук льющейся воды и кваканье лягушек. Когда наступал полдень, мало кто приходил на родник, так как солнце нещадно целилось прямо в спины несчастных работяг, пришедших набрать воды, постирать белье, вымыть потроха или говяжьи кишки. Кишки в умелых руках могли превратиться в деликатес, однако на стадии очистки и промывки этот смельчак и наглец в одном лице становился всеобщим объектом ненависти из-за зловония, которое поднималось над всем родником. Сейчас же было тихо. Разве что одна деталь была неизменна и в зной, и в бурю. И деталью этой была Кики. Чуя всегда задался вопросом, откуда у этой женщины набирается столько грязного белья, или, может, она одалживает тряпки у соседей? Впрочем, судя по их виду, а именно застиранности, желтоватости и мелким дырам, она была единоличным владельцем. Чуя сидел на каменной стене, свесив босые ноги, и молча глядел на нее, зевая от скуки. Полчаса назад к Огаю снова наведались гости и Накахара улизнул, прежде чем кто-то успел вспомнить о его существовании. О-о, он ненавидел гостей, эти мерзкие заискивающие улыбки, натужный смех и однотипные шаблонные вопросы. В деревне было мало мест, куда мог бы пойти заскучавший ребенок, а потому местные родники были своего рода парком развлечений. Тут и сплетней наслушаешься, и компанию найдешь, и на драку посмотришь, если повезет. Как правило, все драки провоцировала Кики, но сейчас некому было составить ей конкуренцию. Чуя подобрал мелкие камушки и, пересев ближе к другому отсеку с водой, принялся метать их в лягушек, выглядывающих из-под водорослей. Тихий всплеск воды тонул в шуме громкой стирки, удара металлического ковша о камень и нового эмалированного ведра Кики, который та за полчаса вымывала уже четвертый раз. За его спиной тихо шелестели деревья, коровы лежали в траве, лениво жуя сено, между ними важно расхаживали курицы, ловко сдирая острым клювом распухших, перепивших крови клещей с их бедер и хвостов. Кики закончила стирку, аккуратно сложила белье в эмалированное ведро и выпрямила спину. Чуя брезгливо оглядел сложенные одежды и тихо фыркнул. Разве должны стиранные вещи выглядеть так, словно ими водоросли чистили, а не стирали усердно руками почти два часа? Протерев испарину на лбу, Кики взобралась на каменную ступень и, набрав в руки воды, умыла свое красное загоревшее лицо. Вода текла совсем слабо, струя была не толще указательного пальца. Наверное, снова посреди ночи кто-то тайком выкопал трубы на перекрестке, откуда распределялся поток воды по разным родникам, и нагло перенаправил струю. Накахара метнул последний камушек и скучающе подпер голову рукой. Кики уже пять минут безостановочно хлебала воду, подложив веснушчатые грубые ладони. — Ты что, верблюд? — не выдержал он. — Сколько можно пить? Или у тебя дна в животе нет? Кики тряхнула мокрыми руками, подняла голову и сощурила маленькие глазки, вокруг которых почти не было видно ресниц. — А тебе какое дело, рыжий? Проваливай отсюда! Чуя, ощетинившись, открыл было рот, но вдруг передумал отвечать и махнул рукой. Еще не хватало опускаться до споров с этой чокнутой особой. Бросив унылый смиренный взгляд на свой дом, он громко и тяжело вздохнул, примирившись с мыслью, что придется вернуться. Друзей у него не было, и идти было некуда. Протерев пыльные ладони о карманы оранжевых шорт, он спрыгнул на землю и вдруг застыл, увидев Осаму, так же нерешительно остановившегося в нескольких метрах от него с небольшой канистрой в руке. Так прошло несколько неловких секунд, а может, и минут. Первым от оцепенения оправился Дазай и нерешительно подошел к нему, краснея, отводя глаза в сторону и нервно карябая пальцем крышку канистры. — П-привет… — заикаясь произнес он, переступая с ноги на ногу. — Да-а… — Чуя поскреб затылок и прикусил губу. — Это… давно не виделись. — Да-а… — повторил Осаму, ковыряя резиновым тапком землю. — Словно разговор двух дебилов наблюдаю, — засмеялась Кики и вновь жадно припала губами к воде. — Тебя вообще никто не спрашивал! Пей свою