Отрочество. Взросление. Любовь

***

Лица у всех в комнате были мрачные. Чие молча штопала брюки Хибики, косо поглядывая на настенные часы. Время перевалило за пять вечера. За окном мерно падал снег, заметая чищенный только утром двор. Под окнами сновали куры и два оставшихся гуся с прошлого лета. Хибики давно точил на них зуб, так как они каждый раз выдергивали подкладки из-под двери подвала, из-за чего он всего за ночь заполнялся водой, что было опасно для старого дома, идущего трещинами. Один из гусей громко плескался в воде, хлопая белыми крыльями и отбивая клювом тонкий слой льда вокруг деревянной бадьи. Из хлева иногда доносилось мычание коров и кошачье шипение повздоривших котов на чердаке. Осаму сидел на подоконнике, временами бросая странные взгляды на мать. Юи приехала в деревню на утреннем автобусе, однако радость Дазая омрачал вновь загулявший отец, оставивший супругу, едва они вышли из автобуса. Злость Чие на невестку ощущалась и без слов: об этом говорили плотно сжатые губы, хмурый взгляд, резкие движения и раздражённые вздохи. Очевидно, она сердилась, что Юи, вопреки ее просьбам, вновь приехала в деревню с Якумо. Но стоит ли винить Юи в проступках мужа? Разве он когда-либо считался с ее мнением? А скажи она, что ему родная мать не рада, унесла бы она ноги целыми? Дазай негодовал, почему Чие злится на его мать, прекрасно зная, какой человек ее сын. Или то просто желание выплеснуть гнев на того, кто слова не скажет в ответ? — Он не сказал, куда пойдет? — подала она наконец голос. Юи убрала с лица тёмную прядь волос, оставив на щеке след от муки. — Сказал, что хочет навестить друзей. Где-то месяц назад мы случайно встретили Миядзаву на фермерском рынке. Он пригласил Якумо на свой день рождения, — ответила она, отложив скалку в сторону. Осаму какое-то время глядел на ее щеку, а затем перевел взгляд на экран телевизора. Когда-то он не задумываясь подошел бы к матери, чтобы стереть муку с ее лица, теперь же его сковывала какая-то неловкость, словно напротив сидел дальний родственник, а не родная мать. Не было прежнего восторга от ее присутствия, неотъемлемого желания ходить за ней по пятам, рассказывать обо всем на свете, желания взять ее за руку, рассмешить или вызвать улыбку. Осаму, глядя на Юи, чувствовал лишь усталость. Каждое расставание с матерью заканчивалось для него огромным потрясением, слезами, громкими криками посреди улицы и мольбами забрать его с собой. Юи, с первым рассветом покидая дом, никогда не оборачивалась и не подавала виду, что слышит за спиной ребенка, истошно зовущего ее до потери голоса. И в какой-то миг Дазай смирился. — Почему ты не отговорила его? — проворчала Чие, грубо вывернув брюки супруга. — Знаешь ведь, как он себя ведет, когда напьется! Кто его будет успокаивать, когда Хаджиме уехал? Хибики? — Как я его отговорю, мама? — в который раз устало ответила Юи, раскатывая лепешку на круглой деревянной доске. — Он взрослый человек и не терпит, когда с ним спорят. Вы постоянно упрекаете меня за приезд Якумо, но он и ваш сын. — А ты его жена! — гаркнула старуха. — Ты его распустила! Он не был таким до вашей свадьбы! Юи, поджав губы, склонила голову, не проронив ни слова. Ее худые руки, которые только что раскатывали тесто, мелко задрожали, и по щекам покатились слезы. Осаму ошарашенно уставился на мать, а затем резко спрыгнул с подоконника и встал перед ней, широко расставив руки, словно пытаясь защитить ее. — Хватит во всем винить мою мать! — крикнул он, зло глядя на бабушку. — Отец всегда был таким! Не смей обвинять ее в вашем промахе! — Осаму, не