Отрочество. Взросление. Любовь

Лето всегда заканчивалось в один миг, едва успев начаться. Только-только прорастала трава, зеленели деревья, высыхала земля, разъяснялось небо, птицы начинали свою трель в пять утра, стадо коров и буйволов, подгоняемое пастухом, проносилось вдоль улиц, приятная прохлада и свежий воздух, наполненный сладким ароматом цветения, заряжал радостью и бодростью на целый день. Веселые звонкие женские голоса на роднике, стрекот цикад, кваканье лягушек, первые лучи солнца, даже марево, поднимающееся от нагретой земли, — все это приносило душе покой и умиротворение. Но с наступлением осени приходила череда хандры. Некой лености, усталости и апатии. Небо становилось серым, невзрачным и унылым, словно мир накрывал огромный купол на несколько долгих месяцев. Каждый день моросил дождь, дул холодный ветер, листья стремительно желтели и медленно опадали на землю. Часто поговаривали, что рожденные весной или летом плохо переносят холода, да и вовсе не любят что осень, что зиму. Осаму в поверья не верил, да и вообще в подобные глупости, в большой степени понабравшись скепсиса у Накахары, и тем не менее сильно загрустил с уходом лета. Он любил солнце, тепло, чистое голубое небо и ясную погоду. Но нынче каждое утро моросил мелкий неприятный дождь, двор заполняли пожелтевшие опавшие листья виноградника, под ногами противно чавкала грязь и прилипала подошва, срывая обувь с ног. Каждый поход на родник из-за крутого склона превращался в пытку и испытание на стойкость «не свалиться, не поскользнуться, не испачкаться». С двумя большими канистрами, порой не самым легким ведром, сильно наклонившись вбок, он неторопливо поднимался наверх, цепляясь пальцами свободной руки за ветки забора или железную сетку. Мимо проезжали машины, обдавая прохожих грязью из-под колес, либо нервно буксовали на месте, застрявшие на крутом склоне. В воздух поднимался запах бензина и выхлопных газов, громкая брань водителя раздавалась из салона, мимо неторопливо брел скот кормиться куда-то в пастбища, пока трава не высохла, не пожелтела или не обросла колючими сорняками. Вся деревня, казалось, вымерла с приходом осени. Исчезли шумные вечера; любимые самодельные скамейки и пни, на которых каждый вечер сидели женщины, собираясь небольшими группами, чтобы пожаловаться и посудачить, теперь пустовали и гнили изнутри. На излюбленном месте мужчин, под огромным деревом старого тутовника, где ежедневно играли в гомоку, маджонг и шахматы, сейчас появилась огромная лужа, а все пинки и самодельную «столешницу» Хибики порубил пилой и сложил бревна под навесом. Пропала ватага шумных крикливых детишек, и улицы погрузились в тишину. — Двадцать тетрадей тебе хватит? — спросил Хибики, вытаскивая из старого потрескавшегося кожаного кейса тонкие тетради. Десять штук в клетку и десять в линию. Самые дешевые и невзрачные, что были на витрине у старика Бома. Разложив их на низеньком письменном столе, который старик когда-то выстругал специально для Осаму, он потянулся за тряпичным пеналом, затем вытащил несколько ручек, карандаши, ластики и точилку. — Книги вам раздадут в школе. Если что-то будет нужно, запиши и скажи мне. Не забудь. — Хорошо, — Дазай безрадостно взглянул на тетради и уныло повел плечом. Еще пару дней назад, отправленный Чие к Бому за порошками, он увидел их на прилавке и уже знал без всяких сомнений, что вскоре станет одним из их обладателей, и не прогадал. Хибики не видел смысла покупать дорогие тетради с яркими картинками на обложках и светлыми листами. Какая разница, на чем писать и на какой бумаге? Какая разница, простая ли ручка будет выводить иероглифы, или та самая, с разноцветными пастами, которую просили все детишки у своих родителей, или с пружиной и забавной игрушкой вместо колпака? Многого старик в силу преклонного возраста не понимал, либо просто экономил деньги, считая все эти побрякушки бесполезной тратой. Доля истины в его суждении была, однако никакой радости ребенку не приносила. Впрочем, Осаму знал. Он всегда настраивал себя на худшее и потому почти не был разочарован. И тем не менее каждый ребенок в глубине души ждет чуда. — Надень новые вещи, которые я купила для тебя