воду! — огрызнулся Накахара, а затем робко посмотрел на Дазая. — Давай поговорим в другом месте? Ты… не торопишься? Осаму оставил канистру на роднике, и вместе они побрели на кладбище, весь путь храня молчание. Едва они взобрались на увал, как их мигом накрыла приятная прохлада и тень. Вокруг было тихо и безлюдно, разве что свидетелями их разговора могли стать местные призраки, о которых ходило уйма легенд. Впрочем, средь бела дня они мало кого пугали. Чуя встал возле старой надгробной плиты и, не решив куда деть руки, принялся ковырять коротко подстриженным ногтем зеленый мох, растущий на нем. Дазай выглядел еще более смущенным, поэтому по привычке пытался спрятать руки за короткими рукавами кофты, которую он давно перерос. — Прости! — крикнули они одновременно и удивленно вскинули головы. По бледному лицу Осаму стал медленно расползаться румянец, Чуя же отдернул руку от плиты, словно его обдало кипятком, спрятал ее за спину, затем убрал в карман, а после вновь переместил на шершавую могильную плиту. — Нет, это я виноват. И извиняться должен я, — Дазай, несмотря на жгучий стыд, все же набрался смелости посмотреть Накахаре в глаза. На миг он остолбенел, забыв, насколько они голубые и красивые. Их вид всегда наводил на него некое благоговение. — Я не должен был срываться на тебе из-за плохого настроения. Ты ничего дурного не сделал, чтобы говорить мне «прости». — Это все из-за Хотару? — спросил Чуя. Осаму вздрогнул и заметно растерялся. Казалось, едва распустившийся цветок в его груди резко захлопнулся и покрылся инеем. Он знал Хотару далеко не первый день, знал, насколько гнилой у этой девицы язык и как ловко она манипулирует людьми. Наверняка за эти несколько дней они сдружились и она наговорила о нем столько гадостей, что вовек теперь не отмыться. Всегда все шло по одному сценарию. Он находил друзей, а затем появлялась Хотару и переманивала их на свою сторону, выставляя его в дурном свете. Зачем она это делала, он понятия не имел, но у каждого свои странности, и тем не менее за потерянных друзей Осаму не пытался бороться. Он был уверен, что никто и никогда не выберет его. Даже если выбор встанет между ним и канализационной крысой, он окажется в проигрыше. Как кто-то может выбрать его, если даже родная мать ни разу не удостоила его взглядом, спешно покидая деревню. Мне все равно, думал Дазай, все глубже закрываясь от людей в своей скорлупе. Лучше быть одному и ничего не ждать от другого человека, ведь потом не придется разочаровываться в нем. Вероятно, и Чуя сейчас скажет, что больше не может с ним дружить. Наверное… по этой причине Осаму столько дней пытался избегать его, сразу опустив руки в этой нечестной борьбе. Ему нравился Накахара, и привязанность к нему отзывалась ноющей болью в сердце от одной мысли, что их дружба лишь вопрос времени. Рано или поздно и он повернется к нему спиной, как и все до него. Надо просто смириться и идти дальше. В конце концов, у него есть Акадама, который всегда ему рад. Прибежит, виляя хвостиком, и уляжется на колени, глядя на него своими прекрасными черными глазками, полными преданности и любви. Заметив, что молчание между ними затянулось, Дазай тихо вздохнул и ответил: — Нет. Дело не в Хотару. Просто я был не в духе. Если у тебя все… я пойду. Он развернулся, собираясь уйти, пока покрасневшие глаза не выдали его истинных эмоций, но тут горячая ладонь резко схватила его за худое запястье и потянула назад, под тень дерева. — Ты плачешь? — угрюмо спросил Чуя. — Не плачу… — тихо проронил Дазай, вытирая глаза грязным рукавом рабочей кофты. — А чего тогда отворачиваешься? Или смотреть на меня неприятно? — Все не так! — протараторил он и дернул рукой, пытаясь вырвать ее. Да кому вообще может быть неприятно на него смотреть? Он отвернулся, потому что ему было стыдно. Потому что расплакался, словно девчонка, хоть и решил, что не будет ни о чем сожалеть. Но расставаться именно с ним отчего-то было невыносимо больно, и слезы сами ручьями текли из глаз, еще больше