надо… — взмолилась Юи, схватив его за край кофты. — Вы и сами это прекрасно понимаете. Но вам нужно кого-то ненавидеть и упрекать! Разве мало того, что она живет с этим человеком, который бьет ее и постоянно унижает! Стыдно должно быть вам за то, что вы воспитали и вырастили такого ублюдка! — Осаму! — ужаснулась Юи. — Ах ты паршивец! — рявкнула Чие и вскочила с подушки, схватив скалку, лежащую на скатерти. — А ну иди сюда! Вдруг все застыли, услышав громкий стук в железные ворота. Дазай его не спутал бы ни с чем другим. Так громко, напористо и агрессивно колотил двери лишь его отец. Юи, побледнев, протерла руки о передник, Чие же, бросив скалку, вышла из комнаты, переменившись в лице. — Не иди… — произнес Дазай, схватив Юи за руку. — Я должна, — она торопливо сжала его холодную ладошку в ответ и отстранилась. — Не выходи, спрячься где-нибудь. Если твой отец спросит, я скажу, что отправила тебя в магазин. Когда дверь за Юи захлопнулась, Осаму прижался к ней ухом, нервно карябая ногтем отслаивающуюся краску. Раздался рассерженный голос Хибики, а затем Чие. Старуха предложила сыну лечь спать, из-за чего тот разозлился еще сильнее. Из его уст начали вырываться столь непристойные слова, что даже Дазаю стало не по себе. Якумо, судя по поведению, времени у Миядзавы зря не терял эти два дня. Смешав в себе все спиртные напитки, казалось, он тронулся умом. Его крики отчетливо было слышно в дальней комнате, где прятался Осаму. Якумо бил вещи, переворачивал мебель, даже колотил руками стены из самана, проклиная своих родителей и супругу. — Вы все… твари! — закричал он, разбив кулаком окошко в подсобке. Юи вздрогнула от испуга. Пыльное битое стекло посыпалось на землю, а несколько маленьких осколков застряли в его руке, однако Якумо словно и не чувствовал боли, поглощенный неконтролируемым гневом. — Мне все рассказали! Все! — Он поднял окровавленную руку и показал пальцем сначала на Чие, затем на Хибики. — Вы видеть меня не желаете! Просите Юи не приезжать со мной, так ведь? — Кто тебе такое сказал? — спросила Чие, нервно теребя фартук в руках. — Какая тебе, блять, разница? — гаркнул он и, схватив железный горшок с мандариновым деревом, швырнул его на землю. Куры, гуляющие по палисаднику, испуганно закудахтали и начали биться о металлическую сетку, пытаясь перепрыгнуть через нее. — Якумо! — закричал Хибики. — И ты еще удивляешься, почему тебе не рады, неблагодарный! Когда ты в последний раз приезжал домой трезвым? — Я бы приезжал трезвым, если бы меня ждали! А вы родного сына просите не приезжать к вам! — вновь заорал он, брызжа слюной. — Так приезжай хоть раз как нормальный человек! Веди себя достойно, чтобы тебе были рады. Оглянись, посмотри, что ты наделал! Якумо посмотрел по сторонам и фыркнул. Несколько секунд он стоял неподвижно, слабо качаясь из стороны в сторону, затем презрительно усмехнулся. — Я приехал не к вам, а к другу на день рождения. Хоть кто-то мне тут рад. — Это ты думаешь, что они тебе рады, — ответила Чие, разглядывая его внешний вид. — Но ты понятия не имеешь, что люди болтают у тебя за спиной. Якумо снова покачнулся и облокотился о стену. Его внешний вид оставлял желать лучшего: рукав куртки был порван подмышкой, и из него сыпался пух, на сером свитере виднелись следы засохшей рвоты, один ботинок он где-то потерял и ходил в мокром носке, а брюки были словно изваяны в грязи. С его руки, которой он недавно выбил стекло, на снег капала кровь, а глаза были недоверчиво и опасно прищурены, словно он готовился разбить еще пару стекол или подраться с родным отцом. — Где