Отрочество. Взросление. Любовь

***

Манабу, съев несколько неспелых яблок, лениво ковырял в зубах, развалившись на досках под окнами дома. Акадама изо всех сил боролся со старой жилеткой Хибики, пытаясь ее выдернуть из-под полуметровой дверцы подвала. Старик все время заталкивал ее под щель, чтобы во время дождей вода не скапливалась под домом, однако что собаки, что гуси, что куры — все пытались всячески завладеть этой тряпкой. Дазай и Чуя лениво плелись обратно на задний двор, волоча за собой грязную корзину из орешника. Один вышагивал, держа в руках сырой подол халата, второй, о чем-то сильно задумавшись, глядел на его спину, наматывая на руку холщовую веревку. С переднего двора был слышен голос Чие и Йоко. Женщины снова обсуждали клочок земли, из-за которого недавно в который раз разгорелся горячий спор. Масами тайком сдвинула забор почти на метр, и, выкосив чужую территорию, забрала сено, и мало того, нагло расширила ворота, чтобы в огород могла въехать грузовая машина со стройматериалами. В который раз Чие сокрушалась по поводу безучастности Хибики. Как можно закрывать глаза на очевидное воровство? Тем не менее Хибики ничего не делал, позволяя Масами это самоуправство. Человеком он был спокойным, неконфликтным и потому предпочел отдать Даичи и ее супруге этот чертов кусок земли. Ведь нужен он был им не просто так, а для того, чтобы сделать дорогу для въезда и начать строительство дома. Однако Чие была совершенно с ним не согласна. Ведь если бы Масами пришла к ней сама и вежливо попросила сдвинуть забор для такого дела, разве она отказала бы? Но столь вопиющую наглость она терпеть не собиралась и сегодня же планировала вернуть забор на его изначальное место. «Когда эта дрянь научится вежливо просить, я, может, еще подумаю», — донеслось до ушей мальчиков. Чуя повернулся и вопросительно приподнял бровь. Осаму махнул рукой. — Не бери в голову. Каждую неделю одно и то же. Манабу, увидев мальчиков, лениво приподнялся со своего импровизированного ложе и потянулся. — Чего так долго? Чуть не заснул, пока ждал вас. Значит так, — начал он, подняв с земли мотыгу, — я собираю коровьи лепехи, а вы черпаете лопатами и выбрасываете. — С каких пор он тут командует? — возмутился Чуя. — Да пусть делает что хочет, — безразлично ответил Дазай. — Говорил же, выбрасывать далеко не нужно. Все через окно полетит. Накахара скорчил недовольную гримасу, но все же промолчал. Манабу вызывал у него чувство глубокого раздражения и неприязни. На его глупом загоревшем лице не было ни проблеска ума. Он не думал, прежде чем что-то сказать или сделать. Никогда не замечал за собой ошибок или хамства. Он был жесток и невоспитан, но свое невежество принимал за силу и особое качество лидера. И как только столько изъянов успело уместиться в голове восьмилетнего ребенка. Но будучи старше Манабу на год, Чуя решил не опускаться до уровня этого неотесанного дурака. Дазай тем временем, бросив корзину возле досок, поднял две лопаты и одну передал Чуе, а вторую взял себе. Уже собираясь войти в хлев, он остановился, услышав тонкий щенячий лай, и, прислонив лопату к стене, раскрыл объятия, присев на одно колено. — Акадама, иди ко мне! — крикнул он, широко улыбаясь. Щенок с разбегу запрыгнул на него и, встав на задние лапы, принялся вылизывать лицо, тихо поскуливая. Чуя, наблюдавший за ним, не смог сдержать улыбки. — Он так сильно тебя любит. Акадама сильнее завилял хвостом, словно поняв, что речь идет о нем. Дазай же, не отрывая щенка от груди, принялся осыпать его короткими рваными поцелуями, почесывая и массируя пальцами кучерявую рыжую шерстку. — Это взаимно, — сказал Осаму, вскоре нехотя опустив его на землю. — Жалко, что животных нельзя держать дома, — добавил он тише и зашел в хлев. Накахара, едва переступив порог, застыл в изумлении. Картина в хлеву совершенно отличалась от той, что он выстроил у себя в голове. Начиная со сладковато-кислого запаха и заканчивая жидкими коровьими отходами, растекшимися по всему брусчатому полу. Прямо напротив лежала огромных размеров корова, лениво и невозмутимо жуя сено. На мощной мускулистой шее висела джутовая веревка с деревянным крючком с одной стороны и небольшой петлей для нее с другой. Привязана она была к невысокому плетеному ограждению, за которым лежало недоеденное сухое сено и арбузная и картофельная кожура, над которой летали мухи. Каменные стены были покрыты пластами