унижая его этой эмоциональностью. Накахара, никогда не отличавшийся особым терпением, разозлившись, обошел его и звонко опустил ладони на его бледные щеки. Дазай удивленно вскинул мокрые от слез глаза и уже не мог отвернуться, так как Чуя крепко удерживал его лицо. — Ну ты и лгунишка, — фыркнул он, разглядывая огромные карие глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами. — Ты что, умрешь, если признаешь, что плачешь? — Я не… плачу! — упрямо повторил Дазай, однако, вразрез его словам, две дорожки слез скатились по его щекам, которые Чуя вытер пальцем, а затем, отойдя на шаг, смиренно поднял руки. — Ладно-ладно, ты не плачешь, — бросил он с улыбкой. — Где-то я слышал, что некоторые люди потеют через глаза. — Что?! — воскликнул Дазай и вдруг не удержался от смеха. Что за глупости он несет? — Ты ведь это только что придумал? — Ага, — признался Чуя, но тут выражение его лица вдруг стало странным, задумчивым. — Осаму, — позвал он негромко, снова коснувшись его шершавой ладони, покрытой грубыми мозолями. — Не делай так больше, хорошо? Если тебе плохо или грустно… просто поговори со мной. Ведь друзья нужны не только для развлечений. — Друзья?.. — застенчиво повторил Дазай, словно пробуя это слово на вкус. — Но разве Хотару… — Что, Хотару? — нетерпеливо спросил он. — Ты был так уверен, что я пойду у нее на поводу и оставлю друга? Такого ты обо мне мнения? Думаешь, у меня своей головы на плечах нет? — Нет! Все не так! — крикнул Дазай, сжав пальцы Чуи в своей ладони. — Я никогда не считал тебя глупым, но был уверен, что ты сделаешь выбор не в мою пользу. Они ведь лучше меня. Во всем… Накахара долго молчал, зло кусая губы, после чего произнес: — И чем же они лучше? Кто вообще друзей выбирает, считая их плюсы и минусы, кто одевается лучше, у кого велик покруче или больше брендовых шмоток? Почему ты такого низкого о себе мнения? Если начну копать землю в поисках твоей самооценки, не сомневаюсь, что дороюсь до самого ада! Меня это так злит! — крикнул он, раздраженно вырвав руку и топнув ногой. — Прости. — Хватит за все извиняться! Услышав тихий треск сухих веток, мальчики одновременно обернулись на звук. В их сторону быстро шли старшие сыновья Масами, с которой на протяжении вот уже нескольких лет враждовала Чие из-за небольшого участка земли. У одного была белая джутовая сумка на плече, из которой торчала бутылка воды, пакет с едой и топор, второй тащил грабли и вилы, закинув их на спину. Оба замолкли, ожидая, пока парни пройдут мимо, чтобы вскоре продолжить разговор. Пока Накахара мрачно раздумывал о чем-то, Осаму ненавидящим взглядом уставился на Ватанабэ, чинящего забор через дорогу. Ночью коровы прокрались в его сад, помяв деревянный забор из орешника, затоптали все саженцы и съели почти все, до чего смогли дотянуться. Шима стоял рядом, напряженно протягивая отцу инструменты, которые тот просил. Ни для кого не было секретом, что все семейство боялось этого тирана. Ходили слухи, что Ватанабэ поколачивал даже собственную престарелую мать, едва переставляющую ноги. — …Меня никто и никогда не выбирал, — прошептал Дазай, — продолжая во все глаза смотреть на этого ублюдка, когда-то заявившегося в их небольшую комнатушку в Йокогаме вместе с пьяным Якумо. — Никогда. Чуя нахмурился и продолжал молчать, даже после того, как Ючи и Кенджи прошли мимо и спустились с увала на дорогу. — Тогда, — он полез в карман и вытащил небольшой узорчатый складной ножик и раскрыл его, — я буду первым. Давай поклянемся, Осаму? — Откуда у тебя нож? — спросил он, то ли со страхом, то ли с восхищением разглядывая сверкающее при свете дня лезвие. Казалось, смысл слов Накахары не сразу дошел до него. Однако уже в следующий миг он встрепенулся и бросил на него растерянный и неверящий взгляд. — Поклянемся? — переспросил он, уверенный, что просто не так его понял. — Да. Поклянемся на крови отныне быть лучшими друзьями. Нет. Братьями! Ты согласен? — увидев неуверенный и робкий кивок, Чуя провел лезвием по ладони и, поморщившись от боли, передал нож Дазаю. Тот полоснул ладонь, ничуть не изменившись в лице, и наконец две детские руки соединились в клятве.