мой сын? — вдруг спросил он, остановив взгляд на Юи. — Нет его! — ответила Чие за невестку. — Он отправился к другу. — Так позовите его! — гаркнул Якумо приказным тоном, пнув помойное ведро у деревянного заборчика. — Я уеду, раз мне не рады, но заберу своего сына. Йоко, все это время подслушивавшая семейную ссору через дверь, приоткрыла ее и просунула наружу седую голову. Она редко вмешивалась в семейные конфликты, предпочитая оставаться посторонним наблюдателем, сейчас же ей показалось, что ситуация набирает неприятный оборот. Что Якумо сделает с бедным мальчиком, если заберет его? Бросит где-нибудь на полпути, как делал уже дважды. Йоко поскребла морщинистое лицо, вспомнив, как несколько лет назад некий мужчина привез пятилетнего Осаму, которого Якумо бросил в придорожной кафешке, а сам пропал на несколько дней вместе с двумя девицами, с которыми там же и познакомился. Протрезвев, он не посчитал нужным извиниться или даже справиться о том, как пятилетний мальчик вернулся домой. Юи в тот день повздорила с супругом, за что была сильно избита, и затем несколько дней была вынуждена прятать синяки под глазами за солнцезащитными очками и тональным кремом. Иногда Осаму задумывался, почему Юи терпит побои от этого человека и просто не уйдет от него? И спустя годы сам ответил на свой вопрос. Она была не нужна даже собственной матери. На жалобы дочери старуха безучастно говорила: «Кому ты нужна с ребенком? Терпи. Рано или поздно он перестанет тебя поколачивать». Но Якумо не переставал. Когда обессилевшая и избитая Юи звонила старшему брату с просьбой о помощи, тот заявлялся к ним в дом и с надменным видом читал Якумо нотации о том, как дурно он поступает с супругой. Интересно, понимал ли он, что этим поступком сам приставлял дуло к ее виску? Потому что стоило ему покинуть их дом, как Якумо давал волю ярости, которую сдерживал в его присутствии, и ломал бедной женщине несколько ребер, а иногда и челюсть. Конечно, поступок Морихиро, старшего брата Юи, можно было оправдать незнанием, однако Осаму убедился в его лицемерии, когда спустя несколько дней тот заявился к Юи на работу, чтобы приобрести препараты по ее рабочей скидке. Морихиро сновал по кабинету, заведя руки за спину, и глядел куда угодно, только не на огромный синяк под глазом сестры. — Якумо! — Йоко вышла во двор, поправляя засаленные рукава старого платья. Пожалуй, она была единственной в этом семействе, кто мог как-то повлиять на Якумо или успокоить его. Как и ожидалось, он тут же изменился в лице и широко заулыбался, увидев старуху. — Давно тебя не видела, милый. Как у тебя дела? — Йоко-сан! — он, шатаясь, подошел к ней и взял ее костлявые пятнистые руки в свои. — Не поверите, но вы единственная, кого я рад здесь видеть. Он крепко обнял ее и поцеловал в щеку грязными губами. Старуха похлопала его по спине и мягко отстранилась. — Я тебе тоже рада, — произнесла она, погладив его по грубой, покрасневшей от холода ладони. Резко поднялся ледяной ветер, и крупные снежинки закружились в воздухе. Йоко плотнее закуталась в шаль и улыбнулась, обнажив единственный зуб во рту. Хибики зло разглядывал учиненный сыном погром. Юи, такая хрупкая и миниатюрная, стояла возле навеса, дрожа от холода. Ее глаза тревожно метались, будто подавая Осаму безмолвный сигнал, чтобы он оставался в укрытии. Если удастся заболтать Якумо, возможно, он и забудет о своих планах. О чем думала Чие, трудно было сказать. Ее лицо, как обычно, было непроницаемо. — Только скажи мне, зачем ты устроил здесь погром? Разве так должен сын появляться перед родителями? Якумо