Отрочество. Взросление. Любовь

***

Будь смелее, говорит он постоянно, не упускай шанс, не думай о том, что будет после, следуй за мечтой.

Чуя все так же смотрит на мир через призму собственного восприятия, не понимая, что мы живем в двух разных мирах.

Он словно аристократ, кричащий гладиатору с трибуны амфитеатра: «Выше нос».

Осаму Дазай

18 лет.

— Ты с тех пор как в школу начал ходить, совсем позабыл обо мне. Повстречался со старыми друзьями, и все. Чуя Накахара больше не нужен? Его голос звучал одновременно обиженно и с легким укором, однако смешинки в глазах выдавали его веселость и простое желание немного поязвить и повредничать. Прошло целых четыре дня с начала учебного года и их последней встречи. Прежде они каждый вечер виделись на улице, теперь же постоянно моросил дождь, поднимался туман и погода сделалась по-осеннему холодной и неприятной. Негде было присесть, поговорить или даже случайно столкнуться. Осаму уходил в школу рано утром, а часы его возвращения домой выпадали на время обучения Чуи. Дважды он принимал попытку повидать друга, и оба раза не заставал его дома. То Чие водила Осаму с собой по огородам после школы дергать сорняки, либо Хибики забирал внука чинить заборы, разгромленные за ночь чужим скотом. Работы и дел было невпроворот, а свободные минуты он проводил уткнувшись в учебники. Не то чтобы Дазай был прилежным учеником, однако сидеть в теплой комнате, обложившись книгами, было куда приятнее, чем в дождь и слякоть волочиться в огород, куда идти не меньше часа, а затем работать до вечера, не разгибая спины. С тех пор как не стало Акадамы, Осаму заметно переменился. И без того редкая улыбка напрочь сошла с его лица. В школе он был мрачным и неразговорчивым, а иногда — раздражительным и вспыльчивым. Казалось, он может мгновенно перейти от полной апатии к агрессии. Прежде его не беспокоили мелкие ссоры и насмешки окружающих. Однако теперь даже случайный толчок в плечо мог вывести его из себя. — Чуя Накахара носа из дома не сует, как же мне с ним повидаться? — ответил Дазай, бросив на землю мокрую палку, которой еще минуту назад яростно колотил бревно. Чуя приподнял бровь. Время было вечернее, и встреча их оказалась спонтанной. Осаму вышел на улицу, устав от очередного гостя Хибики, «оказавшего старикам услугу» за деньги и теперь выпивавшего за его счет, Чуя же заметил его с палкой в руках, случайно выглянув из окна. Бросив все дела, он сразу выбежал на улицу, однако холодный настрой друга его озадачил. — Чтобы увидеть меня, достаточно прийти в гости… — Чуя подобрал палку и начал разглядывать разорванную кору на ней. — Что случилось? — Ничего. — Ну начинается… — он швырнул палку через дорогу и, удовлетворенно хмыкнув, когда та вонзилась в землю, словно копье, стряхнул пыль с ладоней. — Я ведь не слепой. Вижу, что ты какой-то странный. Говори в чем дело! — буркнул Накахара, топнув ногой. Из-за мокрых опилок под ногами его гневный жест выглядел со стороны не так грозно, как ему хотелось бы. Дазай улыбнулся, молча разглядывая его внешний вид. Привыкнув к деревне, суровым дорогам, погоде и его жителям, одеваться он стал проще. Никаких лакированных ботиночек, бабочек на шее и подтяжек. На нем были обычные спортивные брюки, белая футболка, и черная ветровка накинута сверху. Заметно отросшие волосы касались рыжими кончиками его узких плеч и падали в глаза. Чуя по привычке зачесал их пальцами назад, обнажив лоб и ясные голубые глаза. — Не подумал, что у человека просто может быть плохое настроение? Не всегда должна быть причина. — Ха! — усмехнулся Чуя, опустив руки в глубокие карманы брюк. Мелкий дождь прозрачными каплями собирался на его волосах и плечах. Густой туман медленно рассеивался, и даже одинокий луч солнца пробился сквозь черные тучи. — А говорят, у меня тяжелый характер, — он вынул руку и раскрыл ладонь. — Помнишь, что это? Дазай вздрогнул, увидев длинный шрам на его ладони, и неосознанно сжал свою, в точности с таким же порезом. — К чему этот вопрос?.. — неловко спросил он, отвернувшись. — Мы поклялись друг другу в вечной дружбе во-о-н на том кладбище, — Накахара повернулся и указал пальцем на длинный холм, испещренный полуразрушенными могильными плитами и косыми деревьями. — Значит, для тебя это пустой звук? — Нет! — тут же воскликнул Осаму, неосознанно сделав к нему пару резких шагов. — Просто… — он поморщился, затем поджал губы, взглянув на соседний огород напротив дороги, куда пару дней назад Хибики, насадив на вилы, безжалостно швырнул тело мертвого Акадамы. — Дружба не должна работать… так. — Как? — спросил Чуя. — Когда один постоянно утешает другого… Я чувствую себя каким-то паразитом! Накахара удивленно приоткрыл рот, затем озадаченно поскреб затылок. — Только ты мог такую чушь сморозить, — прыснул он, совладав над смятением.