***

Кики и след простыл. На роднике стоял привычный умиротворяющий шум воды, бьющейся о скользкий покрытый едва поросшим мхом камень, чуть поодаль доносилось кудахтанье кур и мычание коров, по улице разносился едкий запах дыма из-за подожженных сырых дров и аромат свежеиспеченного хлеба из соседского дома. По местной проселочной дороге время от времени проезжали машины, поднимая в воздух едва осевшую пыль; люди, утомленные, уставшие и с покрасневшими от загара лицами, неторопливо шли вдоль дороги с огромными тюками сена на спине, граблями, вилами, сумками и топорами. Чуя медленно дрыгал ногами в воде, время от времени вытирая слезящиеся от дыма глаза. Осаму сидел рядом на корточках, смешно прикусив кончик языка. — Что в этой канистре? Сколько ты еще будешь ее трясти? — не выдержал Чуя. — Песок, камни и моющее средство. Чтобы очистить ее от зеленого налета. — Аа-а… — кивнул Накахара и продолжил дрыгать ногами в воде. — Чем займемся потом? Дазай поднял голову и, неловко улыбнувшись, потер висок. — Тут такое дело… — начал он, краем глаза наблюдая за жирными пиявками, плавающими в воде между водорослями. — У нас сегодня запланирована уборка курятника и сарая. Тетя Шинджу отправила Манабу, чтобы он помог мне с этим. Эй, если боишься пиявок, лучше вытащи ноги. Чуя вмиг побледнел и, пулей выскочив из воды, начал крутиться по сторонам и щупать себя. — Фу! Чего сразу не сказал! — Ты про Манабу или… пиявок? — озадачился он с самым невинным видом. И правда, разница невелика, подумал Чуя, а затем вытянул шею и, встав на цыпочки, бросил кислый взгляд на свой дом. Осаму, принявшись яростно трясти канистру обеими руками, снова заговорил: — Я буду только рад, если ты присоединишься к нам. Но просто отсидеться не получится. Знаешь ведь мою бабушку. Мигом найдет тебе занятие. Она не любит, когда без дела сидят. А тебе вряд ли понравится коровье говно выгребать. Хотя… куриное воняет похлеще. — Эй, за кого ты меня принимаешь? — оскорбился Чуя. — Я тебе какая-то принцесса на горошине? Да для меня все это как раз плюнуть! Я много раз видел, как деда за коровами убирает. Плевое дело! — похвастал он, гордо вскинув подбородок. — Лучше уж помет убирать, чем смотреть на эти натянутые приторные улыбки… — добавил он тише. С тех пор, как заболел его дядя Сайто, количество гостей сильно увеличилось. Все они делали вид, что обеспокоены его здоровьем, однако не проходило и получаса, как разговор постепенно перетекал в другое русло, то есть к их болезням и просьбам назначить лечение. Все они использовали Сайто как предлог для визита, преследуя при этом личную выгоду. Конечно, и Огай и Кое понимали это, и Нанако с Гоку, но что они могли сделать? Грубо спровадить их? Сайто порой, в редкие дни, когда улучшалось его самочувствие, прихрамывая, опираясь на костыли, выходил лично поприветствовать гостей, и улыбки на их лицах моментально превращались в маску. Сайто был единственным человеком в истории деревни, страдающим шизофренией. Люди, едва окончившие три класса или вообще не получившие никакого образования, имели весьма смутное представление о его болезни, и чаще оно складывалось из сплетен и слухов. По их мнению, Сайто был опасен и его стоило немедленно изолировать от общества. Сдать куда-то в психушку и не выпускать до конца дней. Все эти сплетни и пересуды здорово трепали нервы всем членам семьи. Чуя же, напротив, нередко подумывал о том, что и правда было бы неплохо отделить Сайто. Впрочем, чувство стыда не заставляло себя долго ждать, и весь остаток для он испытывал вину за свои гнусные мысли. Но приходили они в детский разум неспроста. Неоднократно Чуя становился свидетелем странных, а порой и жутких картин. Часто Сайто вставал в четыре утра и до самого восхода солнца яростно колотил грушу, не переставая широко улыбаться и что-то бормотать под нос. Иногда он ходил кругами