пошатнулся, едва не упав на спину, но вовремя схватился за виноградную лозу и скорчил страдальческую гримасу. — Я так поступаю, потому что все меня ненавидят, — сказал он, махнув рукой. — Думаете, я хочу быть таким? Но что мне еще остается? Только злиться! — он присел на скамью, покрытую толстым слоем снега, и разрыдался. — Меня здесь ни во что не ставят! Как это, Йоко-сан… родная мать говорит моей жене не приезжать вместе со мной. Дазай, наблюдавший за отцом через окно веранды, поморщился от отвращения. Он ни на секунду не поверил его слезам. Якумо любил потеотральничать, бить себя в грудь, сокрушаясь из-за своей нелегкой судьбы, а затем, когда ему надоедало, снова превращаться в монстра, коим он и являлся. — Если так, почему бы тебе хоть раз не приехать к родителям трезвым? — спросила Йоко, прикрываясь шалью от ветра. Птицы над головой громко щебетали и перепрыгивали с одной виноградной лозы на другую, из-за чего снег охапками падал на землю. С улицы доносился натужный рев двигателя — автомобиль, увязший в снегу, тщетно пытался выбраться из сугроба. Несколько мужчин помогали толкать машину, но лишь сами скользили вниз по обледеневшей дороге. Тут раздался голос Ивакуры, советовавшего посыпать пепла под колеса. Дазай протер покрытое инеем стекло ладонью, но за кустами роз, деревьями и широкими виноградными лозами не сумел разглядеть ни дорогу, ни машину, тщетно пытающуюся сдвинуться с места. Впрочем, он и так мог представить эту картину. Машины на этой дороге застревали почти каждый день. А еще он был убежден, что за воротами стоит орава детей, подслушивающих крики его отца. Потешил всю улицу и дал пищу для слухов еще на месяц. А если они дойдут до Мариямы, та уж точно приукрасит ее и посыплет сверху красочными деталями. Якумо тем временем, вдоволь «наплакавшись», резко поднялся со скамейки и бросился к Юи. Взгляд у него был дикий, опасный. — Говори, где мой сын! — закричал он, схватив ее за горло. Юи, издав хриплый звук, принялись колотить его по руке и брыкаться. Чие и Хибики в ужасе бросились к невестке, пожалуй, впервые за много лет наконец увидев, на какую жесткость был способен их сын. Осаму, увидев, как мать корчится в руках этого тирана, не раздумывая выбежал во двор. — Не трогай ее! — закричал он, пихнув отца со всей силы. Тот, слегка пошатнувшись, бросил на него сначала недоуменный, а затем саркастичный взгляд и грубо отшвырнул Юи. Она упала на землю и зашлась в громком кашле. Чие подбежала к ней, но Дазай не успел оглядеться, как у самого земля ушла из-под ног. Якумо схватил его за шкирку и грубо встряхнул. — Мелкий ублюдок, — усмехнулся он, разглядывая его с презрением в глазах. — Бросаешься на собственного отца? Все-таки стоило вытереть тебя о простыню, а не кончать в твою мамашу. — Боже… — Юи закрыла лицо руками и горько зарыдала. — Отпусти мальчика, Якумо! — гаркнул Хибики, пытаясь забрать у него внука. Однако тот толкнул старика, отчего он оступился и едва не упал, поскользнувшись на льду. — Отпусти! — брыкаясь закричал Осаму. Якумо сильнее встряхнул его, словно куклу, и занес руку для удара, но тут за его спиной раздался голос. — Что здесь происходит? На пороге стоял Огай, не сводя с Якумо ледяного взгляда. Чуть позади топтался Чуя, мертвенно бледный, напуганный, крепко сжимая руку отца.

***

Часто наблюдаю, с какой тоской и надеждой она его ждет, заглядывает в телефон каждую минуту и печально вздыхает, и мне хочется сказать ей, что она полюбила не того человека.

Но разве могу я дурно отзываться о лучшем друге, каким бы плохим он ни был для других?