вчера у Михо, — Чие подвернула сползший вниз рукав платья и, сдув седую прядь с лица, продолжила ловко раскатывать тесто. — Хорошо… — И ходи аккуратно, не пачкай! В сумку ставь только нужное, иначе снова поотрываешь ремни. После уроков сразу возвращайся домой, нечего шляться по улице с этим Макото и Синдзо. Учебный год не успел начаться, а Дазай уже ненавидел школу. Он не хотел видеть ни одноклассников, ни учителей и больше не испытывал прежнего волнения, что было у него в первом и втором классе. Он думал о том немалом пути от дома до школы и наоборот, который отныне ему вновь придется преодолевать и в дождь, и в мороз. О сменной обуви, которую придется таскать с собой, о криках, толкучке и беготне в коридорах. Надменных учителях, старой паршивой мебели, где все скрипит и ходит ходуном под задницей, о соседе, с которым его посадят, и новых вещах, которые он непременно испортит из-за своей невнимательности. Но больше всего он переживал о том, что отныне будет реже видеться с Чуей. Накахара учился дома, не переносил холода и сырости. И если еще летом Нанако как-то удавалось прогонять его на улицу, то сейчас все ее попытки будут тщетны и бесполезны. Заявиться к нему в гости самому Осаму никогда не хватило бы смелости, а Чуя, вероятно, и не подумает прийти сам, так как дома у его стариков не было ничего интересного, кроме гармошки и старого винилового проигрывателя. Конечно, Накахара мог бы заглянуть к другу просто так, а не в поисках развлечений, однако Осаму даже на секунду не допустил бы мысли, что кто-то может прийти целенаправленно повидать именно его. Подобное предположение казалось ему смешным, абсурдным и заставляло неистово краснеть, словно кто-то застал его за чем-то запретным. Да кому ты сдался, повторял он, вспоминая брошенные отцом слова, а порой и своими стариками. Говорила Чие, конечно, не со зла, и тем не менее ее высказывания что-то задевали в душе этого мальчишки. Он считал Нанако добрейшей старушкой, да, ворчливой порой, шутливой местами, но дружелюбной. Стоило ей увидеть Дазая, ее лицо озаряла улыбка, отчего тепло растекалось по телу. Когда она справлялась о его буднях и увлечениях, Осаму верил, что она не юлит и искренне заинтересована. Когда Дазай виделся с Огаем, тот трепал его по голове с отцовской нежностью, частенько откладывал дела, чтобы переброситься с мальчишками парой фраз и подразнить сына перед другом. Поначалу Осаму, слыша колкие ответы Чуи и то, как он нередко огрызается на отца, бледнел от ужаса, боясь, что за дерзость тот непременно получит оплеуху, однако Огай лишь посмеивался, а в его взгляде была неизменная любовь и теплота. Рядом с Кое у Осаму становилось тяжело на сердце. Он не привык проявлять чувства, так как рос в обстановке, где эмоции считались слабостью и недостатком, но рядом с этой ласковой женщиной, казалось, его тактильность и эмоциональность рвались наружу. Ему нравилось проводить с ней время, отвечать на ее вопросы, пробовать все сладости, которые она ставила на стол, жалуясь на привереду сына, который от всего нос воротит. «Дети считают взрослых занудами, — с грустью говорила она, присаживаясь рядом. Всего два-три вопроса, а они уже сердятся, елозят на месте и хотят скорее сбежать. А ты совсем на них не похож. Я правда тебя не утруждаю своими разговорами?» И тут Дазай начинал негодовать. Как подобное может утруждать или сердить? Как Чуя может жаловаться и быть чем-то недоволен, имея столь прекрасную любящую маму? Но всю картину любви, идиллии и уюта испортила Чие, грубо размазав все краски ладонью. «У тебя что, нет своего дома? — сказала она однажды, заметив, с какой прытью внук рвется к другу в гости и рассказывает о семье Накахар. — Думаешь, там тебе рады? Я Нанако знаю много лет, все эти улыбочки и доброжелательность — обычная фальшь и вежливость. На деле она та еще сплетница! А Кое от гостей супруга продыху нет с утра до ночи, с чего бы ей радоваться еще одному соседскому ребенку? Наивный дурак!» Осаму и был по-детски наивен, а после слов бабушки его точно ледяной водой окатили. И правда, с чего бы посторонним людям радоваться его приходу? А банальную вежливость он принял за нечто большее. И кого в этом винить, как