Отрочество. Взросление. Любовь

***

Погода в деревне в начале зимы выдалась на редкость промозглой и неуютной. Серое небо, словно прохудившийся зонтик, беспрестанно сочилось мелким противным дождиком, который к ночи превращался в ледяную изморось. Густой туман ближе к вечеру плотно окутывал дома и дороги, что человеку было не пройти. Деревенские улицы превратились в настоящие болота — ни проехать, ни пройти. Колеи, наполненные мутной водой, блестели в тусклом свете фонарей, а под ногами чавкала раскисшая глина, намертво прилипая к сапогам. Даже собаки, обычно бойкие и шумные, попрятались по дворам, скуля от сырости и холода. Старики, собравшиеся у магазинчика Бома, качали головами и приговаривали, что такого бесснежья не припомнят и за семьдесят лет. Птицы, обычно щебечущие в ветвях, притихли и нахохлились, выискивая остатки корма в старых заброшенных кормушках. Лишь вороны, как всегда, горланили на голых деревьях, да ветер посвистывал в проводах. По утрам, когда первые робкие лучи солнца пытались пробиться сквозь свинцовые облака, на оконных рамах появлялись причудливые узоры изморози. Дазай уныло водил по ним пальцем, с тоской раздумывая о том, как вновь придется выходить на улицу, на этот мороз, топать по грязи, едва переставляя ноги, прятаться под обычным пакетом от моросящего дождя, тащить с собой сменную обувь, стоять в очередях у школьного крыльца, чтобы сменить грязные сапоги на тапки, а затем полдня скучающе таращиться в окно. — Осаму! — закричала Чие. И Дазай, нехотя спрыгнув с дивана, спустился на летнюю кухню. Как он и думал, старуха уже лежала на своей излюбленной кровати, накрывшись старенькой вязаной жилеткой. Хибики стоял во дворе, разглядывая палисадник, покрытый тоненьким слоем снега. Разноцветный деревянный заборчик вокруг него стоял криво, словно кто-то неудачно перешагнул через него, а частые дожди почти смыли с них всю краску. — Ешь и иди скорее в школу. Почему ты никогда не собираешься вовремя? — запричитала она, не открывая глаз. Дазай молча налил себе молока и сел за стол, наблюдая через маленькое окошко за детьми, идущими в школу. Кто-то шел медленно, неторопливо, хватаясь за фонарные столбы и друг за друга, боясь поскользнуться на сколькой грязи, другие же, напротив, широко распластав руки, бесстрашно скользили на сапогах вперед, давя горделивые улыбки. Дазай был из тех, кто всегда шел медленно и аккуратно, боясь испачкаться или упасть. В катании по грязи он не видел смысла, да и не понимал тех, кому нравятся бесполезные риски. Всего разок не удержишься на ногах, и придется топать обратно домой либо сидеть весь день на уроках в грязной одежде, получая от всех насмешки. — Я пошел. — Не задерживайся после школы. — Хорошо, — сухо бросил Дазай. Все еще сонный и с отпечатком одеяла на щеке, он натянул бледно-зеленую куртку, закинул сумку на правое плечо и слегка толкнул низенькую дверцу. Курица, сновавшая рядом, испуганно подскочила и запрыгнула на виноградную лозу. Дазай засунул ногу в черный резиновый сапог, затем вторую и вышел во двор, поправляя лямки портфеля. Хибики посмотрел на него, бросил бычок на землю и придавил ногой. — Уходишь? — Да. Старик отвернулся и вновь задумчиво уставился на палисадник. «Вот и поговорили», — с горечью подумал Дазай, отводя взгляд. В последнее время он все чаще замечал, как редко взрослые общаются с ним просто так, без какой-либо надобности. Все разговоры сводились к коротким указаниям: что-то спросить, что-то поручить, отправить в магазин за покупками. Ни Хибики, ни Чие никогда не проявляли интереса к его школьным делам. Их не волновало, какие новые знания он