старой, местами отвалившейся глины, слоем пыли и тонкой паутиной. Взглянув на спокойные лица Манабу и Осаму, Чуя попытался взять и свое лицо под контроль. Не хватало еще получить в свой адрес порядком поднадоевшее «городской неженка» или «выскочка». Судя по всему, Манабу, так же, как и он, не питал к нему особой любви. — Что нужно делать? — спросил он, перекинув лопату из одной руки в другую. Дазай кивком указал на стремительно растущую гору свежего навоза. — Будем перебрасывать через окно. Ты, главное, лопату поднимай повыше, если недобросишь, все потечет по стене. — А чего корова тут на привязи? — справился Манабу, активно работая мотыгой. — Разве их не прогоняют с утра пастись в поле? — Чичи потерялась на два дня, — Дазай пошел к двери и прикрыл ее, чтобы Акадама не прокрался внутрь. — Вчера ее Синдзо пригнал вместе с другими потерявшимися коровами и быками. Поэтому деда решил подержать ее пока в хлеву, чтобы снова не убежала. А еще… — произнес он с легким восхищением и завистью во взгляде. — Синдзо сказал, что, когда нашел их в поле, они были окружены волками, но он напугал их палкой и прогнал прочь! — Правда?.. — изумился Манабу. — Да он крут. Чуя засмеялся. — И вы поверили в эту чушь? Шестнадцатилетний парень в одиночку прогнал стаю волков? — А почему бы и нет? — бросил Манабу. — Синдзо сильный. Просто признайся, что завидуешь. — Почему бы и нет? — с сарказмом переспросил Накахара. — Ну, наверное, не знаю… может, потому что это волки?! Волки! Даже взрослый не пойдет на них с одной палкой в руке. А вы, идиоты, готовы поверить во что угодно. — А какой смысл ему врать?! — Чтобы выглядеть крутым в глазах таких простачков, как ты! — гаркнул Чуя. Дазай густо покраснел и, обойдя лежащую корову, встал напротив окна и принялся за работу. Немного пораздумав, он с неохотой пришел к выводу, что доля истины в словах Чуи была. Он же, ни на минуту не задумавшись над правдивостью рассказа Синдзо, сразу поверил ему на слово. Почему же так? Чуя все подвергает сомнению, говорит складно и разумно, а он готов сиюминутно поверить в любую чушь. После небольшой неловкой паузы все трое взялись за дело. Легкая с виду работа, как показалось сначала Накахаре, оказалась не так проста. Оба были небольшого роста, и потому, чтобы дотянуться до окна, становились на носочки, прикладывали лопаты, полные навоза, к подоконнику, а затем, вытолкнув ее наружу, резко переворачивали. От столь длительных и неудобных махинаций у мальчишек быстро затекли руки и ноги. Управившись лишь с частью работы, оба прислонились к стене, тяжело и громко вздыхая. Манабу же, не обращая на них внимания, как и в курятнике, быстро и ловко сметал навоз мотыгой, подгоняя его к окну. Пусть он и был идиотом, но очень работоспособным. Чичи, устав лежать на полу, вдруг запыхтела и тяжело поднялась, резво виляя длинным рыжим хвостом. Чуя, лениво поглядывавший на нее, вдруг прищурился и протянул руку. — Что это белое у нее на бедрах? — спросил он, увидев круглые сероватые «капельки», облепившие часть спины, бедра с верхней и внутренней стороны и хвост. Все трое подошли поближе и затем одновременно скривились от отвращения и отпрянули. — Это клещи! — крикнул Дазай. Накахара же, никогда не видевший этих тварей воочию, разинул рот от удивления и ужаса одновременно. — Но почему они… такие? — спросил он, приложив ладонь ко рту. — Клещи коричневые, а эти серые и какие-то… жирные! — Потому что напились крови, — Осаму вышел из хлева на пару минут, а затем вернулся, держа в руках палку. Чуя с трудом подавил порыв бежать из этого места. Ему вдруг стало казаться, что все у него под одеждой зачесалось и что-то ползает по телу. Однако стоило Дазаю слегка подвинуть его и коснуться острым концом палки бедра коровы, как детское любопытство тут же вытеснило страх. Он и Манабу встали бок о бок и затаив дыхание наблюдали, как Осаму сбивает вниз клещей и давит их ногой. — Омерзительно… — выдохнул Чуя с ноткой отвращения и азарта. — Тоже хочу попробовать! — У меня есть идея получше, — хмыкнул Манабу и выбежал из хлева. Не прошло и минуты, как из курятника раздалось громкое кудахтанье, и курицы, высиживающие яйца, второй раз за день были вынуждены бежать, возмущенно хлопая крыльями. Вдруг на пороге появился запыхавшийся Манабу, держа вырывающуюся курицу в руках. — Отойди-ка, — он встал от коровы с левой стороны и поднес курицу к ее бедру. Та резко замолкла