не себя самого? С тех самых пор каждый порыв постучаться в ворота друга Дазай пресекал, вспоминая слова бабушки, а на предложения Чуи поиграть в его комнате и провести время за видеоиграми отвечал отказом, чувствуя себя полным дураком, так как прежде помчался бы сверкая пятками. Конечно, Осаму много переживал и был разочарован, однако мысли о Чуе вскоре оттеснило другое событие — первый учебный день. Это было мрачное утро, мелко моросил дождь и дул неприятный холодный ветер. Чие, уставшая от ранней утренней работы с домашним скотом, лежала на кровати под навесом, накрывшись старым халатом. Вскипяченное молоко стояло на плите, на столе — чистые стаканы, ломоть хлеба, вчерашний рис и холодная рыба, оставшаяся от ужина. Дазай, сонно потирая глаза, спустился с лестницы и рассеянно огляделся. Чие велела ему умыться, а затем позавтракать перед уходом в школу. Надев плоские тапки, он распахнул дверь и вышел во двор. Хибики стоял возле палисадника с сигаретой во рту и задумчиво обрезал кусты роз. — Доброе утро… — произнес Осаму и, не дождавшись реакции, подошел к умывальнику и поежился, как только холодная вода коснулась его рук. Под ногами чавкала грязь, гладкая подошва обуви скользила по мокрой земле, сверху медленно опадали пожелтевшие листья, напоминая о закончившемся лете. Наспех умывшись, Дазай вернулся под навес, налил себе горячего молока, посыпал его сахаром и долго сидел в одной позе, подперев голову рукой и уставившись в окошко, отстраненно помешивая молоко чайной ложкой. Вскоре с улицы стали раздаваться детские голоса. Взвалив огромные сумки на плечи, дети суетливо шли вдоль дороги, перевозбужденные и болтливые. Среди ребятни Дазай заметил Хотару и Наоки. Хотару была одета в голубое ситцетовое платье, костюмчик, белые колготки и черные башмачки. Ее волосы были собраны в две аккуратные косы и обвязаны красными бантами. На Наоки была белая рубашка, бежевый пиджак, брюки и лакированные ботинки. Он неторопливо ступал по камням, боясь запачкать обувь. У Осаму пропал аппетит при одной мысли, что почти целый год придется сосуществовать в одном классе с этой мерзкой девкой. И наверняка точащей на него зуб. Наспех переодевшись, он вынес на веранду новую обувь, сумку и сел, нехотя натягивая и медленно зашнуровывая ботинки. На следующий день Чие наверняка даст ему резиновые сапоги, а новую обувь надолго уберет, пока не закончится сезон дождей или зима. Все пытались произвести впечатление именно в первый учебный день, словно собирались не в школу, а на конкурс красоты или хвастовства. — Чего так долго копошишься? — спросил Хибики, стягивая с ног грязные резиновые калоши у порога. — Все соседские дети уже ушли. Не опоздаешь? — Нет. Я быстро хожу, — Дазай закинул рюкзак за спину и вышел во двор. — Сегодня у вас вряд ли будут уроки. Возвращайся сразу, как отпустят, — бросила ему вдогонку Чие. — Пойдем в сад дергать сорняки. Все трава ими покрыта. — Хорошо, — привычно ответил он и вышел на улицу. На душе у него лежала непонятная тяжесть. Все чаще он чувствовал себя столетним стариком, обессиленным, эмоционально выжатым и уставшим. Ему хотелось упасть в грязь лицом, прямо на этой дороге, и лежать неподвижно, словно камень, пока какая-нибудь машина не переедет его. Он искал смысл в том, что делает, искал смысл в своем существовании, причину, почему просыпается каждое утро, открывает глаза, дышит, ест, работает не покладая рук. Странные и опасные думы для столь юного ума. Но задумавшись о смысле жизни однажды, он уже не мог размышлять о чем-то другом. Прочитав чужие мысли в строках книг, услышав их из чьих-то уст, он и сам всерьез задумался о жизни. Есть ли у него цель, которой горит его сердце, как у Чуи Накахары, есть ли стремления, мечты? Чего он хочет? И сколько бы Осаму ни задавал себе этот вопрос, он не находил ответа. Единственное, чего ему хотелось, — это спрятаться под одеялом и заснуть. Вялость, апатия и постоянный упадок сил — словно стали частью его существования. Он раздумывал о том, что ждет его в школе, дома и вне двора. Лица «друзей», орущих в классе, бегущих наперегонки, мотающих круги вокруг парт и соревнующихся в силе. Девчонки займутся любимым делом — сплетнями и интригами, создавая кружки «дружбы», куда войти может только избранный. Учителя, столь же апатичные, раздраженные, с пропитыми, опухшими лицами, будут сидеть за столом и смотреть в окно, возможно, так же раздумывая о смысле жизни. Может, Хибики был прав, когда сказал, что он читает книги не по возрасту. Слишком много в них строк, вносящих смуту в его душу и неокрепший детский разум. Дазай высоко задрал голову и долго стоял на месте, комкая пальцами ремешки новой сумки. Время от времени его взгляд падал на высокий дом Накахар. Чуя наверняка все еще спит, а Огай уже весь в работе или наслаждается утренним кофе. Утро Нанако и Горо ничем не отличалось от утра Чие и Хибики. Старики вставали в рань, доили коров, чистили хлева, кормили живность и прогоняли скот. Встретившись глазами с Сайто, стоящим возле открытого окна, Дазай вздрогнул и быстро потопал вдоль дороги, чего-то испугавшись. Этот мужчина всегда вызывал у него странное чувство тревоги и желание держаться подальше. Вскоре он нагнал Хотару и Наоки. Эти двое стояли возле забора, терпеливо ожидая, пока Шима расправится со шнурками на ботинках. Ватанабэ глядел на них через окно, покуривая сигарету. Лицо у него с утра было красное и распухшее, словно он пил уже много дней. Не желая встречаться с ними, а тем более обмениваться какими-либо словами, Осаму резко свернул с дороги и пошел через кладбище. Рыхлая грязь тут же прилипла к подошве. Отломив прутик от дерева, Дазай упрямо брел вперед, время от времени останавливаясь, чтобы соскрести грязь и облегчить себе путь. Дорога до школы предстояла немалая.

***

— Я вас пока не знаю, — произнесла Хосино Тошиюки, раскладывая стопки книг на столе, — поэтому попрошу старосту раздать учебники самостоятельно. Новые достанутся лучшим ученикам, старые — отстающим в учебе. Надеюсь, это послужит для вас стимулом хорошо учиться. Кто из вас староста? Шин Мацумото, демонстративно скорчив недовольную мину, нехотя поднял руку. Но без сомнений, он был ужасно горд, что ему досталась подобная честь. Осаму мог прочитать это немое бахвальство на его лице, едва взглянув на него. Мацумото являлся внуком известного на всю деревню медбрата Шичиро, а еще по совместительству был родственником Хотару. Поэтому Дазай питал к нему некую неприязнь. Но не столько из-за родственных связей, сколько из-за надменного характера Шина. — Я! — он отодвинул стул, подошел к учительскому столу и сгреб в охапку сразу несколько книг. Ученики тут же оживились и начали негромко зазывать его, тыча на себя пальцем. И как Осаму и ожидал, Шин начал раздавать учебники не лучшим ученикам, а близким друзьям, родственникам, а после тем, с кем неплохо общался. Когда на его парту упала старая потрепанная книга, из которой сыпались страницы, Дазай бросил косой неприязненный на взгляд на Хосино. Ведь она могла просто проверить отметки учеников за предыдущий год и справедливо распределить книги. Он сжал кулаки, чувствуя поднимающийся внутри себя гнев, которому не мог дать волю. Брезгливо отпихнув от себя книгу на край стола, Осаму откинулся на спинку стула, краем глаза наблюдая, как довольная Хотару листает новый учебник, переговариваясь с подругой за партой. Даже Шиме, едва читающему по слогам, и то досталась почти новая книга. Так и пролетел целый час: в знакомстве с новым классным руководителем, распределении учебников и за бессмысленной болтовней. А под самый конец урока началось распределение учеников по партам. Дазай всегда мечтал сесть за последнюю парту. Детишек, занимающих места в конце класса, считали отстающими в учебе, дурачками и лентяями, а потому почти не уделяли им внимания. Осаму считал, что это прекрасный шанс, чтобы спрятаться от учительских глаз и заниматься тем, что ему по душе. Читать свои книги или писать рассказ. — Кто Осаму Дазай? — спросила Тошиюки, оторвав глаза от журнала. Дазай поднял руку и затаил дыхание. Ему не терпелось скорее узнать, куда посадит его Хосино. И судя по тому, какой драный учебник всунул ему Шин, несмотря на то, что он был одним из лучших учеников, путь за последнюю парту ему был выстелен красной дорожкой. Тошиюки несколько мгновений задумчиво глядела на его