— С твоих слов, дружба — это давать кому-то эмоциональную поддержку взаймы? Сегодня утешили меня, значит, завтра твоя очередь, так? А если у меня все хорошо? Как же быть? — Потешаешься? — Да, потешаюсь, — ответил Чуя, схватив его за запястье. — Если когда-нибудь мне будет плохо, я уверен, что ты придешь мне на помощь, — прошептал он, приблизившись к его лицу вплотную. Осаму ойкнул, но вместо того, чтобы отпрянуть из-за смущающей близости, уставился в его глаза. Решительные и полные уверенности. — Но сейчас помощь нужна тебе. — Я… — он слабо дернул рукой, затем покорно опустил ее и свесил голову, — ценю нашу клятву. Дорожу ей гораздо сильнее, чем ты можешь представить. Но откровенничать и говорить по душам мне тяжело. Хоть убей, не могу. Словно… словно какой-то барьер внутри, понимаешь? Откровенничают и жалуются только женщины и девчонки, а я… — Кто сказал тебе подобную ересь? А мы что, не люди? — перебил его Чуя полным возмущения и негодования голосом. — Никогда не переживаем и не грустим? Не испытываем чувств? Иди-ка за мной! Знаю я один действенный способ. Два противоречивых чувства вспыхнули в этот миг в его душе. Он хотел вырвать руку и бежать домой. Ведь с самого детства его учили тому, что мужчина не должен проявлять слабость. Не должен плакать, жаловаться и обязан стойко сносить все невзгоды и трудности. Якумо нередко отвешивал ему оплеухи, стоило Осаму всхлипнуть в его присутствии либо посмотреть «тем самым взглядом», который приводил его в ярость — плаксивым и напуганным. Два года назад он заставил его нарядиться в женские одежды, и несколько часов, вплоть до самого вечера, мальчишка провел в углу комнаты, сидя коленями на рисе. Якумо, заядлый пропойца, вояка и тиран, не терпел какой-либо эмоциональности от сына. Он не умел говорить и договариваться, а потому послушания добивался грубой силой, запугиванием и черной руганью. И потому, когда теплая ладошка Чуи Накахары обхватила его запястье, он испытал парализующий страх, словно за его спиной выросла тень отца, готовая убить его за простое прикосновение. Однако шаг за шагом, словно деревянное пугало, медленно превращающееся в человека, Осаму неуверенно и скованно переставлял ноги, позволяя вести себя в чужой дом. Он глядел растерянно, опасливо и робко; смотрел то на рыжую макушку, то на руку, крепко сомкнувшую пальцы на его запястье, но все продолжал бороться. Не так яростно и не с такой охотой. Но едва пройдя всего пару метров, он остановился и вновь принял попытку вырваться, вспомнив отца, нередко дававшего ему женские имена и заставлявшего откликаться только на них. — Я в порядке. Правда. И вообще, мне пора домой, — протараторил он. — Отпусти. Накахара обернулся и смерил его с ног до головы хмурым взглядом. Он чувствовал, как Дазай дрожит, видел, как сильно он побледнел, словно тот вел его не поговорить, а на прилюдную казнь. Почему он постоянно такой дерганый, подумал он, глядя на карие глаза, бегающие в панике по сторонам. Впрочем, Огай как-то говорил ему быть с этим ребенком помягче. Чуя посыла не понял, да не понимал и сейчас, однако в глубине его души поднималось странное и неизведанное прежде чувство, желание позаботиться и сберечь. Эти глаза, огромные, перепуганные и полные страдания, нервозность и худощавость, тщательное продумывание каждого слова, нервное потирание ладоней друг о друга — все это вызывало в нем сострадание, словно перед ним находился бездомный запуганный щенок. Прочитай Осаму его мысли, убежал бы, раз и навсегда положив крест на их дружбе, так как жалость к себе он ненавидел и презирал, вдоволь наслушавшись от надменных взрослых «проникновенных и сочувствующих» речей. Никто не осуждал Якумо, не говорил о том, какой этот человек пьянчуга и монстр, злые женские языки были горазды лишь Юи мешать с помоями, обвиняя ее в неудачах мужа. И зачастую Дазай краснел от злости, не имея возможности заступиться за мать, так как тут же получал от стариков по губам за дерзость либо насмешливые фразочки от гостей о невоспитанности и дурной крови. — Отпущу, когда придем. Тебе волю дай, пропадешь еще на неделю. Чуя с трудом тащил его вдоль дороги, скользя по мокрой земле. Вновь поднялся туман, и в небе прогремел гром. Курицы, вжав головы в плечи, прятались от дождя под брюхом массивного быка, привязанного к яблоне в саду. Он лениво жевал траву, время от времени подергивая длинным заросшим хвостом с рыжими завитками. На улице не было ни души — все попрятались по домам. Лишь на дороге и кладбище сновали редкие буйволы, пытаясь ухватить длинными