О. Дазай

По телевизору крутили любимое шоу Чуи. Он смотрел очень внимательно, слегка подавшись вперед, и тем не менее не понимал ни слова. В зале витала тихая напряженная атмосфера, слышно было, как потрескивают дрова в камине и тикают часы на стене. Нанако молча вязала носки, слегка покачиваясь в кресле, Юи сидела на диване, нервно комкая рукава белого кардигана, который набросила на ее плечи Кое. Она медленно поглаживала ее по спине, печальными глазами глядя на супруга. Огай сидел на самом краю дивана и смотрел в окно, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. — Юи, если тебе нужна помощь с разводом, можешь положиться на меня, — тихо произнес он. Юи вздрогнула и медленно покачала головой. — Я не могу, — немного помедлив, ответила она. Осаму, сидящий на полу перед телевизором, впился пальцами в горячий стакан, который держал в руках. Чуя бросил на него виноватый взгляд и отвернулся. Увидев скопление любопытных детей у ворот Дазаев, он подошел узнать в чем дело, а услышав мерзкие слова, брошенные Якумо, и крики Осаму, что есть мочи бросился домой и привел отца. Он всегда знал, что у него не самая благополучная семья, но не думал, что все настолько плохо. Даже спустя два часа его все еще трясло от увиденного. — Мне некуда пойти после развода. — А как же твои родители и братья? — спросила Кое, подливая кипятка в ее чай. — Они ясно дали понять, что не рады мне, — произнесла Юи, незаметно вытирая красные от слез глаза. — Я помогу тебе с жильем и работой, — сказал Огай. — Только дай согласие, и мы все устроим. Юи нервно заерзала на месте. Уставший, загнанный взгляд метался от одного лица к другому. Кое погладила ее по спине и подбадривающе улыбнулась. — Первый шаг сделать всегда тяжело, но ты должна решиться. Иначе это никогда не закончится. Несколько минут стояла тишина, а затем Юи тихо вздохнула и поставила стакан с недопитым чаем на стол. — Я не могу… У Осаму должен быть отец. — Мне не нужен такой отец! — вскрикнул Дазай, зло вскочив с места и едва не расплескав чай на колени. — Он чуть не задушил тебя! — Редкий случай, когда ребенок умнее взрослого, — усмехнулась Нанако, покачнувшись в кресле. — Мама! — стыдливо воскликнула Кое. Огай снял очки и утомленно потер переносицу. — Чуя, возьми побольше закусок и поднимись с Осаму к себе в комнату. Поиграйте во что-нибудь. Накахара поднялся, неловко приглаживая бордовые брюки, и посмотрел на друга. Тот без слов поставил чашку на стол и вышел, прежде чем Чуя успел что-либо сказать. Он знал, что взрослые хотят поговорить наедине. Знал, что, несмотря на все попытки Огая и Кое уговорить ее подать на развод, она откажется. Знал, что этот разговор не имеет смысла, так как Юи никогда не хватит смелости изменить свою жизнь. Она выбрала бездействие и роль жертвы. Ведь сыну нужен отец. И неважно какой.