и, перестав вырываться, накренила голову вбок, а затем, вытянув вперед шею, ловко оторвала клювом клеща и проглотила. Манабу медленно опустил ее и отступил назад, пытаясь не издавать лишних звуков. Мальчики, не сговариваясь, прислонились спинами к стене и долго наблюдали, как курица деловито снует под животом Чичи и сдирает клещей. — Почему это так затягивает? — прошептал Чуя. — Лучше любого фильма. — Потому что получаешь удовольствие от того, что их едят, — так же шепотом ответил Дазай. Вдруг Чичи неловко повернулась и приподняла хвост. Выражение лица Манабу переменилось в одно мгновение. Он заухмылялся, словно придумав какую-то подлянку, и, резко толкнув мальчиков к противоположной стене, выпрыгнул за порог хлева и захлопнул двери. Курица, испугавшись шума, проскользнула под ногами коровы и выпорхнула в окно. Чуя и Дазай недоуменно переглянулись, но стоило Чичи выше задрать хвост, как оба бросились к двери и начали колотить ее и тянуть изо всех сил. Снаружи раздался истеричный хохот Манабу. — Открой дверь, придурок! — крикнул Дазай. Зажатые в углу между стеной, дверью и коровой, оба оказались в ловушке. Единственным выходом было обойти ее сзади, но в узком хлеву пришлось бы протискиваться едва ли не вплотную, а тут был немал риск и копытом получить. — Повернись! — вскрикнул Осаму и, сам схватив растерявшегося Чую за руку, прижался вместе с ним к стене. И в тот же миг на их одежды и волосы полетели горячие брызги. Накахара закричал от отвращения, а смех Манабу, напротив, стал еще громче. — Я выйду и поколочу тебя! — рявкнул Дазай, вытирая грязную руку о брючину. — Поколотишь? Да я лично его рожей ткну в это коровье дерьмо! — рыкнул Чуя и сильнее прижался к стене, вздрагивая каждый раз, когда брызги мочи летели на его лицо или руки. В воздух поднялся резкий зловонный запах, а под ногами образовалась огромная желтая лужа, которая сквозь щели медленно потекла к узкой канаве, сметая по пути всех раздавленных клещей. Тень за дверью внезапно исчезла, и Дазай, тут же ударив ее ногой, выскочил наружу. Следом выбежал Накахара, жадно глотая воздух и дико озираясь вокруг. — Стой! — крикнул он, увидев Манабу, пытающегося убежать в сторону сада. Он так сильно смеялся, довольный своей выходкой, что едва волочил ноги. Однако стоило ему добежать до железной двери возле окошка Йоко, как его шаг совсем замедлился. — Вы чем тут заняты?! — гаркнула Чие. Манабу попятился назад и отошел в сторону, пропуская бабушку. Дазай поскреб лохматую голову и начал бездумно ковырять землю носком сапога. — Ваши крики на всю улицу слышно! Работы всего на час, а торчите тут полдня! — Ага, на час. Как же… — пробурчал Осаму. Чие тем временем, все не прекращая причитать, зашла в курятник, оглядела внимательно обе комнатушки и сделала замечание по поводу неубранных скамеек, на которых остался помет. Мальчики молча слушали ее, не смея и рта открыть. Впрочем, уставшая от ссоры с Масами и долгих жалоб Йоко по поводу своей нелегкой участи, Чие пребывала в плохом расположении духа и выглядела вымотанной. Осаму пусть временами и злился на придирчивый и сварливый характер бабушки, часто принимал ее сторону. Особенно в ситуации с Масами. Как смела эта женщина так нагло разговаривать с его бабушкой? Мало того, Хибики никогда не принимал ее сторону и просто отмалчивался, так иногда велел Чие закончить все пререкания и отдать Масами этот чертов метр земли. Кому не было бы обидно на ее месте? Будь он чуть постарше, точно заткнул бы эту наглую хабалку! — Как закончите, покормите кур и приходите обедать, — закончила она и ушла, о чем-то мрачно задумавшись. Все веселье Манабу как рукой сняло. Следующие полчаса мальчики молча убирали хлев, а затем Дазай принес корм в старой железной баночке из-под масла и начал громко звать кур. На детский голосок резво сбежались курицы, утки, гуси и индюки. Чуя брезгливо, но с огромным чувством облегчения снял старый велюровый халат, небрежно забросил его на дверь курятника и устало сел на доски, крепко обняв Акадаму. — А чего эта утка не идет? — бросил Осаму и начал звать ее громче. Та, однако, не сдвинулась с места. — Сейчас решим, — деловито ответил Манабу. Оглядевшись, он поднял с земли камень, размером с его кулак, и, замахнувшись, швырнул вперед. Камень угодил прямо в цель, сломав утке шею. Дазай ошарашенно выронил банку с зерном, Манабу побледнел, Чуя же закрыл лицо руками и покачал головой.