шершавыми языками низкие ветки деревьев. Время от времени мимо проезжали машины, обдавая грязью из-под колес редкую траву, растущую вдоль обочины. Женщины, натянув пакеты на головы, устало брели к роднику, прижимая к боку огрубевшими руками таз с грязным бельем и моющие средства. Птицы, нахохлившись, сидели на ветках деревьев и прятались под крышами домов, вздрагивая от грома и редких вспышек молний. Чуя толкнул свободной рукой дверь и вошел во двор. Капли дождя с кончиков рыжих волос стекали на плечи ветровки, рука, крепко сжимавшая чужую, заметно похолодела. Климат в деревне был куда суровее, чем его в родной Йокогаме. Чуя солгал бы, сказав, что не скучает по городской жизни. Однако совесть не позволяла жаловаться, как ему опостылела жизнь в деревне. Он скучал по друзьям, ровным дорогам, шуму города, пиццериям, кофейням, автоматам для развлечений, куда любил ходить после уроков и тратить свои карманные деньги. Он скучал по школьному звонку, очередям в столовой, любимым магазинчикам с комиксами и играм. В деревне же не было ничего, местные детишки жили другой жизнью и предпочитали иные развлечения, казавшиеся Накахаре либо дикими, либо скучными и унылыми. — Отца сегодня нет дома, — сказал он зачем-то, сбрасывая обувь на пороге. — Уехал по делам. Мама второй день мучается от мигрени, а бабушка сейчас, наверное, спит. У нее в дождливую погоду всегда колено ноет. — А дедушка и дядя? — справился Осаму, аккуратно убрав грязные резиновые сапоги в обувницу. — Деда в зале смотрит телевизор, а дядя редко из своей комнаты выходит. Вместе они прошли уже знакомый холл и коридор. Из гостиной доносился заглушенный голос ведущего популярного телешоу и мужской храп. Краем глаза за приоткрытой дверью Осаму заметил толстого белого кота, спящего на подушке возле плиты, подложив лапы под голову. Чие редко пускала Кумо в дом, а ночью и вовсе бедолагу прогоняли через окно. Впрочем, она не была настолько уж бессердечна, и в холодную зиму кот целыми днями спал на коврике возле дровницы, а ночи Кумо проводил в хлеву, на чердаке, греясь между тюками сена. — Долго еще будешь держать меня за руку? — спросил Осаму, поднимаясь по лестнице вслед за Накахарой. — Тебе некомфортно? — ответил он, преодолев последнюю ступеньку. — Нет. Не знаю. — Вот и не возмущайся, — Накахара прошел по коридору, еще крепче сжав его руку, отворил дверь и вошел в свою комнату, затащив вслед за собой Дазая. Тот застыл на пороге, так и не заметив, как ослабла хватка на его запястье, а затем и вовсе исчезла. Он был здесь во второй раз и вот уже дважды терял дар речи от красоты комнаты и удобств внутри. Разве это не рай для ребенка? Глаза Осаму восхищенно бегали от компьютера к приставке, от игрового кресла к открытой коробке в виде пиратского сундука, внутри которого лежали разные игровые консоли, тамогочи, наушники, картриджи, дискеты и провода. На его кровати легко уместился бы взрослый, а у противоположной стены были расставлены удобные кресла и диван, ковер на полу, на котором и поспать не грех, столь мягкий и приятный на ощупь. А книги? Так много книг! Читал ли он каждую из них или просто собирал, стремясь быть похожим на отца? И, имея все это, Чуя восхищался каким-то виниловым проигрывателем? Гармошкой? А ведь Осаму тогда всерьез подумал, что в кои-то веки смог впечатлить его. — Чего ты там застыл? Проходи. Чуя небрежно задвинул ногой под стол пиратский сундук, схватил плед, аккуратно сложенный на подоконнике, и сел на ковер, прислонившись спиной к дивану. — Что ты делаешь? — удивился Дазай. — Просто подойти и сядь рядом. Накахара стянул влажную ветровку, бросил ее в сторону и встряхнул головой. Осаму сел рядом, положив ладони на согнутые колени, и вопросительно посмотрел на него. Не успел он и рта открыть, как Чуя взмахнул широким пледом и укрыл их обоих. Все вокруг резко погрузилось во тьму. Чуя хихикнул и громко шмыгнул носом. — Мой папа часто так делал, когда я не хотел говорить с ним. Ну, знаешь, всякое в школе бывало. Слово за слово, там и драка. И не всегда выходишь в ней победителем. Иногда рубашку порвешь, иногда сумку, а порой и по носу получал. — Что?.. — Дазай резко развернулся и, нащупав накахаровские плечи, опустил на них ладони. — Тебя били в классе? — Что значит били? — оскорбился он. — Говорю же, обычная мальчишеская драка. Им тоже неслабо прилетало. Только вот родители, не зная всей картины, видели только ушибы и порванные вещи. Думали, что надо мной издеваются. А я тоже дурак, чем больше расспрашивали, тем сильнее злился и уходил в себя. И вот отец как-то пришел ко мне, сел на ковер, хлопает по полу и говорит: «Подойди». — Чуя улыбнулся. — В следующий миг он накрывает