получил, сколько друзей успел завести или что интересного произошло за день. Даже простые вопросы о его самочувствии и настроении были редкостью. Особенно больно было слушать, как Чуя с гордостью рассказывал о своих долгих беседах с отцом. Как непринужденно и свободно они обсуждают самые разные темы, без тени стеснения или напряжения. Как отец внимательно слушает его, задает вопросы и искренне интересуется всем, что происходит в его жизни. «Может, в прошлой жизни я был плохим человеком? — подумал Дазай, выходя за ворота. — Ведь не может все быть так плохо? Не могут два человека жить настолько по-разному». Он остановился и высоко задрал голову. Мелкие капли дождя мигом облепили его лицо. Он тряхнул головой, просунул пальцы под лямки портфеля и медленно зашагал в сторону школы. Дорога впереди была опасная, склонистая. Достаточно было оступиться всего единожды, чтобы, потеряв равновесие, оказаться в грязи. После сильных ливней дороги немного очищались, обнажая старый щебень, которым пару месяцев назад засыпали проезжую часть. Но стоило начаться мелкому дождю, как тут же образовывалась вязкая илистая грязь, к которой прилипала обувь, да так сильно, что порой без усилия было не отодрать. Цепляясь за сетчатый металлический забор Накахар, возведенный вокруг небольшого сада, Дазай, прикусив кончик языка, начал медленно спускаться. Со стороны родника уже доносились женские голоса и смех. Кики, держа в каждой руке по ведру, переполненному замоченной одеждой, от которой поднимался пар, торопливо шла на родник, неловко переставляя ноги в огромных мужских сапогах. Несколько раз она опасно покачивалась и широко расставляла руки, пытаясь удержать равновесие. От родника, вниз по холмику, и вдоль дороги лежал длинный черный шланг, который кто-то снова нагло бросил посреди ночи, чтобы откачивать воду. Странно, что никто из уже собравшихся на роднике не поднял из-за этого шумиху. Дазай тем временем спустился до дома Шимы и выдохнул с облегчением: дальше дорога была ровнее. Но едва сделав пару шагов, он замедлился, увидев впереди самого Шиму, Наоки, Хотару и Макото. Дазай посмотрел назад, подумывая о том, чтобы вернуться и обойти путь через кладбище. Только вот в дождливую погоду по этой рыхлой земле пройти было еще тяжелее. Принять решение Осаму не успел, так как его увидел Макото и помахал рукой. Теперь поворачивать назад было глупо и смешно, словно он чего-то испугался и бежит от них. Вот уж нет! Впрочем, у Дазая были причины избегать встречи с этими людьми. После того, как Наоки и все остальные стали свидетелями неподобающего поведения его отца, Дазай стал объектом постоянных насмешек, издевательств и злорадных сплетен. И главным зачинщиком этих насмешек был Наоки. С того дня прошло почти четыре недели, но как только все начинали забывать о случившемся, Наоки вновь и вновь поднимал его на смех, освежая в памяти остальных тот злополучный день. Дазай нехотя подошел к компании, собравшейся недалеко от дома Шимы, и поздоровался. Макото неловко улыбнулся и отвел взгляд. Шима же, напротив, ехидно переглядывался с Наоки. Вероятно, после той истории с браслетом он точил на него зуб. Хотару молчала, а на ее лице, к удивлению, не было никого злорадства. — Вы кого-то ждете? — спросил Дазай. — Увидели, как ты идешь и решили подождать, — ответила Хотару. Макото первым развернулся и пошел вниз вдоль дороги, и остальные последовали за ним. Какое-то время молчали, изредка переглядываясь, а затем у поворота раздался шум: приближалась машина. Все четверо прижались к забору, чтобы их не обдало грязью, но в секунду, когда белая Хонда оказалась на одном уровне с