по саду, активно жестикулировал руками и смеялся в пустоту. Сейчас же, после травмы ноги, его активность сильно снизилась, так как он был прикован к кровати, и тем не менее Чуя боялся даже порог его комнаты переступить. Но разве это дает право остальным судачить о них за спиной, а затем приходить в их дом и улыбаться, демонстрируя свое двуличие? — Тогда пойдем, — произнес Дазай, выливая мыльную воду из канистры. Как Осаму и предрек, Чие с довольной улыбкой вручила ему рабочий халат и ушла, предварительно огласив длинный список задач на этот день. Дазай, в отличие от Манабу и Чуи, был всем доволен, так как любил прибираться на заднем дворе. Никто его не беспокоил, рядом бегал Акадама, с любопытством засовывая нос в каждую щель и игриво гоняя куриц, вокруг было тихо и спокойно, а при желании можно было и под солнцем погреться, прижав щенка к груди. Как только ушла Чие и дверь за ней закрылась, Накахара раскрыл халат и возмутился. — Это что, коровье говно на нем?! Манабу фыркнул. — А ты собирался в свадебном наряде куриный помет убирать? — А нет какой-нибудь нормальной одежды?.. — спросил он, брезгливо просовывая руку в потертый рукав велюрового халата с цветными узорами. Сделав несколько шагов, он споткнулся о длинный подол, волочившийся по земле, и пришел в ярость. Осаму и Манабу, молча глядевшие на него, взорвались громким хохотом. — Ты так глупо смотришься! — выкрикнул сквозь смех Манабу, чем еще больше разозлил Накахару. Сам-то он был одет в рабочие спортивные штаны и футболку, которые заранее принес из дома. Дазай же, заметив, как покраснело лицо Чуи, взял себя в руки и подошел к нему. — Давай поменяемся одеждой? — предложил он. — Я уже привык в этом халате работать. Надо просто рукава подвернуть и завязать подол. Чуя шлепнул его по протянутой руке и отошел на пару шагов, вытаскивая тряпичный ремень из кармана. — Вот жалеть меня не надо, — пробубнил он, неумело завязывая узел на боку. — Халат так халат. Справлюсь! Акадама, встав на задние лапы, прислонился к его ноге и, слегка подпрыгнув, подбадривающе боднул его мокрым холодным носом в ладошку. Дазай заулыбался. — Ладно. Но если передумаешь, я всегда готов поменяться. Разобравшись с рабочей одеждой, все трое зашли в курятник, который не убирали больше месяца, и застыли на пороге. Дазай и Манабу раздумывали о том, с чего начать, Чуя же изо всех сил боролся с желанием зажать нос и выскочить наружу. Он не представлял, как провести внутри больше минуты. Запах стоял невыносимый, тошнотворный, а вдобавок ко всему и духотища. Курятник был невысокий, взрослые наверняка заходили сюда, низко опустив головы. Разделен он был на две небольшие комнатки с полками, в одной из которых курицы сносили яйца. Первым внутрь зашел Осаму и, прислонив веник к деревянной полке, взобрался на нее ногами и принялся щупать рукой самодельные гнезда из сухого сена. Курица, сидящая неподалеку, громко закудахтала, возмущенно перепорхнула на пол и вылетела наружу, проскочив между широко расставленных ног Манабу. — Яиц нет, — печально констатировал Дазай. — Тупое пернатое! — разочарованно буркнул Манабу, пнув курицу. Та закудахтала еще громче, и вскоре к ней присоединились остальные курицы, высиживающие яйца в амбаре. Что для Осаму, что для Манабу найти куриные яйца было сродни тому, что клад отыскать. Особенно, когда подолгу приходилось рыскать, согнувшись в три погибели, в большом нагретом солнцем амбаре среди сухого сена и пыли, забивающей нос и горло. Задача была не из простых, однако, стоило просунуть руку в какое-нибудь узенькое труднопроходимое место и нащупать углубление, а затем и куриные яйца, счастливая улыбка сама расцветала на лице. — Ладно, приступим к делу, — заявил Дазай, спрыгнув вниз, и схватился за метлу, прислоненную к деревянной дверце. — Я подметаю, а вы будете выбрасывать помет. — Погоди-ка! — возмутился Манабу. — А чего это ты подметаешь? — Тогда ты подметай, а мы с Чуей будем выбрасывать, — равнодушно ответил он. — Мне все равно. — Вот