нас одеялом и такой: «В темноте разговаривать куда проще, когда не видишь лица собеседника». И он был прав. На время я даже забыл, что рядом сидит мой отец. Разговорился так, что даже лишнего выболтал. Дазай с легкой улыбкой подумал о том, насколько открытым и простым человеком был Чуя Накахара. Все его эмоции, будь то радость, злость или раздражение, легко читались на лице. Казалось, он не способен на тайную ненависть, не говорит гадости за спиной и никогда не притворяется. Дазай вдруг задумался: имеет ли он право находиться рядом с таким человеком и дружить с ним? Не заразит ли он его своим пессимизмом и мрачными взглядами на жизнь? В темноте он повернул голову, пытаясь разглядеть улыбающееся лицо своего друга. — Акадама умер, — сухо произнес он, радуясь тому, что не видит, как сползает улыбка с его лица. — Что?.. — спустя секунды молчания хриплым голосом переспросил он. — Как… умер? — Ночью. От холода, — безучастно ответил Дазай, карябая большим пальцем торчащие заусеницы у ногтя. — Или от страха. Гром был сильный и ливень. Повисла тишина. Руки Накахары, державшие плед, медленно опустились. В коридоре раздался скрип открываемой двери, а затем глухой стук костыля о деревянную лестницу. Это Сайто спускался на первый этаж, держась за гладкие перила и тяжело ковыляя тростью. В доме Накахар было непривычно тихо. Из-за тумана и мелкого дождя, моросящего целый день, всех словно окутала легкая дрема. Дазай с удивлением подметил, что расстроился, распознав кривую походку Сайто. В душе он надеялся, что шаги принадлежали Кое или Огаю. — Но… почему ты так равнодушен? — Он бы все равно умер рано или поздно, — Дазай сбросил одеяло и поднялся. Яркий свет резко ударил в глаза, и оба поморщились. — Мне правда пора идти. Еще увидимся.

***

Наконец-то спустя неделю проливных дождей и холода выдался солнечный день. Дазаю казалось, словно сырость за прошедшую неделю пропитала его кости насквозь. Вернувшись со школы, он долго просидел на заднем дворе, греясь под осенними лучами солнца и раздумывая о скором возвращении Хаджиме. Разговор Чие и Хибики он слышал вскользь и тем не менее догадался, что старики намерены вернуть загулявшегося сына домой. Уехав пару месяцев назад на заработки, тот и думать забыл о стариках, ждущих его в маленькой деревушке. В письмах он писал, что денег, полученных на стройке, едва хватает на пропитание и аренду, однако двое юношей, разделявших с ним комнату какое-то время, вернулись неделю назад с немалой суммой на руках. Тут-то старики окончательно уверились в своих догадках, что Хаджиме долгое время водил их за нос, не желая возвращаться в деревню. На следующий же день Хибики написал длинное письмо, в котором просил сына незамедлительно вернуться, иначе он самолично приедет за ним в Йокогаму. Угрозы старика подействовали сразу, и Хаджиме, обычно тянущий с ответом, ссылаясь на отсутствие времени, незамедлительно выслал ответное письмо, в котором обещал вернуться уже на следующей неделе. Настроение Чие заметно улучшилось после радостной вести, и весь день улыбка не сходила с ее лица. Осаму же тайно лелеял надежду вернуться домой в Йокогаму и наконец воссоединиться с матерью. На следующий день, после получения весточки, Дазай узнал еще одну новость, которая сильно ошарашила его. Чие и Хибики собирались справить приезд сына, зарезав старую корову, которой перевалило за четырнадцать лет. Гретта была любимицей Осаму. Высокая, рыжая, своенравная. Порой он говорил с ней, делился разными историями из жизни, жаловался, когда совсем припекало, а иногда воодушевленно рассказывал придуманный им сюжет будущей книги. Ему казалось, что Гретта особенная. Не такая, как все коровы в хлеву. Было в ее больших черных глазах что-то осмысленное, словно Гретта понимала его и слушала, даже когда лениво жевала сено, отгоняя хвостом надоедливых мух. И у Хибики поднимется на нее рука? Неужели старики не привыкли к ней и не полюбили ее за четырнадцать лет? И тем не менее, вопреки надеждам Осаму, спустя неделю настал тот злополучный день, которого он боялся с тех пор, как услышал разговор стариков. Гретту вывели во двор, затянув на ее мощной шее джутовую веревку. В назначенный день собралось на заднем дворе дома немало народу. Так уж в деревне было принято — когда резали крупный скот, собирались все соседи и за помощь получали неплохой кусок мяса. Выходной день с самого утра выдался теплым и солнечным. Грязь подсохла, а вчерашний вечерний ветер отогнал тучи, и теперь в небе можно было наблюдать лишь редкие серые облака, застывшие на одном месте. Дазай, прислонившись спиной к яблоне, наблюдал за взрослыми, молча карябая пальцем кору дерева. Среди собравшихся