***

Мальчики с волнительным ожиданием крутились вокруг небольшой ямы, поднимаясь на цыпочки, высоко вытягивая шеи и облокачиваясь друг на друга в попытках удержать равновесие. Мужчины закрывали весь обзор своими спинами, угрюмо столпившись вокруг свежевырытой ямы. Вот уже два часа не прекращались горячие споры о том, кому и сколько достанется воды, где народу проживает больше, из-за чего собираются огромные очереди. В раскопанной яме, прямо по мокрой желтой глинистой земле, пролегал полусгнивший черный шланг, который на перекрестке разбивался еще в двух направлениях. Одна тоненькая струя воды текла в местный родник, вторая же, гораздо толще и стремительнее, на соседнюю улицу. Вырыли перекресток с утра пораньше местные жители из-за огромного дефицита воды, вечно пустующих отсеков на роднике, где на протяжении почти недели одни водоросли плавали на дне и собирались огромные очереди по несколько часов. Первой пришла в ярость Юрико Марияма, а вскоре ее гнев подхватили и остальные женщины, уставшие коротать по полдня на роднике в жалких попытках набрать воды хотя в одну небольшую канистру. Каково же было удивление и негодование людей, стоило им увидеть, как много воды было перенаправлено на соседний родник, пока они подолгу стояли в очередях, глядя на скудную струйку толщиной с мизинец. Однако не прошло и получаса, как у перекрестка собралась огромная толпа, проживающая на обеих улицах, и разгорелись бурные яростные споры, медленно перетекающие во взаимные оскорбления и повышенные тона. — К чему вам столько воды?! — кричала Масами, уперев руки в широкие бока. — У вас-то людей немного, и этой струйки вполне хватает. А нежели нам отрежете, трудно представить, какие очереди соберутся! И как нам выживать? — Наглая дрянь! — гаркнула Чие. — Думаешь, у нас тут очереди меньше?! Люди неделями белье постирать не могут! Родниковые отсеки пустые, что даже водоросли внутри высыхают! А ты говоришь, зачем нам столько воды?! А мы не люди, по-твоему?! — Вам вполне хватает и того, что есть, — заступилась за Масами ее соседка Есико Кудо. — Тебе человеческим языком объяснили, что нас больше. А значится, нам вода нужнее! А нежели бы вы по ночам шланги в родниковые отсеки не бросали для откачивания воды, вам бы ее хватало на целый день! Сами в своей проблеме виноваты. Ищите этих умников и разбирайтесь! — Откуда тебе знать, что кто-то по ночам откачивает воду из родника? — фыркнула Акине. — И даже если так, это не вашего ума дело! Вода должна распределяться одинаково! — Откуда мне знать? — надменно усмехнулась Кудо и указала кривым мозолистым пальцем в сторону Мариямы. — Я своими глазами видела, как Юрико поздно вечером откачивала воду и поливала саженцы в своем саду! Вот причина пустых отсеков! — Закрой свою грязную пасть, Кудо! — огрызнулась Марияма. — У вас каждый третий по ночам откачивает воду для поливки сада или набирает свои огромные резервуары, а убирает шланги лишь под утро! Чего ж об этом умолчала, а?! Есико зло поджала губы. Ведь признайся она, что воды им хватает с лихвой и оба глубоких отсека заполняются всего за полчаса, ее точно разделят пополам. Дазай и Чуя стояли позади, внимательно слушая брань между женщинами и жадно запоминая каждое новое оскорбительное словечко, слетавшее с их уст. Не прошло и десяти минут, как к спору присоединилось еще несколько женщин и поднялся настоящий гвалт. Едва дело не дошло до драки, и мужчины наконец решили вмешаться. Первым терпение лопнуло у Хибики, и он жестко осадил Чие. Следуя его примеру, Даичи дернул супругу за рукав, вероятно, боясь раскалить и без того напряженные отношения между ними из-за куска земли. Одна Юрико Марияма продолжала ворчать, так как лишь ее супруга не было поблизости, и не каждый посторонний мужчина рискнул бы полезть в спор с этой грузной языкастой женщиной. Споры длились почти два часа. Копающие удрученно почесывали головы, глядя на два старых шланга в земле, зеваки молча курили и топтались на месте, женщины ненавистно косились друг на друга, бурча под нос. Чуя, слушая взрослых, все недоумевал, в чем камень