учебник, пожалуй, самый старый из всех, и негромко произнесла: — Сядь рядом с Шином. Осаму, уже решивший, что последняя парта в его распоряжении, поднялся, лучась радостью, но в последний момент, уловив смысл слов Тошиюки, замер в изумлении. Даже Шин поменялся в лице. — Что?.. — Тебе достался самый плохой учебник, — ответила Хосино, поправляя очки на носу, — будет лучше, если ты сядешь рядом с Шином. Он подтянет тебя в учебе. По классу пронесся детский хохот. Дазай и Мацумото беспомощно переглянулись. — Но… — Осаму, мне некогда спорить с каждым недовольным! Просто пересядь, — нетерпеливо отмахнулась Хосино. Дазай молча закинул вещи в сумку, обошел несколько парт и, вытянув стул, плюхнулся рядом с Шином. — Сам виноват, — буркнул он, заметив косой взгляд одноклассника. Он не питал неприязни к Мацумото, впрочем, как и тот к нему. Эти двое просто не общались, игнорируя существование друг друга. Вскоре прозвенел звонок, и Тошиюки, неловко собрав вещи, торопливо вышла из класса. Все повскакивали со своих мест и начали сбиваться в небольшие группы, чтобы обсудить пролетевшие каникулы, а кто-то убежал в столовую, проголодавшись всего через час. Краем уха Дазай услышал, что Хосина только-только закончила университет и они ее первый класс. Впрочем, по ее неловкости и нервозности нетрудно было догадаться. Да и выглядела она едва ли старше учеников выпускных классов. Эта новость всех взбудоражила, и при следующей встрече многие наверняка начнут вести себя более смело и нагло. Ведь прежний учитель, Йоичи Миято, никому не давал спуску, был строг и ворчлив, а из-за преклонного возраста склонен к старым методам воспитания. За непослушание он мог и оплеуху дать, и ключи швырнуть в болтуна. Тем не менее Миято Дазаю нравился, и из-за ухода старика он был немало огорчен. Полдня Осаму просидел за партой, скучающе листая новые учебники, пялясь в окно, на уныло моросящий дождь и серое небо. Один урок сменялся другим, не затихал шум вокруг, детский смех, класс наполнился разными запахами еды и сырости. Дазай, подперев голову рукой, рисовал на полях тетради, когда внезапно Шин слегка пихнул его в плечо и глазами указал на открытый учебник. — Ты уже решил этот пример? — Давно, — протянул Осаму, ни на миг не отрываясь от своего занятия. Шин попытался заглянуть в его записи, но ничего толком не разглядел из-за рукава. — И какой у тебя получился ответ? — спросил он, пытаясь придать голосу больше равнодушия. — Тридцать семь, — негромко произнес Дазай, лениво штрихуя нарисованный на полях тетради рыцарский меч. — Тридцать семь? У меня сорок шесть. Ты ошибся. — Может быть… — безразлично протянул он и пожал плечами. Мацумото нахмурился. — Дай-ка тетрадь. Хочу посмотреть, как ты решил. Дазай фыркнул и бросил на него косой взгляд. — Ты ведь сказал, что я ошибся. Зачем тебе мои записи? — Не вредничай! Дай посмотреть. Осаму молча подтолкнул к Мацумото тетрадь и вновь уставился в окно. В классе во время урока Аки Такады стояла гробовая тишина. Ее неизменно суровый вид, вечно сложенные за спиной руки, хмурое лицо и строгий серый костюм нагоняли трепет на ребятню. Иной раз кто-то и голову боялся поднять, когда Аки проходила мимо, либо сверлила всех холодным взглядом, сидя за учительским столом. Шин тем временем озадаченно скреб голову, рассматривая решение уравнения в чужой тетради. Он с неохотой принял, что из них двоих ошибшейся стороной был он, однако из-за гордости уже несколько минут метался между двумя желаниями: надменно кинуть тетрадь соседу обратно или обратиться к нему за помощью. — Это… — неловко заговорил он, потирая влажными пальцами лоб, — почему ты решил уравнение таким способом? — А? — Дазай оторвался от разглядывания погоды и взглянул на свою тетрадь, словно видел ее впервые. Вероятно, он о чем-то сильно задумался и какое-то время не мог сообразить, чего хочет от него Мацумото. Шин нервно поерзал, ожидая сарказм в ответ и колючие фразочки, наподобие «и это спрашивает у меня староста?», «разве не ты должен меня учить?» и так далее. — Так гораздо быстрее и проще. Смотри, — он взял карандаш в руку и подвинулся ближе к Шину. Тот какое-то время удивленно глядел на него, затем опустил глаза на тетрадь.