ними, Шима толкнул Дазая вперед. Тот испуганно ахнул, но не успел вовремя отскочить назад. Капли грязи полетели на его темно-синие брюки и зеленую куртку. Мальчики захохотали, кроме Хотару и Макото. У Хотару на лице был гнев, у Макото неловкость. — Эй, что за хрень? — спросил Дазай, отряхивая руки от грязной воды. — Зачем ты это сделал? Шима непринужденно пожал плечами. — Прости-прости, — улыбнулся он. — Это была шутка. Я думал, ты успеешь отскочить. — Вообще не смешно, — буркнул в ответ Дазай. — Не расстраивайся, — сказала Хотару. — У школы есть водоем, там все очистим. — Ладно… — бросил Дазай, расстроенно разглядывая свой внешний вид. Через минуту они возобновили путь в школу. Наоки переглянулся с Шимой, кашлянул, привлекая к себе внимание, и произнес: — Или можешь вытереть грязь о простыню. — Это уже чересчур… — прошептал Макото. Хотару покраснела, а Ноаки и Шима громко расхохотались. Дазай замер, словно получив сильнейшую оплеуху. И дураку было ясно, что Наоки имел в виду слова его отца: «Все-таки стоило вытереть тебя о простыню, а не кончать в твою мамашу». Дазай опустил голову, сжимая и разжимая кулаки. Четыре недели. Четыре чертовы недели он терпел издевательства Наоки. Чие всегда говорила ему не поднимать на других руку и ни с кем не конфликтовать, потому что не хотела видеть разъяренных родителей у своих ворот и выслушивать их крики. А что насчет этого? Неужели он снова должен проглотить обиду в угоду другим? И сколько это будет продолжаться? Дазай исподлобья посмотрел на Наоки. Тот продолжал смеяться, ничуть не раскаиваясь из-за сказанного. Напротив, от вида понурого Дазая он получал неподдельное удовольствие. Но внезапно Дазай стянул сумку с плеч и, схватив ее за один ремешок, замахнувшись, ударил ей Наоки по голове. Тот отшатнулся, резко перестав улыбаться. — Что ты сейчас сказал? — прошипел он, бросив сумку на обочину дороги. — Повтори-ка еще раз. Наоки, смахнув с лица капли дождя, скривил губы в кривой ухмылке. — Я сказал, что ты безродный нищий отброс. И такого, как ты, следовало вытереть о простыню. И в тот момент все слова Чие, Хибики, предостережения и здравый смысл покинули разум Дазая, оставив одно огромное красное пятно в голове. Он подлетел к Наоки и ударил его кулаком в лицо. Завязалась драка. Хотару вскрикнула и испуганно отступила на пару шагов назад. Макото и Шима застыли с открытыми ртами. Шима считал Дазая мальчиком для битья и слабаком, а Макото принимал его за пассивного и отстраненного парнишку, который вечно витает где-то в облаках. И каково было удивление обоих, когда тот самый Осаму Дазай, «слабак» и «парень, вечно витающий в облаках», повалил Наоки на землю и начал яростно колотить его, не давая тому даже шанса защититься руками. Лицо Дазая выглядело иначе. Не было той спокойной дружелюбной маски, это был настоящий монстр с горящими от гнева глазами. Он не сдерживал силы, не думал, что будет потом, в его голове, в его разуме, сознании была лишь одна мысль — убить. — Осаму, хватит! — закричала Хотару, увидев кровь на лице Наоки. — Повтори еще раз! — крикнул Дазай, схватив Наоки за волосы одной рукой, а второй продолжая яростно наносить удары. — Сын шлюхи решил, что он чем-то лучше меня?! Гребаный отброс! Я убью тебя! — Осаму! — Макото, увидев, что ситуация набирает неприятные обороты, поспешил вмешаться. — Он же просто пошутил. Хватит! Наоки тем временем нашел в себе силы сбросить Дазая, и оба покатились вниз по дороге, нанося друг другу удары. Их лица, волосы и одежда были полностью перепачканы грязью. Вокруг стали собираться зеваки, идущие в школу. Но никто и не думал их разнимать. Напротив, они