преткновения. Почему нельзя поделить воду поровну? Какая разница, где людей больше, а где меньше. Очевидно, что так или иначе одна из сторон будет страдать, если оставить все как есть. — Брехня это все, что их больше, — прошептал Дазай, наклонившись к его уху. — К нам часто и с других улиц приходят за водой и постирать. Почему это никто не учитывает? Притом приносят на стирку целые баулы и выгребают всю воду… Чуя согласно закивал и прошептал в ответ: — Я на днях видел, как кто-то мыл коровьи потроха на роднике. И женщина явно была не наша. Зато какая вонь потом стояла. Осаму приложил ладонь ко лбу и взглянул на небо. Солнце стояло в самом зените. Пекло. Он чувствовал, как перегревается в теплой кофте и как пот стекает между лопаток, но так не хотелось терять время и бежать домой, чтобы переодеться. Слушать взрослых было куда интереснее. — Это все не очень правильно, — сказал Хибики, выкуривая за час третью сигарету. Он устало смотрел в яму, слегка сгорбившись, и держал грязную лопату свободной рукой. — Сами видите, какие у нас проблемы. Очевидно, тут уже кто-то копал прежде и перенаправил большую часть воды к вашему роднику. — Клевета! — возмутился Дземэй Одзава. Высокий дородный мужчина с пробивающейся в бороде сединой. — Тут проживает столько человек, а всех детишек и за час не сосчитаешь. Неужели никто не видел, как тут копают посреди ночи? Может быть, всего-навсего шланг, тянущийся отсюда к вашему роднику, чем-то забит. Водорослями, илом, корнями или грунтом. С чего мы должны делиться с вами нашей водой? — Во-первых, — спокойно ответил Хибики Дземэю, бросив окурок под ноги, — по ночам мы спим. А раскопанную землю видно невооруженным глазом. Тут много ума не надо. Во-вторых, не припоминаю, чтобы у вас воды было настолько много. Аж фонтан бьет размером с кулак. Все еще будешь твердить, что это не ваши проделки? У Одзавы тут же покраснело лицо и ноздри широко раздулись от гнева. Однако все еще помня о правилах приличия, он едва сдерживал гневные речи, рвущиеся из его уст. Казалось, он вот-вот прыгнет на старика с кулаками, выведенный на чистую воду. Может, он и был тем таинственным человеком, под покровом ночи перекопавшим землю? — Так мы тут до вечера простоим, — вмешался молчавший до этого Гоку. Чуя вытянул шею, услышав дребезжащий голос дедушки. — Решение одно. Берем лопаты, выкапываем трубу и проверяем. Если она не засорена, перераспределяем воду. Дзюмэй, ты ведь и сам понимаешь, что никто не согласится на ваши условия? Преступление налицо. Да и не вам решать, кому и сколько давать воды. Вы ею не владеете, чтобы тут распоряжаться и диктовать условия. Мало нас или много, значения не имеет. Все будет поделено поровну. Чуя восхищенно пихнул Дазая в плечо. — Слышал? Это мой дедушка! Спустя некоторое время толпа женщин начала медленно редеть, остались только любопытные детишки, мужики да бездельники, стоящие рядом, наблюдая за ходом работы. Осаму, лениво снующий вместе с Чуей возле мужчин, слушая их разговоры, приметил мелкую работу, тут же насторожился и дернул Накахару за рукав. Еще не хватало полдня прислуживать этим ворчливым старикам. — Может, пойдем отсюда? — Куда? — спросил Чуя, внимательно слушая разговор Хибики и Гоку о тракторах, словно что-то в этом мыслил. То ли ему нравилось делать вид, что он все понимает, то ли он и правда был ужасно любопытен и хотел знать все на свете. — Можно ко мне домой. Накахара резко вскинул голову. — Правда? — Ага… Если ты не против. Чуя солгал бы, сказав, что идея друга ему не понравилась. Ведь с тех пор, как они подружились, он много раздумывал о том, как выглядит комната этого мальчишки, однако стеснялся спросить напрямую и лишь строил догадки. Какая у него кровать? Много ли игрушек? В комнате светло или стоит полумрак? Правда ли, что у него нет ни компьютера, ни приставки? Как выглядит этот старый дом изнутри? Накахара сам не понимал, почему внезапное предложение вдруг вызвало у него такой восторг и нетерпение. Однако несмотря на распирающее любопытство, он состроил скучающее выражение лица и пожал плечами. — Пойдем. Все равно