***

На второй этаж они поднимались в тишине. Чуя шел впереди, напряженно потирая большим пальцем вспотевшую ладонь. В голове крутилась тысяча слов, но все они казались ему неподходящими сейчас. Увидев своими глазами то, о чем прежде только слышал, он все еще находился в сильном смятении. Прячась за спиной отца, он с ужасом наблюдал, как другой, такой же отец, яростно трясет свое дитя, словно желая убить его. Подобное просто-напросто не укладывалось в его понимании мира. За все девять лет жизни ни Кое, ни Огай ни разу не подняли на него руку. Когда он ошибался, ему терпеливо указывали на ошибки. Когда он был не прав, капризничал или даже грубил, ни один из них не терял самообладания, предпочитая крикам конструктивную беседу. В редких случаях Огай прибегал к наказанию. Которое, впрочем, и наказанием-то назвать было тяжело. Лишь Нанако порой могла огреть его прутиком по заднице, когда он пугал кур-наседок или пытался залезть быку на спину. Добравшись до своей комнаты, он отворил дверь и отошел в сторону, пропуская Осаму. Тот оторвал глаза от пола, огляделся и вошел в комнату. Вид у него был угрюмый и усталый. Чуя прочистил горло и заговорил: — Хочешь… полежать, отдохнуть? Или, может… поиграем во что-нибудь? Дазай присел на край кровати и пожал плечами. — Ты что, жалеешь меня? — спросил он с полуулыбкой, разглядывая экран включенного компьютера. На столе Чуи небрежно лежали учебники, словари, разноцветные маркеры и наушники поверх книг. К монитору был приклеен желтый стикер с датой и временем следующего урока английского языка. Накахара смущенно переступил с ноги на ногу, чувствуя себя некомфортно в собственной комнате. — Нет, с чего бы? — ответил он, однако тон его голоса говорил об обратном. — Врешь, — фыркнул Дазай. — Не надо так делать. — Делать, что? — Смотреть на меня… так. Этот взгляд я ненавижу больше всего. Чуя присел на кровать, исподлобья разглядывая друга, все еще стоящего у порога его комнаты. В какой-то момент ему показалось, словно между ними пробежала черная кошка. Почему он злится? Из-за того, что он привел отца, не позволил Якумо задушить Юи и поднять руку на стариков? Это так принято выражать благодарность? — А что ты предлагаешь? Вести себя, словно ничего не случилось? Моему лучшему другу чуть шею не сломали у меня на глазах! И я должен делать вид, что это в порядке вещей? Предложить тебе сыграть пару раундов в шахматы или го? Может, для тебя это нормально, а для меня нет! Осаму удивленно уставился на друга. Он только заметил, как дрожат его руки и странно звучит голос. Вероятно, он и правда сильно перепугался. Дазай и не подумал, как, должно быть, все это выглядело в глазах Накахары, не привыкшего к подобным «спектаклям». Он оттолкнулся от стены, присел на кровать и мягко сжал теплую, слегка влажную накахаровскую ладонь. — Я испугался… — тихо произнес Чуя. — Увидел, как он трясет тебя и… Ты как-то сказал мне, что уже привык к этому. Но это ненормально, Осаму. К такому невозможно привыкнуть. — Другого выбора у меня нет. — Есть! Если твоя мама примет предложение моего отца… Дазай улыбнулся. — Не примет. — Откуда тебе знать? — Она никогда на это не пойдет, — ответил он и замолчал, услышав шаги за дверью. Раздался тихий стук, и в комнату вошла Кое. Увидев мальчишек, сидящих бок о бок на кровати, она печально улыбнулась и остановила на Дазае странный взгляд. — Осаму, милый, твоя мама уже уходит и просила позвать тебя. Чуя подбежал к матери и схватил ее за рукав кофты. — Как все прошло? Юи-сан разведется? — Нет, — ответила она, ласково погладив его по щеке. — Тогда давай оставим Осаму! Пусть живет с нами! Кое посмотрела на притихшего мальчишку, и ее сердце сжалось. Будь ее воля, она забрала бы этого несчастного ребенка не раздумывая, но у него была мать, не менее любящая. Как только мальчики вышли из гостиной, Юи озвучила настоящую причину, почему не может уйти от Якомо, и оттого на душе становилось еще тяжелее. Судьба у нее была незавидная. — Боюсь, это тоже невозможно. Он ведь не бездомный щенок. — Но… — Чуя посмотрел в глаза матери и сразу же замолчал. Он знал этот взгляд. Строгий и безмолвный. Спорить было бесполезно. Осаму тем временем поднялся, вежливо поклонился Кое и вышел. Чуя, глядя ему вслед, подумал о детях, которые в момент семейной ссоры Дазаев облепили