и решили! — Придурок… — прошептал Чуя, туже завязывая узел на поясе. Манабу принялся за дело, Дазай вытащил из подвала под домом огромную плетеную из орешника корзину, покрытую высохшим навозом и пылью. Бросив ее на землю, он потер поясницу и расправил плечи. — Кстати, как там твоя спина? — спросил Накахара, прислонившись плечом к курятнику и краем глаза наблюдая за Манабу, бешено выметающим помет наружу. Вероятно, хотел скорее подвести весь мусор к порогу и сесть отдыхать, наблюдая, как эти двое выполняют свою часть работы. — Уже не болит, — улыбаясь, ответил Осаму и, низко склонившись, вновь пропал в подвале на несколько минут. Вышел он, держа в руках длинный железный совок и мотыгу. — Твой отец сказал, что у меня позвоночник искривлен, и поэтому надо делать массажи и упражнения, чтобы не запустить все. — А ты, конечно, ничего не делаешь? — догадался Чуя. — Бабушка сказала, что тут в деревне у каждого третьего спина кривая и все это пустяки. А поясницу я тогда просто застудил. Накахара собирался было возмутиться, но из курятника вышел покрасневший от жары Манабу, обливаясь потом. — Теперь ваша очередь, бездельники! — радостно заявил он и плюхнулся на доски, лежащие под окном дома. Акадама, громко тявкнув, покружился вокруг него и убежал за гусями, вышедшими из хлева. Дазай и Чуя молча принялись за работу. Один подвинул широкую корзину и наклонил ее, второй, взяв веник и савок, начал быстро заполнять ее пометом и старым гнилым сеном. Заполнив ее до краев, Дазай опустился на одно колено и перекинул холщовую веревку, привязанную к корзине, через плечо. — Поможешь поднять? — Ты это на спине понесешь? — изумился Чуя. — Она же огромная! — А что тут такого? Сразу видно городского неженку, — подстрекнул Манабу. — Всегда таскали, и, как видишь, все живы, здоровы. Не обратив на него внимания, Накахара вырвал веревку из рук Осаму. — Тогда я понесу! — Не надо. Я уже привык. Мне будет легче, — уверил Дазай. — Просто придерживай снизу, хорошо? К тому же это всего лишь куриный помет. Он легкий. Чуя сощурил глаза, не поверив ни единому слову. — Хорошо, — вдруг на удивление легко согласился он и, просунув пальцы между щелями в корзине, резко приподнял ее. Осаму встал на ноги, крепко держа веревку обеими руками, но, не удержав равновесия, наклонился в сторону и тихо ойкнул, едва не свалившись. Манабу захохотал, представив на минуту, какой смешной была бы картина, растянись он по земле с этой кучей помета. — Теперь тоже скажешь, что она легкая? — зло бросил Чуя и, встав за спину Дазая, подпер корзину руками. — Так удобнее? — Гораздо, — пристыженно ответил Дазай. — Спасибо. Так и пошли. Один нес корзину на спине, второй придерживал ее сзади. Манабу, широко расставив ноги, полулежа растянулся на досках, все еще тяжело вздыхая от усталости. Как только мальчики отошли, он нехотя поднялся, вытер пот, собравшийся над губой рукавом футболки, и, шаркая резиновыми тапками по земле, отправился за холодной водой. Чуя, проходя мимо небольшой пристройки, вдруг остановился и кивком указал на крохотное окошко посередине. — А это что? — Дом Йоко-сан, — ответил Дазай. — На задний двор выходит окошко ее комнаты. Накахара подошел ближе и, приложив ладони к стеклу, попытался заглянуть внутрь. Ему всегда было интересно, как изнутри выглядит дом этой одинокой старушки. Однако сколько бы он ни пыжился, ничего не сумел разглядеть из-за солнечных лучей и ярких бликов, слепящих глаза. — Не пойму, это стекло такое или внутри темно. — Йоко-сан почти не включает свет, — произнес Дазай. И тоже прижался влажным лбом к нагретому стеклу. Вдруг окошко резко отворилось, и мальчики, испуганно вскрикнув, отпрянули назад. Йоко высунулась наружу и улыбнулась беззубым ртом. — Кто это тут у нас? — сказала она весело, поправляя седые волосы и лениво пожевывая во рту кусок мягкого чищенного яблока. — Неужели Осаму и Чуя! Помогаете бабушке? Накахара покраснел, подумав о том, как глупо, должно быть, выглядел, прижавшись вместе с Осаму лбами к