глядели во все глаза, желая, чтобы эта драка никогда не заканчивалась. В какой-то миг Дазай снова подмял Наоки под себя и, схватив лежащий рядом небольшой булыжник, занес его высоко над головой Наоки. — Осаму-у, не-е-ет! — взвизгнула Хотару. Но Дазай не слышал никого. Ему было все равно, что станет с ним потом, что станет с Наоки. Он хотел размозжить голову этому ублюдку. Но внезапно кто-то обхватил его поперек талии и грубо дернул назад, а тяжесть в руках резко пропала. Он повернулся и увидел Макото, испуганно прижимавшего обеими руками булыжник к груди. Позади стоял Чуя, изо всех сил прижимая его к себе. — Успокойся, Осаму, — произнес Накахара. — Если не хочешь сделать хуже! — Чуя… — прошептал Дазай, затем медленно посмотрел вокруг. Наоки, весь в крови и со сломанным носом, лежал на земле, корчась от боли. Вокруг собрались дети и подростки, воодушевленно обсуждая драку. Хотару вытирала мокрые от слез глаза, а Шима, бледный как полотно, продолжал прижиматься спиной к забору. Наоки пошатываясь поднялся, высморкался кровью и тут же скривился от боли. — Я расскажу отцу, как ты на меня набросился. Посмотрим, сколько твоим нищим старикам придется заплатить за мое лечение. — Расскажешь отцу? — засмеялся Дазай, потирая ободранную о щебень скулу. — Перед этим одолжи у Хотару ее сережки и платье. — Что ты, блять, сказал?! — Наоки замахнулся, собираясь ударить его, но чья-то взрослая рука схватила его за запястье. Все четверо повернули головы и увидели Ивакуру Асо, стоявшего позади, с фирменным пакетиком из магазинчика Бома. — Услышали бы ваши родители, какая непристойная речь слетает с ваших губ. Чуя, увидев Асо, напрягся. Если еще минуту назад был хоть какой-то шанс замять эту драку, то вмешательство взрослого все испортило. Наверняка не пройдет и пары часов, как он всем растрезвонит, что здесь произошло. — Наоки, верно? — спросил Ивакура. — Бери свой портфель и идти домой. А лучше покажись врачу, — вскоре он перевел взгляд на Дазая, который все еще полными ненавистью глазами смотрел на Наоки. Отпусти его Накахара прямо сейчас, и он бы точно снова бросился на него. — А ты пойдешь со мной. Ивакура схватил Дазая за шкирку, словно котенка, поднял его портфель, валяющийся в грязи, и направился к своему дому. — Ивакура-сан! — окликнул его Чуя. — Не переживай, — ответил Асо, крепче схватив за воротник брыкающегося Дазая. — Я приведу его в порядок и отправлю в школу. Проходя мимо небольшой группы подростков, он остановился, хмуро всматриваясь в их лица. Те принялись смущенно почесывать головы и пристыженно отводить глаза. Вместо того, чтобы разнять дерущихся детей, они наблюдали за дракой, громко присвистывая и своими восклицаниями поощряя происходящее. Ивакура в который раз задумался о том, насколько разительно отличаются городские дети от деревенских. Первые казались ему более рассудительными, воспитанными и, в конечном счете, соблюдающими определенные нравственные нормы. Вторые же, напротив, не имели ни малейшего представления о приличии и умении держать себя в руках, не были способны к самоконтролю, не делали отличия между мальчиками и девочками, и в случае словесной перепалки без угрызений совести могли и «слабый пол» вызвать на драку. Местные учителя совершенно не проявляли интереса к обучению детей. С потухшими глазами они появлялись в школе, формально отсиживали положенное время и спешили домой, не заботясь о качестве преподавания. Родители, подобно учителям, оставались равнодушными к успеваемости и поведению своих отпрысков. В деревне дети воспринимались исключительно как рабочая сила. Зачем им лишние знания? Чуя все