мужчин он узнал супруга скандальной Акине, имени его он не запомнил, хоть и слышал несколько раз. Он сидел на сыром бревне, вертя в руках старый точильный камень. Чуть поодаль полусидел Гоку, дед Чуи, и разворачивал из свертка огромные сверкающие ножи. Один из них точно был не меньше сорока сантиметров. Като, некогда подаривший им Акадаму, привязывал Гретту к дереву, переговариваясь с Хибики и Шичиро. Мужчины спорили о том, как положить корову на землю и привязать копыта, чтобы она не брыкалась. Дазай бросил быстрый взгляд на Гретту. Она тяжело дышала, а в глубоких черных глазах затаился страх, словно она понимала, что проживает последние минуты своей жизни. Мимо Дазая вдруг, хохоча, пронеслись Манабу, Тору и Ютака. Шинджу привела с собой всех детей и спустила их, точно диких волчат. Хибики несколько раз пытался приструнить непоседливых внуков, но его авторитета хватало не больше чем на десять минут. Чиаса, единственная девочка в их семействе, сидела в женском коллективе, напротив матери, пытаясь играть в благоразумие и зрелость. Однако выдавали ее веселые искорки в глазах и улыбка, которую та пыталась прятать. В принципе, Чиаса всегда была смешливой и импонировала Осаму, в отличие от ее братьев. — Эй! — крикнул Манабу, после того как его отчитали в очередной раз, встал рядом с Осаму и пихнул его в плечо. — Видел, как коров режут? — Нет, — сухо ответил Дазай. — А зря. Захватывающее зрелище. А я уже рассказывал тебе, что резал петуха? — Да. — А как он носился по двору без головы? — Да. Манабу покосился на него. — Ты чего такой злой? Запор, что ли? — посчитав свою шутку забавной, он засмеялся, но, не увидев реакции, скорчил недовольную мину. — А хочешь над Чиасой поиздеваться? Она там, под навесом сидит. Строит из себя взрослую. Говорю, идем играть с нами, а она мне отвечает, мол, пора взрослеть, Манабу. Я в ваши детские игры больше не играю. А знаешь, чего она вдруг зазналась? Соседи приходили на днях договариваться о свадьбе. — Что? — Дазай наконец повернулся к Манабу. — О какой свадьбе? Она же еще ребенок. — Да не сейчас! Когда повзрослеет. Слово хотели взять, и все. А Чиаса теперь строит из себя… Тьфу! Аж стукнуть хочется. Тем временем мужчины повалили Гретту на землю. Испуганная корова начала сопротивляться, пытаясь встать на ноги, но кто-то из них навалился на нее, прижимая ее шею и голову к земле. Гретта тяжело задышала, с ужасом озираясь по сторонам, а затем издала странный, нехарактерный для нее звук. — Гоку-сан, затяните сильнее правую ногу, — попросил Като, опускаясь с ножом на колено. Старик поднял концы джутовой веревки и грубо потянул на себя, придавливая копыто к земле. Хибики и «муж Акине» уже заканчивали обвязывать ноги со своей стороны. Теперь Гретта лежала на боку, глядя прямо на колено Като перед собой и сверкающее под солнечными лучами лезвие длинного ножа. — Ну, с богом! — произнес Като и, прочитав шепотом молитву, провел ножом по мускулистой шее Гретты. Корова резко встрепенулась, громко и жалобно замычав. Грубая джутовая веревка впилась в кожу от сильного натяжения. От звуков, вырывавшихся из ее горла, кровь стыла в жилах. Шичиро навалился сверху, боясь, что она вот-вот вскочит и побежит, вырвав из земли деревянные крепления и столб, подпиравший летний навес с одной стороны. Манабу ахнул, увидев кровь, брызнувшую фонтаном из шеи коровы. В его глазах застыл ужас и неподдельный испуг. — Черт! — выругался Като, отпрянув назад. — Нож тупой! Принесите новый! Дазай, став бледнее, чем лист бумаги, смотрел, как дергается в болезненных судорогах несчастное животное. Кто-то кричал рядом, суетливо носился вокруг. Со всех сторон доносились злые и раздраженные голоса и споры. … Осаму… Осаму! — Осаму! Осаму, черт бы тебя побрал! Ты оглох?! — рявкнул Хибики. — Беги к бабушке и попроси у нее другой нож! Живее! Ноги понесли его быстрее, прежде чем смысл слов полностью дошел до него. Перепрыгнув через ведра, тазы и расстеленную для разделанного мяса клеенку, он сбежал вниз по небольшому склону, резко затормозил внизу, схватившись за металлическую сетку, чтобы не удариться лицом о стену жилища Йоко, и выскочил на передний двор. Под навесом сидели Чие, Шинджу, Йоко, Нанако и Чиаса. Женщины что-то активно обсуждали, но, увидев перепуганное лицо мальчишки, замолчали. — Дедушка попросил другой нож, — дрожащим голосом произнес Дазай. — Зачем ему другой нож? — спросила Чие, торопливо поднимаясь на ноги. — Тот не режет. — Боже мой… — прошептала Нанако. Осаму промолчал. Чие вытащила из ниши в стене нож, завернутый в старую выцветшую газету, покрытую жирными пятнами, и передала внуку. Тот сразу же умчался обратно, боясь даже подумать о том, какие