***

Он всегда был чрезмерно впечатлителен и обладал богатой фантазией. Каждый просмотренный фильм долго играл яркими красками в его голове, а порой оставлял неизгладимые впечатления. Осаму спал в одной комнате со стариками, а потому по вечерам тайком посматривал запрещенные фильмы, накрывшись одеялом. На смущающих моментах с поцелуями он сам честно закрывал глаза, сгорая от стыда, однако ужасы и прочие взбудораживающие жанры смотрел затаив дыхание. А стоило кому-то из взрослых пошевелиться или заговорить шепотом, он тут же жмурился, либо утыкался лицом в подушку, притворяясь спящим. Прежде частенько на обмане ловил его дядя Хаджиме, так как имел привычку ложиться рядом, поближе к телевизору, а матрас Осаму был единственным удобным местом на полу. Иногда Хаджиме в шутку принимался щекотать его или намеренно долго всматривался в лицо, ожидая, когда этот маленький лгунишка потеряет бдительность и откроет глаза, а временами он лежал молча, позволяя Осаму смотреть фильмы вместе с ним, несмотря на глубокую ночь. Старики же никогда не проверяли, спит Осаму или нет. И он, конечно, не упускал возможности посмотреть очередной ужастик, завернувшись от страха в одеяло, словно в кокон. На страшных моментах он вздрагивал, комкал пальцами подушку, либо зажимал уши, ужасно пугаясь резких звуков. Впрочем, любопытство Дазая имело дурные последствия. Он боялся темноты, подпрыгивал от малейшего шума, едва выключив свет в комнате, бежал из нее сломя голову, опасаясь, что кто-то схватит его за руку. Когда кто-то рассказывал страшные истории, он делал скучающее лицо, либо поднимал рассказчика на смех, однако в глубине души ему бывало отнюдь не до смеха. И вот, в одну из дождливых ночей он проснулся посреди ночи по нужде. В комнате стоял полумрак, и только через приоткрытую дверь пробивался слабый луч света. Спустив с головы одеяло, Дазай долго лежал на боку, нерешительно глядя на дверь и прикидывая, как долго сможет продержаться и не дотерпит ли дело до утра. Однако имея проблемы со здоровьем, которых он втайне стыдился, Осаму пришел к выводу, что не протерпит и часа, а потому, решительно сбросив одеяло, поднялся и вышел в коридор. Чие всегда оставляла для него включенный свет, но сложность заключалась в ином. Дверь закрывалась на тяжелый железный засов, а за ней находилась большая застекленная веранда с ночным горшком напротив входа. До выключателя Дазай не дотягивался, и единственным источником света был коридор. А потому каждый ночной подъем превращался для него в муку и испытание на храбрость. Старые изъеденные термитами доски на веранде скрипели под ногами от малейшего шага, ветер громко завывал, пробиваясь сквозь щели в деревянных рамах, в тени ему мерещилась застывшая фигура в черном, пристально глядящая на него залитыми кровью глазами. Часто на улице выли волки, раздавался скулеж и рычание, громко орали коты, либо что-то шуршало под окнами. И эта ночь не отличалась от прочих, разве что с вечера лило как из ведра, в небе громко громыхало, а время от времени яркая вспышка молнии освещала все вокруг ярким светом. Дазай вдруг застыл возле окна, услышав снаружи щенячий скулеж. Распахнув окна, он высунулся наружу, но едва смог что-то разглядеть в темноте. Собачья конура стояла ближе к палисаднику, а свет из коридора кое-как освещал веранду и стену подсобки напротив. Акадама обычно спал внутри конуры и редко выходил наружу по ночам, а потому Осаму убедил себя, что ослышался. Но едва он потянул ставни обратно, как тонкий жалобный скулеж повторился откуда-то со двора. Вероятно, Акадама испугался грома и сильного ливня, потому выбрался из конуры в поисках хозяина. Осаму испуганно переступил с одной босой ноги на другую и обхватил себя руками. По ночам становилось по-осеннему холодно. Он бросил быстрый взгляд на выключатель, затем на дверь, запертую на щеколду. Акадама, которому не было и пяти месяцев, все скулил и скулил, и его жалобное завывание в какой-то миг стало звучать как детский испуганный плач. Дазай, объятый страхом ночи, все метался между желанием бежать обратно, юркнуть в теплую постель и отворить дверь, выйти под навес, а оттуда во двор, отыскать перепуганного щенка, приласкать, успокоить и вернуть в конуру. Но чем он сам отличался от него в этот миг? Бледный, трясущийся от страха, раздираемый чувством жалости и эгоизма. Ведь ничего с ним не случится за ночь, подумал он, чувствуя, как начинает кружиться голова от одной мысли выйти в темный двор. Утром он обязательно напоит его молоком, прижмет к груди и принесет в конуру что-нибудь теплое и мягкое. Убедив себя, что ничего с Акадамой страшного не случится, Дазай пулей умчался обратно и юркнул с головой под одеяло. Полчаса он метался на матрасе, объятый тревожными чувствами, но усталость взяла свое, и вскоре он заснул.