ее окну. А она, вероятно, все это время за ними наблюдала. — Здравствуйте, — неловко протянул он и слегка поклонился, не забывая при этом твердо придерживать корзину. — Да, тут еще Манабу с нами, — протараторил Дазай, пытаясь отвлечь ее внимание на него. — Нам нужно идти. Не дождавшись ответа, оба пристыженно прошмыгнули мимо старухи и скрылись за старой железной дверью, отделявшей задний двор от остальной территории дома. Молча они прошли в сад и двинулись в самый его конец, где находился небольшой холмик из сваливаемого туда месяцами навоза. Накахара вскользь бросил взгляд на старую яблоню, растущую возле перегородки из ивы, и грустно вздохнул, вспомнив маленькую собачью будку и ежат, которых они пытались выходить. Однако несмотря на все их усилия, оба ежа в скором времени погибли. — Скоро ведь каникулы заканчиваются. Готов к школе? — спросил он, перешагивая через сухие сорняки. Дазай крепче перехватил веревку и переменился в лице. — Нет. Не хочу туда возвращаться, — признался он. Начало учебы ассоциировалось у него с осенью, наступающими холодами, вечно моросящим дождем и грязью. В классе он дружил со всеми, но ни с кем не был близок. На перерывах он отсыпался, но многие намеренно задевали его, пробегая мимо, кричали в ухо или громко хохотали, обсуждая сериалы и мультфильмы. Нет, это не было издевкой или травлей, такое у них было чувство юмора. Несмотря на неразговорчивость и мягкий характер, сдачи дать Осаму умел, и многие убедились в этом на собственной шкуре. И тем не менее Дазай не хотел возвращаться в эту отталкивающую атмосферу, где непременно начнутся денежные сборы, собрания, отчеты об успеваемости, шум и галдеж, громкие крики, беготня и разбивка на дружеские компании. Снова на собраниях он займет последнюю парту и будет молча наблюдать за родителями этих беспризорников, постепенно заполняющих класс. Рано или поздно обязательно прозвучит вопрос: а чей это мальчик за последней партой? И тут же посыпятся детские бестактные ответы: у него нет родителей; он живет со своими стариками; это сын Якумо и Юи, но они никогда не приходят. Взрослые будут смотреть на него еще пристальнее, с сочувствием, и качать головой, словно он бездомный сирота. — Ты хотя бы людей видишь, — ответил Чуя, пытаясь подвернуть соскользнувший вниз рукав халата. — А я вынужден познавать мир, сидя в одной комнате. — И что в этом плохого? — с легкой завистью спросил Дазай. — Я бы душу продал, чтобы заниматься любимыми делами, не выходя из комнаты. — Это ты сейчас так говоришь, — усмехнулся Чуя. — Но иногда все же хочется вернуться в старую школу, повидать друзей, сесть за родную парту, пройти привычный путь от дома до школы, надеть форму, купить на перерыве любимых булочек… эх, — он громко вздохнул. — Надеюсь, дядя скоро поправится и мы уедем отсюда. Не то чтобы я жалуюсь, но здесь нет никакого развития, понимаешь? Весело, конечно, яйца в сене искать, гонять кур, слушать препирательства местных с Кики или играть в салки на кладбище, но все это пустая трата времени. Чтобы в будущем стать врачом, как мой отец, мне нужно усердно трудиться. Я даже бросил все кружки и занятия: дзюдо, бейсбол, хоккей, иностранные языки. Осаму едва заметно вздрогнул, услышав его слова, и бросил нечитаемый взгляд на ладонь с длинным порезом от ножа. — Так… много, — негромко произнес он. — Вовсе нет, — продолжил Чуя, не заметив странных ноток в его голосе. — Занятия у меня не каждый день. Мама говорит, что лучше расширять свой кругозор с самого детства, чтобы в будущем определиться, к чему я больше склонен. Дзюдо, может, мне и понадобится для самообороны, но хоккей и бейсбол совсем не интересны. Я уже твердо решил, что буду врачом. Дазай прикусил губу, почувствовав, как защипало в носу от слов Накахары. С каждым предложением он словно забивал гвоздь в крышку гроба, демонстрируя своими речами, насколько велика разница между ними. Насколько сильно они отличаются по статусу, несмотря на все тщетные попытки Осаму догнать его и быть