муки сейчас испытывает Гретта, лежа на земле с отрезанной наполовину головой и истекая кровью. Вернувшись, он передал нож Хибики, и старик, нетерпеливо потеснив Като в сторону, избавил несчастное животное от мук. Гретта издала предсмертный звук, полный облегчения, и застыла с открытыми глазами. Не прошло и минуты, как все вокруг завертелось. Началась беготня и суматоха. Подошли женщины с ведрами и тазами в руках и нацепив на себя огромные длинные фартуки. Мужчины неловко и позабытыми за время движениями разделывали мясо, удрученно обсуждая скот, прошлогодний урожай и недостаток сена на зиму. Хибики бросал большие куски мяса на клеенку, Чие же хватала его и раскидывала по тазам и ведрам, расставленным рядом. Спустя около получаса в приветливо распахнутые ворота дома начали заходить люди. Гретта была крупной коровой, и от продажи ее мяса можно было выручить неплохие деньги. Кто-то придирчиво разглядывал предложенный кусок мяса, кто-то выбирал сам среди разложенного на клеенке, а кто-то и вовсе не утруждался, во всеуслышание объявив, что целиком доверяет выбору Чие. И как тут подсунешь плохой товар, где кости да жилки? А кто-то деловито влился в круг работающих мужчин и, достав охотничий нож, начал помогать с разделыванием туши, на ходу объясняя, как правильно резать поперек волокон, чтобы оно не стало жестким. Этого мужчину звали Ивакура, и, казалось, не было на свете того, чего бы он не знал. У Ивакуры был заготовлен ответ на любой вопрос, да и физически он был сложен прекрасно, что позволяло ему взяться за любую тяжелую работу, не боясь потянуть спину. Этот человек был любимчиком женщин и негласно объявленным врагом мужчин, так как жены часто ставили его в пример во время ссоры или спора. И те, не на шутку обозлившись, принимались распускать сплетни о нем не хуже женщин. Ивакура вернулся в деревню к своим старикам четыре года назад, пять лет проработав преподавателем в Токийском университете, а потому долгое время был объектом страстных обсуждений. Говорили, что его уволили за пьянство, а затем пошла молва, что он бежал, заделав ребенка студентке, вскоре начала распространяться новая история о том, что Ивакура любит мужчин, а потому и не женился в свои-то тридцать лет. Однако правда была куда скучнее и проще. Ивакура вернулся из-за престарелых родителей, которые больше не могли справляться с хозяйством и землей. Привыкшие к своему жилищу, построенному когда-то собственными руками и непосильным трудом, они ни под каким предлогом не соглашались переехать к сыну в Токио, считая этот город слишком большим и шумным для тех, кто уже одной ногой в могиле. А не женился Ивакура по простой и банальной причине — он был романтиком и в свои тридцать лет все еще верил, что однажды встретит ту самую. Дазай, прижавшись спиной к дереву, внимательно разглядывал этого мужчину, усердно вспоминая все сплетни, которые слышал о нем. У Ивакуры был благородный вид. Он был среднего роста, слегка бледноват, волосы иссиня-черные, вьющиеся, глаза то ли карие, то ли болотного цвета, за толстыми линзами очков было не разглядеть. Его руки, красивые и ухоженные, погруженные в брюхо Гретты, сильно отличались от загрубевших рук остальных мужчин. Осаму коротко засмеялся, подумав, что этот городской всезнайка в какой-то степени оправдывает слухи о себе. Патлы на голове, руки, не видавшие физического труда, внешний вид… Ей-богу, кто приходит в такое место в белой рубахе и классических брюках? Манабу, глядевший в этот миг на двоюродного брата, хитро подмигнул ему и, бросив ухмыляющийся взгляд на Ивакуру, изобразил неприличный жест. Дазай прыснул. Иногда этот парень умел быть смешным. — Осаму! — нетерпеливо рявкнул Хибики, видимо, звавший его не в первый раз. — Что с тобой сегодня такое? Говорю, убери ненужные ножи. Отнеси их Чие. Пусть вымоет и уберет. — Хорошо, — Осаму отлип от дерева, к которому прижимался с тех пор, как зарезали Гретту. Народу вокруг стало еще больше. В воздухе витал запах сырого мяса, крови и дыма от костра. Над большой белой клеенкой громко жужжали мухи, норовя сесть на разделанную тушу. Като, ответственный за взвешивание мяса, раздраженно отгонял их рукой, а затем вновь утыкался глазами в цифры на весах. Голова Гретты лежала на сухом сене возле забора, и черные широко распахнутые глаза облепляли мухи. Дазай, не сводя с нее глаз, небрежно схватил окровавленные ножи за лезвия, и вдруг резко вздрогнул, почувствовав, как чья-то теплая рука коснулась его запястья. Он повернул голову и увидел Ивакуру. — Не хватай ножи за лезвия, парень. Они острые, можешь пораниться. — Скажите это Гретте, — зло ответил он, выдернув руку. Манабу, следивший за ними, хихикнул.