***

С тех пор, как начался учебный год, Чие стала будить его раньше на целый час, и всякий раз минуты подъема превращались для него в пытку. Однако больше он боялся снова уснуть и навлечь на себя гнев бабушки, а потому скатывался с матраса на пол и уже, начиная промерзать, нехотя открывал глаза, мелко дрожа от холода. Это утро ничем не отличалось от предыдущего. Моросил мелкий дождь, а небо казалось почти черным из-за туч. Погода совсем не располагала к хорошему настроению и бодрости. Мало того, едва открыв глаза, он вдоволь наслушался бранной речи Чие о том, какие молодцы соседские детишки, что ни свет ни заря уже на ногах, помогают родителям с домашним скотом. Не то что он, соня, лентяй и проныра. Тем не менее в пять утра Осаму никогда не видел соседских детей, потому что те мирно посапывали в своих теплых постелях. Кое-как одевшись, он распахнул окна, сложил постель и спустился под навес. Кровать Чие пустовала, вероятно, она все еще находилась в хлеву. На плите стояло горячее вскипяченное молоко, а на столе — два немытых стакана и ломоть хлеба. Почувствовав запах сигаретного дыма, Осаму выглянул наружу и увидел Хибики, мрачно стоящего напротив палисадника с сигаретой во рту и опущенными в карманы руками. — Осаму, уже проснулся? — произнес он, заметив внука. — Твой щенок умер. Дазай вмиг поменялся в лице, и всю сонливость как рукой сняло. — Что?.. — наспех надев первые попавшиеся тапки у порога, он выбежал во двор. Скользя по грязи, Осаму подбежал к палисаднику и застыл, увидев возле деревянного заборчика крохотное окоченевшее тельце, лежавшее в грязи. Хибики выдохнул облако дыма и равнодушно перевернул его ногой. — Наверное, ночью испугался грома и вылез из будки. Или просто замерз насмерть. Дазай нащупал рукой стену и облокотился об нее, чувствуя, как немеет затылок от ужаса и земля уходит из-под ног. Еще недавно он ласково прижимал Акадаму к груди, трепал рыжую кучерявую шерстку, терся носом о теплый щенячий живот и смеялся. Теперь же он лежал в грязи, бездыханный и неподвижный. Как, должно быть, ему было страшно прошлой ночью. Как отчаянно он искал хозяина, жалобно скуля и мечась под ливнем по темному двору. Дазай глядел неотрывно на черные щенячьи глаза, которые еще вчера смотрели на него с обожанием, на маленькие подушки лап, с которых даже не успел сойти розовый пигмент, на его мордочку, короткий хвостик, который ходил ходуном при одном его появлении, на рыжую мордочку с засохшей на ней грязью. Каждая минута превращалась для Дазая в ад. Ему казалось, словно кто-то воткнул нож в его сердце и злобно ковыряет им, пронзая его тело все глубже и глубже. Однако несмотря на весь ужас и боль, он почему-то не плакал. Сухие, без единой слезинки карие глаза неподвижно смотрели на мертвое животное. Хибики, бросив окурок на землю, взял вилы, прислоненные к стволу виноградной лозы, и грубо поддел ими щенка. Чие вошла во двор, на ходу стягивая грязный рабочий халат. Она открыла ворота и посторонилась, пропуская супруга. — Куда дедушка его несет? — спросил Осаму. Чие пожала плечами. — Выбросит куда-нибудь в канаву или перекинет в чужой огород. Куда еще. Ты позавтракал? Пора уже и в школу собираться. — Нет еще, — Дазай сбросил обувь и зашел под навес. — Сначала переоденусь, потом поем. Спустя час с улицы стали раздаваться детские голоса. Все сонные и невыспавшиеся брели вдоль дороги, обхватив руками лямки тяжелых рюкзаков. Не столь нарядные, как в первый день, одетые в простые одежды и обутые в резиновые сапоги. Кто-то держал зонт над головой, кто-то бежал, накинув капюшон, а кто-то шел неторопливо, обвязав голову обычным пакетом. Дазай молча поднялся из-за стола, сполоснул грязные стаканы, накинул сумку на плечи, обулся и вышел, бросив