железные ворота и металлическую сетку у палисадника, жадно слушая каждое слово и наблюдая так, словно перед ними устроили шоу цирк «Дю Солей». А виновником этого сборища был Наоки, который первым подкрался к воротам, услышав крики, а затем зазвал и своих дружков. Там же среди них теснилась и Хотару, правда, на ее лице не было привычного злорадства. Скорее… обеспокоенность? Чуя быстро отмел эту мысль. Кто-кто, а уж эта мелкая дрянь точно не будет беспокоиться о благополучии Осаму. К моменту возвращения Юи и Осаму домой Чие кое-как удалось уложить Якумо спать. Хибики стоял во дворе, с сигаретой во рту, с мрачным выражением лица разглядывая погром, учиненный сыном. Йоко сидела под навесом, негромко беседуя с Чие. Та суетилась на кухне, краем уха прислушиваясь к громкому храпу, доносящемуся из спальни Юи. — Он никогда таким не был, — прошептала Йоко, положив тощие руки на деревянный костыль. — Зря ты его отпустила учиться так далеко, Чие. Город его испортил. Сама знаешь, сколько там соблазнов и дурных людей. Ты правильно поступила, что вовремя велела Хаджиме вернуться домой. А то пошел бы по стопам старшего брата. — Город здесь ни при чем, Йоко-сан, — ответила Чие, пропуская свежее молоко через слои марли. — Если человек сам не хочет, никакие соблазны его не возьмут. — Ты права, Чие, ты права, — закивала Йоко. — Но у Якумо еще и работа такая, сама понимаешь. Каждый день может стать последним. А новости посмотришь, так ужас берет. Что в мире творится. Нелегко военным сейчас. Увидев Осаму и Юи, Чие на секунду застыла, затем взмахом руки велела обоим зайти под навес. Снаружи бушевала метель и снег порывами ветра заносило под крышу. Зимой печь на летней кухне никогда не топилась, а потому и находиться под навесом было холодновато. Первым зашел Осаму. Аккуратно поставив сапоги на обувницу, он присел возле Йоко, плотно прижав колени к груди. Юи бросила встревоженный взгляд на окно, откуда доносился храп, и выдохнула с облегчением. Пожалуй, не было звука приятнее для ушей этой несчастной женщины. — Я уложила его спать, — похвастала Чие, бросив грязную марлю в доильное ведро. Даже в такой ситуации она не упускала шанса похвалить себя. — Думаю, проспит до самого утра. — Спасибо, Чие-сан, — Юи подвернула рукава кофты, вытащила марлю из ведра и принялась стирать ее в раковине, залив из канистры ледяную воду. Осаму мелко дрожал от холода, но боялся зайти в дом, где находился его отец, пусть даже спящий. Хоть Чие и сказала, что Якумо проспит до утра, Дазай уже пару раз попадался на эту уловку. Он прикусил губу, вспомнив, как пару лет назад отец проснулся, проспав чуть больше получаса, а затем обнаженным бродил по комнате, шатаясь, справляя нужду на ходу и поочередно выкрикивая имя супруги и сына. — Юи… — Хибики придавил окурок ногой и прислонился к перегородке. — Ты прости меня, — произнес он, глядя на покрасневшие от холода руки невестки. — В прошлый раз я наговорил лишнего. А теперь своими глазами увидел, каким он стал человеком. Ни одна женщина не выдержала бы его дурной характер. Юи натянуто улыбнулась. Когда-то Якумо и правда был другим. Они учились в одном классе. Якумо учебу ненавидел и был школьным заводилой. Учителя ставили ему хорошие оценки за то, что он был негласным «старостой», который мог любому дать затрещину за баловство в отсутствие учителя. В свободное от учебы время он зарабатывал баллы иначе: ходил пасти чужой скот, собирать сено, строить дома и лепить кирпичи. За это его любили многие учителя. В последний учебный год он внезапно воспылал сильными чувствами к Юи, однако та каждый раз отвергала его ухаживания. Спустя еще два года Чие явилась в родительский дом Юи просить ее руки, но получила отказ. Якумо, по уши в нее влюбленный, поставил родителям условие, что не женится никогда, если это будет не Юи. В итоге на протяжении еще одного года Чие шесть раз ходила просить ее руки, и Юи наконец сломалась, боясь, что родители дадут добро другому женишку, с огромным носом и шепелявостью. Якумо был неплохим мужем все два года, что они жили в деревне, но после переезда в город все чаще начал выпивать с соседями и сослуживцами. Спустя еще пару месяцев он впервые поднял на нее руку. Может, если бы тогда Юи дала ему отпор, ее жизнь сложилась бы иначе? Впрочем, какой смысл гадать об этом сейчас?