равным. Что даст ему одна чертова прочитанная книга, половину фраз из которой он не понимал? Что дадут его эти несколько страниц выписанных заумных слов, когда он даже не знает, что такое бейсбол? Каким глупым и несмышленым дураком он будет на фоне Чуи Накахары спустя пару лет? И эта пропасть между ними будет расти с каждым днем. И рано или поздно один из них устыдится другого. Его уровень — это Манабу, пинающий кур, ковыряющийся в носу, вырывающий внутренности лягушкам и метающий камнями в людей. Не слишком ли он наглеет и испытывает судьбу, скрепив себя с Накахарой узами клятвы? — Эй, ты чего притих? — спросил Чуя. Видеть побледневшего лица Осаму он не мог, так как шел позади, придерживая корзину. — Мы почти на месте, — быстро ответил тот, указав на кривой забор с горкой сухого навоза, вокруг которого летали мухи и комары. — Ну и вонища, — пожаловался Накахара, уткнувшись носом в плечо. — Можешь отпускать, — произнес Дазай, и, как только Чуя убрал руки, он сбросил корзину со спины на землю. Оба обхватили ее снизу и, резко перевернув, высыпали содержимое. Мухи громко взмыли над их головами, и резкий запах ударил в лицо. Мальчишки, обмахиваясь руками, отошли назад, волоча за собой корзину по траве. — Там еще что-нибудь осталось в курятнике? — Нет, я все засыпал, чтобы два раза не идти. — Так вот чего она такая тяжелая! — пробурчал он. — Ну и ладно. Что осталось почистить? Хлев? — Да, — кивнул Дазай, растирая мозоли и глубокий след от грубой джутовой веревки на ладони. — Но там ничего выносить не нужно. Весь навоз выбрасывается прямиком из окна. А потом деда пересыпает его в тележку и выбрасывает рано утром на общую свалку. — Это та огромная гора напротив кладбища? — справился Чуя, смутно припоминая высокий холм из мусора и навоза, который постепенно переваливался на проезжую дорогу. Впрочем, местных это нисколько не смущало. — Она самая, — кивнул Осаму, пытаясь стряхнуть со спины пыль и сухое сено. После откровения друга он находился в легком смятении и все не мог придумать, о чем начать разговор. А если будет долго молчать и отвечать коротко и сухо, Чуя заподозрит неладное и полезет с расспросами. Но что он мог ему предложить, не имея в голове никаких знаний? Чтобы заинтересовать Манабу, достаточно было сказать: пойдем кидать камни в пруд, давай стругать мечи из досок, ловить лягушек или дождевых червей, чтобы позже накачать их водой из шприца. Но Чуя… что, если он снова посмотрит на него свысока и назовет деревенщиной? Это слово пугало его до ужаса. Он так ушел в свои мысли, что не заметил, как у идущего впереди Накахары развязался узел и подол халата упал на землю. Связь с реальностью вернулась к нему лишь после того, как он увидел свою ногу на велюровой ткани и услышал вскрик. Мгновенно отреагировав, он схватил падающего лицом вниз Чую за пояс, однако, не удержав равновесия, свалился следом, придавив его своим телом к земле. — Черт… — Накахара поднял голову и поднес к лицу поцарапанные ладони, которыми он проехался по скошенной траве и сорнякам в попытке смягчить падение. — Это ты наступил? — проворчал он, слегка повернувшись. Дазай, оказавшись с ним лицом к лицу, застыл, уставившись в яркие голубые глаза. Они очаровывали его каждый раз, стоило задержать на них взгляд. — Эй! — Прости, — спокойно ответил он и, поднявшись, протянул ему руку. — Хотел тебя поймать, но не получилось. — Пф-ф, — фыркнул Чуя и намеренно схватил его за запястье, вспомнив о порезе на его ладошке. — Я выше и сильнее тебя! Думай, прежде чем что-то делать! — он стянул халат и, перекинув его на плечо, стряхнул прилипшую к коленям траву. — А что, если с годами я тебя перерасту? — улыбаясь, бросил Дазай. — Ага, в параллельной вселенной, — засмеялся Накахара. — Идем уже. Тот послушно побежал следом, волоча за собой огромную корзину. Не привыкай к нему, приказал он себе, разглядывая рыжую макушку. Не смей привязываться. Рано или поздно ты снова окажешься на той дороге и уже будешь смотреть на его отдаляющуюся спину.