тут делать нечего. До родника копать и копать. Оба вошли во двор. Чие лежала под навесом, накинув на ноги старый вязаный кардиган и сердито беседовала с Йоко, сидящей у порога с костылем в руке. Низенькая дверца была приоткрыта, любопытные курицы так и норовили зайти внутрь, либо Акадама, гоняющийся за бабочками и птицами, пытался незамеченным прошмыгнуть мимо. Йоко отгоняла их взмахом руки, краем уха слушая причитания Чие и ее жалобы на супруга. — Эта мерзавка Кудо еще придет ко мне за услугой! — зло бросила она, насупив черные густые брови. — А ведь только недавно, когда ей нужно было тюки сена из сада до дома довезти на тракторе моего мужа, она была самой вежливостью. Двуличная гадюка! — Ты права, Чие, — как обычно, повторила Йоко, соглашаясь с каждым ее словом. — Очень подлый поступок. — А эта Масами! Еще хватает наглости пререкаться после того, как без спросу отхватила у меня кусок земли! — А что говорит Хибики на этот счет? — справилась Йоко, подняв голову. Ее старые костлявые руки и нижняя челюсть мелко дрожали, а маленькие затуманенные карие глаза, казалось, смотрят куда-то сквозь стену. — Ничего! — Чие раззадорилась еще сильнее. — Словно язык проглотил! Почему я должна решать эти вопросы, Йоко-сан? Это мужское дело, а не женское. Раз Масами так нужна моя земля, пусть купит ее! А этот дурак Хибики готов за просто так ее отдать! — Ты права, Чие, — ответила Йоко, толкнув костылем курицу с пятью цыплятами. Та нахохлилась и выбежала наружу. — Земля нынче дорогая. Осаму неловко затоптался на пороге, услышав разговор Чие и Йоко. Вероятно, услышал и Чуя. Он часто стеснялся несдержанного и вспыльчивого характера своей бабушки. Она не умела быть деликатной или подбирать правильные слова, чтобы ненароком не обидеть человека. Все, что у нее на уме, она говорила в лицо, ни с кем не пыталась быть вежливой и ни перед кем не пресмыкалась. Впрочем, за прямоту и твердость характера многие ее и уважали. Йоко, запоздало заметив мальчишек за своей спиной, улыбнулась, обнажив единственный целый зуб. — У нас гости? — Здравствуйте, Йоко-сан, — Чуя вежливо поклонился старухе. Чие подняла голову, посмотрела на мальчиков и легла обратно. — Мужики еще копают? — Да, — ответил Дазай, сбрасывая обувь. — Ничего, если мы посидим в комнате мамы? Чие махнула рукой и снова вернулась к жалобам. Осаму взбежал вверх по низенькой лестнице из бутового камня, и Накахара прошмыгнул следом. Едва перешагнув порог, он прикрыл дверь за спиной и остановился, разглядывая почти пустую светлую прихожую, отделанную железными полуметровыми бортиками и целиком застекленную выше. С левой и с правой стороны от двери висели две вешалки. Судя по вещам, одна принадлежала Чие, вторая Хибики. Впереди, под окнами, лежала длинная выцветшая подушка и несколько свернутых в рулон ковров. — Тут бабушка раскладывает горячий хлеб или перебирает что-то руками, когда на улице дождливо или холодно, — подсказал Осаму, заметив замешательство на его лице. — Идем. Еще одна дверь, и теперь Накахара оказался в широком зале. Темном, прохладном, где мебель все так же практически отсутствовала. Лишь с правой стороны стояли в ряд высокие тумбы, забитые внутри кастрюлями, холодильник, высокий железный горшок с апельсиновым деревом и какой-то огромный и с виду тяжеленный механизм с «вертушкой», обвитый проводами. Осаму, заметив, что тот пристально на что-то смотрит, поскреб голову. — Эта штука делает масло, — сказал он с неприязнью. — И надеюсь, она когда-нибудь сломается… — Почему? — Лучше не спрашивай, — ответил Дазай с тяжелым вздохом и наконец толкнул заветную дверь в комнату матери. Пошарив ладонью по стене, он ударил по выключателю, и спальня заполнилась тусклым желтым светом. Накахара, стоявший за его спиной, выглянул вперед и удивленно выдохнул. Это и есть его комната, подумал он с разочарованием и какой-то жалостью. Ничего здесь не говорило о том, что в комнате обитал ребенок. Разве что старая кроватка в углу комнаты, из которой он давно перерос, и картонная самодельная рама на столе с приклеенной к ней фотографией Юи. Пока