дремлющей на кровати Чие: — Я пошел. По пути ему встретился Шима, и всю дорогу он рассказывал о том, как накануне отец позволил ему впервые зарезать петуха. Пятиминутное действие он возбужденно описывал почти полчаса, красочно рассказывая о том, как придавил птице крылья, что на миг даже услышал их хруст, как держал ноги петуха, выщипывал торчащие перья с шеи, а затем ловко провел ножом и отрезал ему голову. Шима смеялся, рассказывая, как петух, оставшись без головы, еще несколько минут бегал по двору, заливая все кровью. Дазай молча кивал, за весь путь не проронив ни слова, но вскоре их нагнал Макато, и Шима не преминул пересказать всю историю и ему. Макото, как и ожидалось, взбудоражился, а затем начал сокрушаться, так как ему нож даже в руках держать не позволяют, не то что петуха резать. Время в школе пролетело так же, как и вчера. Один урок сменялся другим. На переменах все собирались в группы, играли в салки, бежали в столовую, либо качались на стульях, рассказывая остальным, как провели каникулы. Дазай несколько часов просидел в одной позе, подперев голову рукой. Шин Мацумото время от времени странно косился на него, но молчал вплоть до последнего звонка. Заметив, что класс опустел, а Дазай все так же сидит за столом, неподвижно уставившись в одну точку, он звонко щелкнул пальцами перед его носом. — Эй! Уроки закончились. Так и будешь сидеть? Осаму перевел на него взгляд, затем обернулся и, увидев пустой класс, начал медленно собираться. Шин, нахмурившись, сложил на груди руки. — У тебя что-то случилось? Ты чего такой заторможенный сегодня? — Все в порядке, — он поднялся и закинул сумку на плечо. — Увидимся завтра. Мацумото громко фыркнул ему в спину. Добравшись до дома, Дазай неторопливо толкнул ворота и зашел во двор, низко опустив голову. Он старался не смотреть вперед, и тем не менее ненароком мазнул взглядом палисадник и стенку подсобки, возле которой еще утром стояла собачья конура. Издав странный звук, он забежал под навес и, увидев чужую женскую обувь у порога, еще сильнее пал духом. Дазай ненавидел гостей. Особенно тех, что приходили к Чие. Эти женщины ничего не знали о тактичности и при одном его появлении принимались с любопытством расспрашивать о Якумо, Юи, разглядывать его, словно дикого зверька, сокрушенно качать головой и причитать о его нерадивой мамаше. «Якумо такой, потому что Юи его испортила». «Если муж пьет и поколачивает жену, то проблема в ней. Значит, делает что-то не так». «Хорошо, что ты забрала внука к себе, Чие. Юи совсем не умеет воспитывать детей. Пусть он живет у тебя. Повзрослеет, а потом, гляди, и женится на нашей, деревенской. Не то мода сейчас пошла на городских выскочек». Осаму эти речи неистово злили, и тем не менее он вежливо молчал, понимая, что, огрызаясь на старух, лишь сильнее раздувает пламя и выставляет Юи в дурном свете. Как бы сильно ему ни хотелось проигнорировать гостя, в знак вежливости он был обязан хотя бы зайти и поздороваться. Дазай неторопливо поднялся на веранду, зашел в коридор и встал напротив закрытой двери, прислушиваясь к голосам внутри. Их было не два, а целых четыре, и один из них принадлежал Чие. Она в который раз рассказывала о Масами и ее супруге Даичи, нагло отхвативших у нее кусок земли. Женщины кто удивленно, кто возмущенно ахали и наперебой советовали не спускать этой дряни Масами с рук подобную наглость. А Чие, судя по тому, как изменился ее голос, заступничеством гостей была весьма довольна. Осаму вошел в спальню Юи, устало бросил рюкзак на пол и взял с кровати домашнюю одежду, небрежно брошенную утром на подушку. На миг его взгляд упал на зеркало, и он застыл, с отвращением разглядывая свое отражение. — Ничтожество… — прошептал он, хлопнув рукой по выключателю.