***

По прошествии суток Манабу настолько вжился в роль, что разыгрывал сцену между Дазаем и Ивакурай с мастерством, достойным профессионального актера. Чиаса, строившая из себя взрослую со вчерашнего дня, едва сдерживала смех и желание присоединиться к всеобщему веселью, но, вспоминая, что она особа почти окольцованная, быстро цепляла на лицо маску надменности и строгости. К счастью, ее младшие братья не были обременены моральными устоями, а потому вовсю хохотали над артистичностью старшего брата. И чем сильнее и громче они смеялись, тем больше выделывался Манабу, придумывая сцены, которых и в помине не было. Дазай наблюдал за ним с кислой миной, чувствуя отвращение от того, что даже в шутку его причисляют к списку «нездоровых мужчин». Однако сколько бы он ни просил Манабу прекратить свой спектакль, тот лишь распалялся сильнее. Впрочем, что взять с этого человека, лишенного здравого смысла? — подумал он спустя некоторое время и решил просто игнорировать его. Если не подливать масла в огонь, рано или поздно он угаснет. И Дазай оказался прав. Как только прекратилась бурная реакция со стороны Осаму, Манабу с сожалением завершил свою недолгую актерскую карьеру. Новый день был ничуть не спокойнее предыдущего. Людей поубавилось, однако одна Шинджу со своим немалочисленным семейством с утра создавала ажиотаж в доме. Тору и Ютака без устали с самого утра носились по двору, играя в рыцарей с найденными среди хвороста кривыми палками. Чиасу посадили за стол, всучив ей в руки железную мясорубку и два огромных таза, полных мяса. Шинджу и Чие ушли на родник чистить потроха, и Дазай был рад, что эта участь обошла его, так как помнил идущее от них зловоние. — Почему мы должны мыть посуду? — пожаловался Манабу. — Это бабское дело. — Он сидел на корточках, лениво и небрежно полоская посуду в воде. Дазай, скривившись от боли, принялся массировать пальцами одной руки поясницу, пока второй отмывал засохшую кровь с подноса. — Лучше бы посадили делать фарш. Тут-то мужская сила нужна! — Замолчи и мой посуду! — гаркнул Хибики, стоявший за их спинами все это время. Дазай прыснул и начал активнее натирать губкой поднос. Манабу что-то обиженно пробубнил и почти целый час просидел с хмурой миной. Когда Хибики наконец отошел, он бросил тряпку в окровавленную воду и поднялся, вытирая мокрые руки о кофту. — Ты куда? — спросил Дазай. — Отлить, — проворчал Манабу. — Если думаешь, что я перемою всю посуду, пока ты будешь сидеть в туалете, то глубоко заблуждаешься. — Да за кого ты меня принимаешь?! — возмутился он. — Приду я, приду! Манабу не было почти полчаса, и, когда он вернулся, на его лице застыла маска загадочности. Дазай приподнял бровь, молча наблюдая за ним. Тот определенно ждал наводящего вопроса, чтобы разразиться длинной тирадой, но Осаму не хотел идти у него на поводу. Подвернув рукава кофты, он поднял губку со дна тазика и продолжил мыть посуду, не обращая внимания на брата, сверлящего его нетерпеливым взглядом. — Да ладно! Спроси у меня, что случилось! — воскликнул он. — Что случилось? — без интереса справился Дазай. Манабу медленно обошел его и присел на колено. — Кто-то… оставил черкаши на стене, — произнес он тоном, словно кто-то украл Мону Лизу из Лувра. — Ну да, конечно… — Осаму закатил глаза и вернулся к работе. И чего он ожидал от этого придурка? — И все?! И это вся твоя реакция? Я сказал — кто-то оставил… — Я слышал! И что с того? — Как — что? — фыркнул Манабу. — Я собираюсь вычислить преступника! Дазай засмеялся. — А если это кто-то взрослый? — Нет… — Манабу потер скулу. — Слишком низко. — Низко для… взрослого? — Да нет же! След, говорю, на стене расположен низко. Это точно кто-то из нас… — сложив руки за спиной, он начал задумчиво ходить кругами. И так, завершив актерскую карьеру, Манабу вступил в ряды детективов. Спустя пятнадцать минут все выстроились в саду, в трех шагах от старого деревянного туалета — Чиаса, Тору, Ютака и Осаму. Манабу расхаживал перед ними, деловито заложив руки за спину. Все четверо молчали, терпеливо ожидая, когда тот заговорит. Дазай время от времени поглядывал на задний двор, боясь, что Хибики вернется, или еще что хуже — Чие с Шинджу. Бабушка точно разозлится, увидев гору грязной посуды и недокрученный фарш. Впрочем, с коровьими потрохами они задержатся надолго, а Хибики, пригубив с утра спиртного, залез под трактор, приодевшись в старую рабочую форму. Он часто занимался его починкой, когда нервничал, ждал чего-либо или просто хотел поразмыслить в тишине. Сейчас же, вероятно, причиной было долгожданное возвращение Хаджиме, отношения с которым у Хибики были натянутыми. — Итак… — начал Манабу, продолжая расхаживать вперед-назад со сложенными за спиной руками. — Кто-то