Осаму, взобравшись на подоконник, открывал деревянные ставни, чтобы впустить немного солнечного света, Чуя подошел ближе к столу и, взяв раму в руки, принялся внимательно разглядывать ее. На фотографии Юи сидела за столом в белом халате с ручкой и журналом в руках, позади, в длинный ряд, стояли высокие железные стеллажи, обставленные разными препаратами. Фотография была приклеена наклейками к куску картона и неумело разукрашена разноцветными маркерами. Накахара перевернул раму и прочитал надпись на ней: Очень давно не видел маму. Надеюсь, она приедет в этом году. А пока продолжу любоваться этой фотографией. Моя мама самая красивая. Надпись была старая и потертая местами, видимо, оставлена давно и по ней много раз водили пальцами, порой не самыми чистыми. Чуя бросил взгляд на спину Осаму и вдруг почувствовал себя неловко, словно без спросу полез в чужую душу. Спешно поставив раму на место, он отошел на пару шагов назад и смущенно завел руки за спину. Тем временем комната заполнилась ярким дневным светом и Дазай спрыгнул с окна на пол. — Так получше, — произнес он, потирая ладони. — Неплохая… комната, — Накахара прикусил губу, боясь сказать лишнего. Взрослая кровать выглядела старой, а от подушек и одеял пахло сыростью. Между двумя окнами стоял узкий деревянный лакированный комод с высоким зеркалом. Перед ним три хрустальные вазы с искусственными тюльпанами и ромашками. С правой стороны висела цветастая шторка, а за ней находилась небольшая выемка, куда были сложены матрасы, одеяла и подушки. У противоположной стены стояла швейная машинка с наваленной горой одежды сверху и письменный стол с двумя стульями. — Отстойная, — сказал Дазай со смехом. — Давай без этой напускной вежливости, а? — Да-а, отстой, — тут же с облегчением согласился Чуя, чем вызвал еще больший смех у друга. — Это комната моих родителей. Я тут не живу. Только прибираюсь временами или коротаю время. С твоей, конечно, и сравнивать глупо. Чуя огляделся по сторонам и поскреб щеку. — Тут и заняться нечем… — Ну-у… — Осаму задумчиво накрутил локон на палец. — О! А хочешь поиграть на гармошке? — На чем? — переспросил Накахара, подумав, что ослышался. Но Дазай уже бросился к окну с закрытыми ставнями, отодвинул штору и явил ему самую настоящую гармошку, стоящую на подоконнике. — Отец купил ее много лет назад во время учебы. Бабушка говорит, что побренчал он на ней неделю и бросил. Наскучило. — Попробуешь поиграть? — Черт… конечно! — восхищенно выкрикнул Чуя, впервые увидев вживую гармошку. Инструмент оказался куда больше и тяжелее, чем он себе представлял. Осаму бережно спустил ее с подоконника, придерживая за ремни, и положил на кровать. Оба взобрались на нее, поджав ноги, а Нахакара, кусая от нетерпения губы, перетащил гармошку на колени, перекинул ремень через плечо и просунул обе руки под малые ремни. Его пальцы едва дотягивались до клавиатуры, и он едва ли видел, куда ими тычет. Дазай протер рукавом пыль с грифа и отсел немного назад, с улыбкой наблюдая за Накахарой. — Ты так нелепо выглядишь, — прыснул он. — Ой, заткнись, — заулыбался Чуя. — Просто надо привыкнуть. Почувствовать инструмент. Вот! — Ну, начинай, что ли… чувствовать. Накахара закрыл глаза, глубоко вдохнул и принялся играть. Дазай вдруг взорвался громким хохотом, и даже Чие и Йоко, перестав сплетничать, уставились на окно, откуда доносились ужасные звуки. Накахара, впервые в жизни взявший в руки не по размерам большую гармошку, едва справлялся с ее весом, а чтобы извлечь звук, растягивал мех и с трудом соединял обратно, тыча пыльцами на кнопки, до которых мог дотянуться. Промучившись около получаса, он с неохотой признал, что слишком неопытен хотя бы для сносной игры, однако интерес и упрямство все подхлестывали его, и оттого он промучил инструмент еще час, положив его на койку и играя на нем словно на пианино. Осаму молча наблюдал за ним, подперев голову рукой. Чего греха таить, сам он играл в точности так же. Впрочем, его интерес, в отличие от друга, иссяк всего после десяти минут игры. Не было в нем ни толики упрямства Чуя Накахары, опирался