это время молча наблюдал за отдаляющимися фигурами Дазая и Ивакуры. Прежде он встречался с ним всего один раз, когда вместе с отцом пребывал в гостях у его давнего друга. Впечатления о нем сложились неоднозначные. Он показался Накахаре спесивым, надменным и горделивым. Деревенских он ставил ниже себя, так как был выпускником престижного Токийского университета, куда не каждый мог поступить, даже занимаясь днями и ночами напролет. Когда он слышал деревенский диалект, его лицо непроизвольно кривилось, будто он с трудом удерживался от того, чтобы не поправить собеседника. Таким человеком считал Чуя Ивакуру Асо, и на душе у него было тревожно. Зеваки тем временем начали расходиться, бурно обсуждая увиденное. Макото и Хотару пошли в школу вместе, а Шима неуверенно плелся позади них. С того дня, как Хотару потеряла браслет, он старался избегать ее компании, уверенный, что Осаму все-таки проболтался. И потому, сблизившись с Наоки и очерняя Дазая за спиной, он пытался выставить его в дурном свете на случай, если всплывет история о его воровстве. Тогда он уверенно смог бы ответить, что его оклеветали, и все непременно приняли бы его сторону. Чуя подошел к фонарному столбу, под которым оставил свою канистру, и собирался наконец дойти до родника и набрать воды, но тут до ушей донеслись слова Наоки, злобно стряхивающего липкую грязь со своей одежды и волос. — Чертов нищеброд! Я это просто так не оставлю! — фыркнул он, скатывая грязь на ладонях в комок. — Эй, ты! — громко позвал Чуя, и Наоки насторожился, увидев Накахару. После прошлого инцидента они ни разу не заговаривали, игнорируя существование друг друга. И когда Накахара окликнул его, Наоки почти уверился, что он хочет продолжения драки, чтобы отомстить за друга. — Чего тебе? — спросил он, стараясь вложить в эти слова как можно больше неприязни и отвращения. Чуя подошел к нему и встал напротив почти вплотную. — Значит, расскажешь все своему папаше? — Ха! — усмехнулся Наоки, держась за кровоточащий нос. — Еще как расскажу. А будешь лезть куда не надо, рыжий, так я и прошлую драку могу внезапно вспомнить. Чуя сдержанно улыбнулся. В его душе полыхал гнев. Он смотрел на нос Наоки и раздумывал, с какой бы радостью ударил по нему разок. Но как сказал его отец «драка — последний метод дипломатии». — Хорошо, — прошептал Чуя, покручивая пустую канистру на пальце. — Но как только ты все расскажешь, у меня вдруг появится острое желание нагрянуть к вам в гости с моим отцом. И вот тогда я с огромным удовольствием поведаю твоим близким, какими словами ты целый месяц дразнил Осаму. Твой папаша работает в городском совете, и я уверен, он не очень обрадуется услышанному. Ведь если правда всплывет наружу, люди захотят его отставки. Зачем в совете нужен такой человек, который даже собственного сына правильно воспитать не может? Так что… — Накахара вытащил носовой платок и приложил его к носу Наоки. Тот скривился от боли, когда накахаровские пальцы сжали его ноздри, — по пути домой хорошенько подумай, где и как ты получил эти раны и испачкал одежду. Он отстранился, посмотрел на небо и, скорчив кислую мину, ушел к роднику, неловко скользя ногами по грязи. Наоки долго смотрел ему вслед, съедаемый яростью и чувством безысходности. Будь это кто-нибудь другой, он без раздумий послал бы его. Но отец Накахары имел большое влияние как в деревне, так и в Йокогаме и вполне мог подпортить им жизнь. О любви Огая к сыну, знал, наверное, даже новорожденный. Так что слова Чуи отнюдь не были простым трепом. Наоки зарычал от собственного бессилия и зло пнул намокшего старого кота, медленно плетущегося вдоль забора.