из вас сделал это! — Он остановился и указал пальцем на стенку туалета изнутри. Все четверо озадаченно переглянулись, а на лице Чиасы промелькнуло отвращение. — А я тут зачем? — возмутилась она. — Затем, что ты тоже под подозрением! — он прикусил тростинку и хмыкнул, внимательно всматриваясь в лица собравшихся. — Вчера вечером, когда я заходил отлить, в туалете уже не было ни бумаги, ни воды! А перед сном здесь побывал каждый из вас! Вы все подозреваемые! — Постой-ка, — с усмешкой бросил Дазай. — Значит, и ты подозреваемый. Сам ведь сказал, что пришел, а тут ни воды, ни бумаги. Может, это ты и вытер задницу об стену, а обвиняешь нас. — Вот именно! Вот именно! — воскликнули Чиаса и Тору одновременно. — А ну-ка заткнулись! — разозлился Манабу. — Стал бы я в таком случае искать виновника? Чиаса! Пошла и встала у стенки! Живо! — Не буду! — она упрямо топнула ногой. — Что за детские выходки? Вот узнает мама и точно тебе оплеуху даст! Манабу подошел к ней вплотную и упер руки в бока. — Вот узнает твой женишок, чем ты в туалете занимаешься, так сразу отзовет свое предложение, — произнес он, сощурив глаза. — Но это не я! — воскликнула она беспомощно. — Тогда тебе нечего бояться, верно? Чиаса громко выдохнула и, грубо отпихнув Манабу, зашла в полуразвалившийся деревянный туалет и прислонилась спиной к задней стенке, брезгливо отгоняя летающих над головой мух. Три пары глаз напряженно уставились на полосу на стене, и даже сама Чиаса с отвращением опустила глаза. — Это не она, — заключил Дазай, давя смех. — Я с самого начала это говорила! — вспылила Чиаса, отряхивая подол длинной юбки. — Стала бы я делать что-то настолько мерзкое. Это, скорее, в твоем духе. — Я твой старший брат, если забыла! — Да пошел ты! — Чиаса бросилась вон из сада, однако Манабу успел догнать ее и в последний миг влепить затрещину, прежде чем она закрыла дверь. Тору и Ютака разразились хохотом. Драки и пререкания между ними были в порядке вещей. Нередко они всем скопом бросались на бедную Чиасу, а иногда вся троица оборачивалась против Манабу. Правда, тот раскидывал их, словно щенят. Порой драки переходили в крики, болезненные взаимные тумаки и слезы, и тут прибегала Шинджу, сжимая в руке длинный тонкий прутик. — Дура! — крикнул он ей в спину, а затем вернулся к парням. — Осаму, ты следующий. — Серьезно? — усмехнулся Дазай, будучи выше Чиасы почти на голову. — Эй, мы же договорились. Проверку проходят все. Иначе объявлю тебя главным засранцем, — пригрозил он. — А знаешь, черт с тобой, — Осаму махнул рукой, зашел в туалет и встал у стены, брезгуя целиком прислониться к ней. Манабу зашел следом и сел на корточки, с легким прищуром пожевывая тростинку во рту. Дазай закатил глаза. — Ну? — Да, это не ты. Слишком высокий. Ютака, твоя очередь. Ютака был мальчишкой семи лет, кареглазый, худощавый и единственный светловолосый в семье. Шинджу любила его больше всех, хоть и повторяла частенько на обиженные выпады детей, что не разделяет их и любит одинаково. Однако разделение все же было. Шинджу гордилась тем, что родила мальчика столь непохожего на остальное семейство, и потому Ютака возглавлял список ее любимчиков. Второе место, из наблюдений Осаму, занимал Тору. Внешность у него была заурядная, зато он был трудолюбив и послушен. А третье и четвертое место делили между собой Чиаса и Манабу. Ютака тем временем зашел в туалет и, широко улыбаясь, плотно прислонился спиной к пыльной деревянной стенке. Оставленный «ночным преступником» след был выше на пару сантиметров. Манабу махнул рукой и кивком головы велел Тору занять место брата. Но тот вдруг замялся… На лице Дазая медленно проступила улыбка. В то же время Манабу, сохраняя серьезное выражение лица, повторил приказ. — Брат, понимаешь… — нерешительно заговорил Тору, покраснев с головы до пяток. — Вчера было темно. И… я побоялся идти сюда снова, поэтому… — Поди-ка сюда, — Манабу позвал его повелительным жестом, едва давя смех, но Тору, напротив, попятился, зная, что простой затрещиной не отделается. Рука у старшего брата была тяжелой. — Ослушаться меня удумал? — Прости! — крикнул Тору и дал деру со всех ног. Дазай и Ютака покатились со смеху, представляя, как Тору посреди ночи со спущенными штанами терся задницей о пыльные доски. И повезло ведь, что занозу не занес. Впрочем, Осаму мог понять его страх. Идти было далеко, да и освещения не было никакого. Ночная нужда всякий раз превращалась в испытание на храбрость. Внезапно с улицы донесся шум мотора. Кто-то остановил автомобиль прямо перед домом. Спустя еще мгновение стали слышны мужские голоса и звонкий смех Шинджу. — Дядя Хаджиме! — воскликнул Дазай и с поразительной быстротой покинул сад, оставив Ютаку и Манабу в недоумении.