он лишь на сухие факты и действительность. — Все, сдаюсь, — Чуя откинулся на подушки и уставился в потолок, чувствуя неприятный осадок на душе из-за провала. — Попробую лет через десять, когда руки и пальцы станут длиннее. — Вряд ли через десять лет ты об этом вспомнишь, — Осаму, заметив картонную рамку на столе, едва заметно вздрогнул, сполз с кровати и незаметно запихал ее под школьные учебники, не подозревая, что был разоблачен с первых минут. Отчего-то он стеснялся своей сентиментальности, любви к матери и глупой надписи, оставленной под фотографией. — Если тебе интересно, тут еще есть виниловый проигрыватель. Чуя свесил голову с кровати, глядя на друга снизу вверх. — Шутишь? — Нет, — Дазай подошел к нише в стене, отодвинул плотную зеленую занавеску и, сев на корточки, выдернул из-под полки пыльный проигрыватель и две коробки виниловых пластин. Накахара открыл рот от удивления. Скатившись с кровати на пол, он подполз к Осаму и начал спешно вытаскивать одну пластину за другой. — Это же Мэйко Каджи! — воскликнул он. — Кто? — Дазай приподнял бровь, смутно вспоминая это имя. Кажется, о ней говорил Чуя, когда давал ему плеер. — Та самая, на которой ты мечтаешь жениться? — Она самая! — Чуя волнительно и почти благоговейно вытащил пластину и неумело вставил ее в проигрыватель. — И не мечтаю, а точно женюсь! — Но она будет уже совсем старая… — заметил он, шмыгнув носом. — А мне все равно. Я буду любить ее любой! Чуя лег животом на ковер и, подперев голову руками, начал слушать музыку, с улыбкой прикрыв глаза и медленно дрыгая ногами. Дазай молча глядел на виниловый проигрыватель, не испытывая ни толики восхищения Накахары. Песня самая обычная, даже нудная и затянутая, простой голос, от которого в сон клонит. Скука смертная. И что Чуя в ней нашел? Он молча лег рядом, опустив голову на согнутую руку, и долго разглядывал книги, лежащие на полке рядом с коробками от пластин. Те самые, что когда-то подарил ему Чуя. Дазай, обученный горьким опытом, прятал их в этой нише, подальше от глаз Манабу и его братьев. Эти ребята мастерски ломали и рвали все, что попадалось им под руки. И управы на них не было никакой. После четвертой проигранной песни Чуя наконец оторвал глаза от пластины и запоздало увидел свой подарок. — И как тебе эта нудятина? — он кивком указал на книги, но вдруг, заметив лежащую сверху толстую тетрадь, исписанную наполовину, необдуманно потянулся за ней. Осаму резко вскочил с пола и вырвал ее. — Тебе это читать нельзя! — Почему? — изумился Чуя. — Потому что нельзя читать чужие записи без спросу! — ответил он, став пунцовым. — Так это твой личный дневник? — спросил он с глупым выражением лица. — Нет, — сев на тетрадь, Дазай сложил на груди руки и громко фыркнул. — Там мой рассказ. — О-о! Тот самый? — Чуя, поленившись подняться, смешно покатился к нему и дружески шлепнул ладонью по бедру. — Разве мы не обсуждали его вместе? Чего стесняешься, если я и так все знаю? Дай почитать. — Там написано пока… не очень хорошо, — промямлил Осаму, чувствуя, как горят от стыда его уши и щеки. — А ты хотел во втором классе мировой бестселлер написать, что ли? — Нет! Я не прибедняюсь, говоря, что написано плохо… — Само собой будет написано плохо. С первого раза мало у кого получается. Тебе нужен свежий взгляд со стороны, дружище. Так ты поймешь, где твои слабые стороны и на чем следует делать акцент. Дазай, слегка засмеявшись, вытащил тетрадь и неохотно протянул ее. — Ладно. Но пообещай не смеяться. Чуя обхватил тетрадь с другой стороны и приподнял бровь, заметив, как хозяин все еще упрямо тянет ее назад, словно не желая расставаться. — Обещаю… попытаться. — И на этом спасибо, — он откинулся на ковер, широко распластав руки и ноги. — Если плохо написано, так и скажи. — Ага… — буркнул Чуя, уткнувшись глазами в тест. — А если язык тебе покажется скудным, не щади мои чувства. — Непременно. — А если сюжет… — Боже, заткнись и дай почитать! — Накахара раздраженно ущипнул его в бок и вернулся к тексту. Дазай обиженно надул щеки и, опустив голову на его спину, прикрыл глаза. — Все. Молчу.