***

Почти до самого утра он не смыкал глаз, сонно наблюдая, как догорают остатки дров в печи. Кумо, свернувшись в клубок, спал в дровнице. Чие, заболтавшись с Юи накануне вечером, забыла прогнать его, а Осаму намеренно умолчал. Ему нравилось, когда кот оставался в комнате на ночь. За окном медленно светало, куры нетерпеливо кудахтали в курятнике, уже топчась у двери. Петухи громко орали, забравшись на чердак в хлеву, и хлопали крыльями. Гуси, которых забыли загнать на ночь в птичник, уже сновали по двору, опрокидывая ведра, замершие бадьи с водой и прислоненные к стене хлева лопаты и вилы. Один из них упорно дергал старую куртку, запиханную Хибики под дверь подвала. Услышав шевеление над головой, Осаму закрыл глаза и притворился спящим. Чие наспех оделась, распахнула окна, выскребла золу из печи и ушла, что-то бормоча под нос. Спустя пару минут проснулся и Хибики. Какое-то время он сидел на диване, разглядывая спящего на матрасе внука, а затем, неторопливо одевшись, вышел. Как только дверь за ним закрылась, Осаму сбросил одеяло и уставился в потолок. Время на часах перевалило за пять утра. Обычно Чие безжалостно будила его в это время, но, когда приезжала Юи, оставляла его спать сколько душе заблагорассудится. Осаму любил поспать по утрам, но именно в такие моменты обострялось его чувство вины. Он прекрасно понимал, что это не проявление заботы, а временная поблажка до отъезда матери. Он приподнялся, опираясь на руку, и настороженно застыл, прислушиваясь к звукам в коридоре. Храпа отца не было слышно. Он то ли проснулся, то ли вот-вот откроет глаза. Дазай вскочил с матраса, схватил брошенную под стол одежду и начал быстро одеваться. Впервые за столько лет он с такой скоростью и силой свернул неподъемный матрас, сложил простыню, одеяло и запихал все в глубокую нишу в стене. Поправив вычурные зеленые шторы, он спрыгнул с дивана и собирался было выскочить в коридор, но, едва приоткрыв дверь, испуганно подпрыгнул на месте и замер, побледнев. По ту сторону стоял Якумо. Заспанный, опухший и с огромными мешками под глазами. Увидев отца, Осаму отошел в сторону, пропуская его. — Бабушка с дедушкой уже проснулись? — спросил он хриплым голосом. — Да, — ответил Дазай, уткнувшись глазами в пол. Якумо вошел и, оглядевшись вокруг, прикрыл за собой дверь. — Куда вы вчера ушли с Юи? — спросил он, разглядывая комнату. — Мы были у Нанако-сан. — И что обсуждали? — Не знаю, — солгал он, чувствуя, как мурашки бегут по спине от страха. — Нас с Чуей попросили выйти. — О-о… — протянул Якумо. — Тогда еще кое-что. Широким взмахом руки он отвесил сыну грубую пощечину, от которой тот упал, не устояв на ногах. — Еще раз посмеешь перечить мне, и одной пощечиной не обойдешься. Якумо опустил руки в карманы брюк, еще раз обвел глазами комнату и вышел, тихо насвистывая. Осаму неподвижно сидел на полу, провожая пустым взглядом отдаляющуюся спину отца. Кумо, проснувшись, подошел к нему, начал тереться о штанину и урчать. — Ты проголодался? — Дазай вытер о плечо непроизвольно выступившие на глазах слезы и поднялся. — Давай поищем для тебя немного еды.